В последнее время Гань Юэ, кажется, появляется в двести пятой комнате чаще, чем в собственной.

Бин Чуань, впрочем, после Нового года примерно с той же периодичностью возвращается в общежитие на пару-тройку часов позже обычного, что удивительно с его четко расписанным режимом дня, и держит направление, в котором пропадает, в величайшей тайне. А Ши Дин никаких возражений не имеет: одному ему, похоже, великолепно.

Гань Юэ не интересуется тем, что происходит с Бин Чуанем, и не обижается на Ши Дина. Он просто пользуется возможностью и все чаще спускается на этаж ниже, чтобы пройти два блока и повернуть в третий.

Тем более никто не против. Раньше, когда Фэй Чжао лежал в больнице и Лю Лэй бо́льшую часть дня проводил там, Гань Юэ с Хунь Ланом вдвоем пили чай, смотрели фильмы и готовились к сессии. Сейчас возможность делать все то же самое никуда не исчезла: братья Лю – Хунь Лан часто зовет их так, хоть фамилии и разные, – принимают Гань Юэ весьма тепло и порываются угощать тем, что передает их сестра.

Гань Юэ теперь не отказывается. Хунь Лан после того памятного разговора постепенно научил его не только отдавать, но и брать. Гань Юэ, наверное, очень не хватало понимания, что он может и должен полагаться на кого-то, кроме себя.

Осталось только научить самого Хунь Лана не изображать всесильного. Конечно, он заметно расслабляется в присутствии Гань Юэ, позволяет себе гораздо больше, чем с другими людьми, он более мягок, открыт и снимает свою ледяную самоуверенную маску, – но признать, что ему плохо, больно, холодно, жарко, грустно, все еще не может.

В основном как раз благодаря хождению «в гости» к Хунь Лану за три зимних месяца на Гань Юэ свалилось очень много информации.

В конце декабря он узнал, что за личностью Чэнчжэня предположительно может скрываться ректор, и это совершенно выбило его из колеи.

В начале января, спустя неделю после Нового года, еще и выяснилось, что Хунь Лан решил проверить Чэнчжэня. Гань Юэ тогда зашел в очередной раз в двести пятую. Хунь Лан возился с заваркой для чая, а телефон лежал на столе с непогашенным почему-то экраном. Гань Юэ не хотел ничего читать, но получилось почти как со скетчбуком: взгляд совершенно случайно упал на открытую переписку с крупными темно-лиловыми пузырями сообщений и зацепился за имя пользователя. А потом за слово «ректор».

Гань Юэ ощутил, как его опрокинуло в воду с плавающими в ней кусками льда. Ему действительно было с чем сравнивать – не самый приятный эпизод за два года армии. И в этой воображаемой воде он настолько захлебнулся, что даже не услышал, как Хунь Лан подошел к нему. И вздрогнул всем телом, когда плеча коснулась ладонь.

– А-Юэ? Ты в порядке? – В голосе Хунь Лана дрожало беспокойство. – Что-то случилось?

После сбивчивых объяснений лицо Хунь Лана приобрело такое выражение, словно Гань Юэ воткнул в него меч и провернул в ране. На горящий экран телефона Хунь Лан посмотрел с паникой, растерянностью и надломом, как если бы его предали. Гань Юэ всего за секунду, видя эти эмоции, пожалел о том, что вообще сказал что-то.

– Я хотел сообщить тебе потом, – наконец выдавил Хунь Лан после долгого молчания, – когда все получится. Прости, а-Юэ. Да, мы с Янь-гэ решили написать с просьбой отомстить ректору. И посмотреть на реакцию.

Все, на что хватило Гань Юэ, – замахать руками и выпалить, что Хунь Лану не за что извиняться. А потом, чтобы перевести тему хоть немного, Гань Юэ перескочил на свой отказ от предлагаемой миссии. Хунь Лан моментально просветлел, и взгляд его заметно смягчился. Он прошел к столу, взял телефон и, погасив экран, попросил рассказать немного подробнее.

«Дополнительное задание», на самом деле, и правда выглядело несложным. Но Гань Юэ попросту не мог смотреть на ужас в глазах Хунь Лана, поэтому решил все-таки отказаться – что и сделал за несколько часов до этой неприятной ситуации.

