Фэй Чжао едва не умер.

Он прекрасно осознает это.

В воспоминаниях есть только первые несколько секунд после того, как выпил вино и, не удержавшись, толкнул Лю Лэя. Но Фэй Чжао уже наслышан, что именно произошло. От брата – в сокращенной форме, видимо, чтобы пощадить его, только выползшего из комы. От Хо Чжэнь – в подробностях и красках. Она вообще не очень-то стесняется в выражениях, когда что-то рассказывает.

Фэй Чжао до сих пор ничего, кроме ослепляющей ярости, по поводу случившегося не чувствует. И почти каждый раз, думая об этом, невольно опускает руку на живот, прижимает ладонь чуть ниже пупка, в области даньтяня, хранящего ядро. Хо Ану он костью в горле встал, и из всех возможных способов тот решил выбрать самый жестокий по отношению к заклинателю. Яд, поражающий меридианы.

Но он очнулся. Нет ничего важнее, ничего ценнее, чем возможность снова открыть глаза. Фэй Чжао чувствовал нечто подобное после укуса той твари, но, выйдя из комы и более-менее вернув