Ректор не выглядел недовольным. Скорее крайне удивленным. Возможно, из-за слов Хунь Лана у Гань Юэ началась легкая паранойя, но он стал отмечать во время разговора тревожные черты.

– Гань Юэ, какова причина твоего отказа? – спокойно спросил Мянь Шэнь, уперевшись подбородком в переплетенные пальцы. – Ты ведь изучил материалы, которые я тебе прислал, верно?

– Верно, – кивнул Гань Юэ. – Однако этот недостойный смеет напомнить, что его меридианы повреждены.

– Разве ты не хочешь реабилитироваться? – поинтересовался ректор.

– А если не реабилитируюсь, а сделаю только хуже, Мянь-лаоши? – парировал Гань Юэ. – Нет, пожалуй, пусть мои баллы останутся теми же.

Мянь Шэнь сощурился. Всего на мгновение – чтобы тут же прикрыть глаза и сокрушенно покачать головой. Его руки легли на стол, одна поверх другой. Правая поверх левой. Гань Юэ почему-то пробрало ознобом. Он никогда не зацепился бы вниманием, если бы не подозрения, которые заронил в его голову Хунь Лан.

Он прекрасно понимал, что это не поклон, что Мянь Шэнь имеет право так складывать руки на столе, как заблагорассудится[44]. Однако внутри все равно что-то мелко забилось.

– С каких же пор ты стал так низко оценивать себя, Гань Юэ? – произнес Мянь Шэнь, глядя прямо на него. Светлые глаза вдруг показались пустыми.

– Не низко, Мянь-лаоши, – осторожно возразил Гань Юэ. – Этот недостойный оценивает себя так, как полагается, и реалистично смотрит на собственные возможности.

Отпуская его, Мянь Шэнь выглядел разочарованным. Когда-то Гань Юэ катастрофически страшился хоть кого-нибудь разочаровать. Теперь ему, повзрослевшему и почти очистившему разум от этих установок, было до странного все равно.

В конечном итоге Гань Юэ согласился на то, чтобы проверить ректора таким способом, но при условии: в любой момент, когда что-то пойдет не так, Хунь Лан отзовет свою «заявку». И они принялись ждать ответа. Говорили, иногда он приходит почти сразу, а иногда спустя месяц или даже несколько – не угадаешь. Ждали не вдвоем – с Хэй Янем, тоже пострадавшим от Чэнчжэня.

«Не слишком ли много людей в университете пострадали от него?» – периодически невольно думал Гань Юэ.

Еще через пару дней он узнал и то, что Хэй Янь нашел Цин Е, которого отчислили после громкого разоблачения декана экономического факультета, и спрятал его. В общежитии. В их же комнате. Хунь Лан поделился этим после того, как прочитал несколько пришедших на телефон сообщений. Он оторвал взгляд от экрана со странным выражением лица, откинулся на спинку стула и низко, коротко засмеялся невпопад. А после закономерного вопроса рассказал все касательно Хэй Яня и Цин Е.

В ответ на все дальнейшие расспросы Хунь Лан лишь отмахивался: «А-Юэ, не думай об этом, они разберутся сами». Говорил, что ему все равно. Пришлось смириться и не пытаться лезть в жизнь людей, с которыми тем более едва знаком. Перед самим Хэй Янем, когда тот иногда появлялся на пороге двести пятой, Гань Юэ, разумеется, делал вид, будто ему ничего не известно.

Середина и конец января прошли без происшествий и очередных ошеломляющих событий. А вот в начале февраля, во время недельных каникул, которые они вдвоем с Хунь Ланом проводили в общежитии – потому что у одного ехать праздновать было не к кому, а у другого отсутствовало желание, хотя было к кому, – а Хэй Янь – с семьей в отдаленном от Сяньчэна селе, Гань Юэ все же решил тайком сходить к Цин Е. Ведь ему, наверное, было одиноко в пустой комнате.

Гань Юэ до сих пор представления не имеет, с чего вдруг в нем взыграла подобная сентиментальность.

Цин Е внезапному гостю и собеседнику обрадовался, хотя дверь долго не открывал и пришлось убеждать его, что опасаться нечего. Вопреки ожиданиям, он выглядел… счастливым? На лице не было признаков боли или горя. Разве что едва заметные, полустершиеся. Во время разговора Цин Е заверил, что вовсе не скучает: они с Хэй Янем переписываются, а в ночь на первое февраля даже говорили по видеосвязи и он общался с его родителями и сестренкой.

Еще Цин Е сказал, что оформил документы на получение наследства отца, что готовится к новому поступлению на следующий год по учебникам и пособиям, которыми поделился Хэй Янь, и что нашел несложную работу онлайн, чтобы потихоньку копить собственные деньги. Из разговора стало ясно, что он, в принципе, привык к вынужденному затворничеству: нельзя высовываться из блока и кому-то попадаться на глаза, иначе с Хэй Яня сдерут сотню шкур и, возможно, даже выселят из общежития.

– Юэ-гэ пришел, потому что беспокоился?

– Да, – не стал скрывать Гань Юэ. – У тебя погиб отец и отняли квартиру. Это ведь… тяжело.

– Ты от Янь-гэгэ знаешь про квартиру и про то, что я здесь? – предположил Цин Е. – Хотя нет, Янь-гэгэ предупредил бы меня, что есть человек, которому можно открывать.

– От а-Лана, – ответил Гань Юэ. И тут же поправился: – То есть Хунь Лана. Янь-ди не знает, что я в курсе.

– О. – Цин Е удивленно округлил глаза. – Точно, Янь-гэгэ говорил, что вы дружите. Я ничего ему не скажу, можешь не волноваться. – Он слегка улыбнулся. – В любом случае, хоть я тебя почти и не знаю, спасибо, что зашел. Как видишь, я в полном порядке. Можешь писать иногда, если хочешь.

Гань Юэ, отчаянно чувствуя подвох, но не понимая, где именно, потому что все слова вроде бы звучали вполне искренне, провел тогда у Цин Е еще пару часов, обменялся с ним контактами и ушел в странном расположении духа. С Хунь Ланом он этот визит не обсуждал, уверенный, что вести откуда-нибудь все равно донесут на хвостах случайные птицы. В течение февраля Гань Юэ и Цин Е еще несколько раз общались в мессенджере на какие-то отвлеченные темы.

Странно. Крайне странно. Хэй Янь сейчас ходит по лезвию ножа, держа в общежитии того, кому там находиться нельзя, хотя создает впечатление того, кому безразличны люди. Но Гань Юэ еще ни разу не встречал тех, кто подвергал бы себя риску ради человека, которого терпеть не может. К тому же Цин Е так легко отзывался о Хэй Яне…

В итоге Гань Юэ решил, что Хунь Лан прав. Они разберутся сами.

В двадцатых числах, после возвращения Фэй Чжао из больницы, Гань Юэ предложил объединить усилия по разоблачению Чэнчжэня, раз уж не только он пострадал от Исполнителя желаний. К тому же Фэй Чжао – ходячий генератор идей, и кома его ничуть не изменила. Хунь Лан согласился – и братья Лю были быстро введены в курс дела.

В середине февраля Чэнчжэнь наконец ответил. Хунь Лан и Фэй Чжао вдвоем придумали Исполнителю желаний для начала просьбу осуществить какое-нибудь маленькое покушение. Гань Юэ просто поставили перед фактом. Он пытался спорить, но переубедить их не смог. У этих двоих слишком много праведного гнева, и они слишком поверили, что Чэнчжэнем может оказаться ректор.

А Гань Юэ все еще не хочет думать, что это правда, но детали… так сходятся.

Когда наступает граница февраля и марта, Гань Юэ чувствует себя переполненным информацией. И в то же время в группе университета появляется запись про набор добровольцев-старшекурсников, которые помогали бы проводить летом ежегодный обход по выявлению заклинательских способностей у детей. Гань Юэ видит среди записавшихся Цзюй Си и Лай Чжи. И в сердце входит игла, которая давно уже висела напротив.

Его бывшие друзья. Дорогие – все еще дорогие – ему люди, с которыми он смеялся и плакал, делил комнату, еду и быт, радостные моменты и неудачи. Люди, которые всегда готовы были поддержать. Люди, которых он оттолкнул.

А ведь они почему-то все еще регулярно ищут с ним контакта и безрезультатно бьются в стеклянную стену, которую Гань Юэ построил с такой тщательностью. Особенно Цзюй Си. И это несмотря на то, как он их покинул и как вел себя прошедшие полгода. Его вылавливают, как рыбку, а он пытается ускользнуть, закрывает глаза, затыкает уши… Но быть слепым и глухим с каждым днем все сложнее.

И вот, спустя бесконечно долгое время, Гань Юэ наконец ощущает, что готов попробовать сделать шаг. Хунь Лану почему-то не нравится подобная идея, но, хмурясь, он соглашается, бросив фразу вроде «главное, чтобы тебе стало легче». Гань Юэ благодарен и надеется, что легче и правда станет.

Вечером двадцать восьмого февраля он приходит в триста пятую комнату с конфетами, которые они часто ели втроем. Застывает на пороге, когда дверь открывается, наблюдая крайне изумленные – нет, даже шокированные – лица. Сердце мерцает в груди, трепещет пойманной в банку бабочкой, и вся решимость стремительно тает, как почти весенний снег за окнами. Он не находит ничего лучше, как протянуть конфеты и, не контролируя язык, ляпнуть:

– Не хотите… поговорить?

Как ни удивительно, они говорят. В атмосфере дикой неловкости, устроившись кругом на подушках на полу и время от времени шурша фантиками от конфет. А потом бросая их прямо в коробку – этот жест первым повторяет Цзюй Си, и у Гань Юэ щемит сердце от того, насколько он знаком. Они всегда так делали.

На мгновение он ощущает себя в прошлом, почти дома. И сидят они как раньше, и конфеты такие же, и Цзюй Си все с тем же пучком, закрепленным карандашом, а Лай Чжи – с уложенным волосок к волоску хвостом и тонким корпусом электронной сигареты в руках. Только теперь оба непривычно серьезные и растерянные.

Это снова подкрепляет его решимость, и словам срываться с языка становится намного проще. Гань Юэ рассказывает обо всем, что случилось с того самого момента, как он получил сообщение от мамы, только опускает некоторые… детали. Например, что смерть родителей – его рук дело, а не тварей. И что именно из-за него Хунь Лан вынужден закрывать лоб, потому что он тоже приезжал в особняк.

Он просит у друзей прощения за то, что ранил их, и говорит спасибо за то, что они тогда за ним приехали. Приподнимает напульсники, чтобы показать незаживающие порезы. Прежде он открывал запястья только перед Хунь Ланом, и сердце колотится в горле, когда ткань не прячет надежно кожу и шрамы.

– Я так понимаю, это вы позвали Мянь-лаоши? – спрашивает Гань Юэ.

– Ну да, он с нами и приехал, – отвечает Цзюй Си. – Меридианы твои починить пытался, когда застал… в таком состоянии.

Гань Юэ на мгновение холодеет, но не подает виду. Он смутно помнит, что в мареве искажения, увидев лица своих друзей, посчитал их за монстров и именно поэтому поднял меч. И помнит невидимую силу, которая перед этим взялась из ниоткуда и пронзила его меридианы. Хо Чжэнь потом говорила, что они как будто повреждены и снаружи, от воздействия темной ци, и изнутри.

До нынешнего момента Гань Юэ думал, что Мянь Шэня там сначала не было, что он приехал позже. Выходит, это не так. Наверное, Гань Юэ был бы в курсе, если бы они с Хунь Ланом обсуждали прошлое иначе, кроме как короткими упоминаниями вскользь, но тот, по всей видимости, бережет его чувства. И теперь, после слов Цзюй Си, мелькает страшная догадка: что, если ректор и не пытался ничего «починить»?

– Знаешь, ты кажешься… совсем другим, – замечает вдруг Цзюй Си, опустив взгляд. – Я не понимал, как подступиться к тебе.

– Я и правда совсем другой, – кивает Гань Юэ. – И я боялся, что вы не сможете принять этот факт, потому что хотите видеть меня прежнего. Но уже поздно. Гань Юэ четырехлетней давности больше нет.

– Ты есть. Прежний или какой-то там «новый», – возражает Цзюй Си. И бросает очередной фантик – серебристо-красную бумажку, которую немилосердно долго сминал в пальцах почти в шарик. – Мы… ждали тебя.

– Почему ты не сказал нам, что жив? Не написал даже! – подает голос Лай Чжи, скрещивая руки на груди и разгрызая очередную конфету. – Это было довольно подло с твоей стороны. Мы переживали, вообще-то. Оплакивали тебя.

– Лай Чжи! – одергивает Цзюй Си.

– О нет, он… прав, – замечает Гань Юэ, примирительно вскинув ладони. – Хотя я скорее назвал бы это не подлостью, а трусостью. Я сбежал. Мне нужно было побыть там, где вас нет. В принципе нет никого, кого я знал прежде. А вернувшись, я не хотел восстанавливать старые связи, потому что считал себя… большим дураком, без которого вам будет лучше. Признаю, это было неправильно.

– А как же Хунь Лан? – вскидывается Лай Чжи.

– Его я – будете смеяться – не узнал. А когда узнал, было уже поздно.

Комнату плотной тканью накрывает тишина, слишком громкая, чтобы в ней можно было услышать чужие мысли в ответ. Лай Чжи поджимает губы, и Цзюй Си опускает ладонь ему на плечо. Судя по тому, как близко они сейчас сидят, их отношения, пока Гань Юэ отсутствовал, стали… более теплыми? Это отрадно видеть.

– Юэ-гэ, – произносит Лай Чжи. Его голос едва уловимо дрожит – как же странно подобное слышать. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.

И приходит очередь Лай Чжи говорить.

Гань Юэ уже знает, что все произошло из-за Чэнчжэня. До сих пор плохо верится, но, учитывая, как тот смог помочь Хо Ану достать яд и как подсказал одному из студентов заклинание, помешавшее Хэй Яню нормально сдать вступительные испытания… Гань Юэ больше не удивляется.

Он слушает сбивчивые, спотыкающиеся фразы, непривычно неловкие для Лай Чжи, речь которого обычно течет плавной, хоть иногда и отравленной рекой. Цзюй Си сжимает его плечо, пальцами чуть натянув ткань черной футболки, и Лай Чжи выталкивает из себя слова, пропитанные насквозь горечью и стыдом. Они тоже не удивляют. И не вызывают никаких эмоций, кроме боли, оттого что Лай Чжи так долго носил в себе абсолютно бесполезное чувство вины, которой на нем нет.

– Ты боишься, что я стану осуждать тебя? – мягко спрашивает Гань Юэ, когда Лай Чжи заканчивает.

– А разве не должен? – глухо спрашивает тот. Впервые поднимает голову – в темно-серых глазах что-то неумолимо идет трещинами, сквозь которые пробивается отчаянная надежда.

– А за что? – невозмутимо спрашивает Гань Юэ, пожав плечами. – Во-первых, это давно в прошлом и ты не виноват, потому что сам ничего не делал. Учитывая то, как относились ко мне люди… рано или поздно кто-то написал бы, это был лишь вопрос времени. Во-вторых, все, что случилось, было к лучшему.

– К лучшему?! – Цзюй Си смотрит на него, вытаращив глаза. Рука его вспархивает с плеча Лай Чжи, чтобы сжаться в кулак. – Ты серьезно? Что из этого вообще может быть к лучшему?

– Это опыт. – Гань Юэ горько улыбается. – Опыт, который научил меня слушать не только себя и не быть самонадеянным.

Цзюй Си, помедлив, вдруг протягивает руку вперед. Раскрытой ладонью вверх – их жест примирения, который Гань Юэ успел забыть. Лай Чжи повторяет движение за ним, и Гань Юэ, просияв, делает то же самое. Становится легко. В груди расслабляется узел, который сжимал ее так долго, что Гань Юэ потерял счет времени и, кажется, даже не замечал, как трудно дышать, пока снова не вдохнул свободно.

Гань Юэ изменился. Они все изменились. У него появился – фактически заново – Хунь Лан, с которым они теперь общаются гораздо больше, чем раньше. Он познал другую сторону жизни и никогда не взглянет на нее так, как смел делать это в наивной юности. А Цзюй Си и Лай Чжи, существовавшие без него, повзрослели и, похоже, сблизились.

Но, кажется, их снова трое.

– Знаете, касательно Чэнчжэня… Я думаю, вы должны знать, – осторожно сообщает Гань Юэ. – Мы считаем, что это Мянь Шэнь.

Сказать, что Цзюй Си и Лай Чжи едва не роняют на пол челюсти от такого заявления, – ничего не сказать. Они закономерно спрашивают, кто это «мы», и выражают довольно яростное намерение выяснить все с самого начала. Хунь Лан после уговоров Гань Юэ соглашается принять их обоих в маленькую, уже сформировавшуюся коалицию по выведению Чэнчжэня на чистую воду.

Спустя три дня после того, как пять человек плавно превращаются в семь, новости прямо с утра пестрят заголовками, что кто-то ночью поджег загородный домик, принадлежащий ректору. Пожар, подобно верховому, перекидывается на коридоры и аудитории. Очень скоро не остается ни единого человека, который бы не вплел свой голос в раскинувшуюся над Сяньчэном сеть слухов и домыслов.

На экранах в холле показывают короткое интервью с Мянь Шэнем. Гань Юэ не читает субтитры, полностью сосредоточиваясь на кадрах. Ректор смотрит в камеру, держа дежурное нейтральное выражение лица, никак не показывая, что случившееся как-то эмоционально пошатнуло его. Но в его глазах видна злорадная усмешка.

Гань Юэ все чаще начинает думать, нет ли у него паранойи.

Новости про пожар не вызывают в нем почти никаких чувств. Только странную пустоту. Как будто случилось что-то, что должно было потревожить гладь его души, но не потревожило. Ему неинтересны обсуждения, кто это мог сделать, ведь он прекрасно знает кто. И Мянь Шэнь никоим образом не пострадал, его там даже не было. Только потерял одну из своих многочисленных недвижимостей – и даже не самую важную.

Произошло то, что ничего не произошло. Буквально. Но коридоры тем не менее пылают, а Хунь Лан рвет и мечет. Он и так после отправленного сообщения был слегка на взводе, а теперь срывается окончательно. Когда они всемером собираются после пар, он ходит из стороны в сторону, щелкая пальцами.

Их небольшая коалиция едва помещается в комнате, не рассчитанной на такое количество человек. Фэй Чжао и Лю Лэй устраиваются на одной кровати, Хэй Янь, скрестив ноги, сидит на полу, а Цзюй Си и Лай Чжи достаются два стула. Гань Юэ забирает третий. Несмотря на то что вроде как целых две кровати остаются свободными, создается ощущение, будто место совершенно закончилось. Как и воздух, в котором почти мелькают электрические разряды.

– Демоны, – выплевывает Хунь Лан. – Он переиграл нас!

– Подожди, почему? – встревает Фэй Чжао, подперев подбородок ладонью. – Потому что его не было в доме?

– Именно! – выпаливает Хунь Лан. Гань Юэ первый раз видит его таким перевозбужденным и не скрывающим свое состояние перед посторонними. – Пишут, что о пожаре ему сообщили соседи. А Чэнчжэнь сейчас заявил мне в переписке, будто не знал, что ректора там не будет. Чушь! Он всегда все знает!

– Но ты, – сухо замечает Лай Чжи, – никак не сможешь доказать, что это в самом деле так.

– Ты что, на стороне Чэнчжэня? – Хунь Лан бросает на него испепеляющий взгляд.

Гань Юэ чувствует, как начинает болеть голова. Воздух почти физически пахнет озоном – и если Лай Чжи ответит тем же едким тоном, то они с Хунь Ланом станут попросту опасны для окружающего пространства, как натрий и вода. Однако – наверное, к счастью – Лай Чжи ответить не успевает.

– Слушайте, ну очевидно, что Чэнчжэнь нашу просьбу вроде как исполнил и покушение совершил, – заявляет Фэй Чжао. – Мы не уточняли, что нужно, чтобы пострадал сам ректор. И он воспользовался лазейкой.

– Еще есть сведения, – немного невпопад встревает Хэй Янь, – что в одной из обгоревших комнат нашли остатки странного оборудования вроде капсулы. Ректор в интервью сказал, что не был в этом домике уже около года и вообще не в курсе, что там без его ведома творилось.

– А что за капсула? Для чего она? Ты ведь уже узнал? – живо интересуется Фэй Чжао.

– Почему бы тебе не выяснить самому? – холодно отзывается Хэй Янь. – Я не должен целыми днями вылавливать ответы на ваши вопросы.

– Эй, но это же ты у нас главный умник и живой поисковик! Ты и выясняй. У меня вообще с соображалкой пока проблемы.

– С мозгом у тебя проблемы, – ворчит Лю Лэй. – Глобальные.

– Мозг и соображалка – это одно и то же, – парирует Фэй Чжао.

– Хватит! – властным тоном останавливает перебранку Хунь Лан.

Замолкают все. Даже Гань Юэ, сидевший тихо в сторонке, испытывает странный трепет в груди. Он точно не завидует тем, у кого с Хунь Ланом плохие отношения.

– Во-первых, Чжао-ди прав, – говорит Хунь Лан, когда воцаряется тишина, – тон жесткий, но спокойный. – Чэнчжэнь воспользовался тем, что мы размыто сформулировали «желание». Покушение было, но только на имущество. Во-вторых, про капсулу действительно лучше выяснить, это может оказаться важным. В-третьих, мы должны придумать что-то новое. И на этот раз расписать четко.

– А-Лан, – осторожно произносит Гань Юэ, – а если Мянь-лаоши все-таки невиновен? Если ты ошибаешься – если мы все ошибаемся – и в следующий раз он может серьезно пострадать?

– Вот как раз когда пострадает, – отчеканивает Хунь Лан с каменным выражением лица и острым взглядом, – тогда я и поверю, что это не он. До тех пор – нет.

Гань Юэ с таким доводом спорить не может. Он помнит полный злорадства взгляд ректора и уверен, что ему не показалось. Гань Юэ не достиг особых высот в уровне эмоционального интеллекта, но тем не менее некоторые навыки у него все же имеются. Однако говорить о своих наблюдениях он не спешит, откладывая их на отдельную полочку, в коробку с толстыми стенками, и плотно закрывая крышкой до поры до времени.

Чэнчжэнь не жалеет тех, кого ему заказывают. Это и правда странно – что он выбрал для поджога не тот дом, где живет ректор, а тот, где его ноги уже давно не было.

Еще около получаса все спорят, обсуждая разные варианты. Гань Юэ отчаянно прижимает пальцы ко лбу и тонет в шуме, вновь не принимая никакого участия. Ему по большей части неважно, что именно они решат. Несмотря на службу в армии, в нем осталось слишком много пацифизма, чтобы собственными руками пытаться решать чью-то судьбу. Он примет то, что делают остальные, но сам – не будет.

На мгновение Гань Юэ ловит на себе обеспокоенный взгляд Хунь Лана – даже в творящемся хаосе тот умудряется волноваться и обращать внимание на такие мелочи – и едва заметно качает головой, мол, все в порядке. Хунь Лан отворачивается нехотя, и то, видимо, лишь потому, что нужно поймать зрительный контакт с Лю Лэем, чтобы ему ответить.

Шум голосов прорезает телефонный звонок.

Гань Юэ требуется несколько секунд, чтобы узнать собственный рингтон и изумленно дернуть головой в сторону – посмотреть на стол, куда он гаджет и положил экраном вниз. Все взгляды впиваются в него. Гань Юэ ощущает себя экспонатом на выставке, когда тянется рукой, чтобы перевернуть телефон. По спине пробегает колючий озноб.

На экране отображается имя Бин Чуаня. С чего бы вдруг ему звонить?

Гань Юэ приподнимает уголки губ в извиняющейся улыбке и сдвигает кружок посередине экрана вправо, заставляя его вспыхнуть зеленым.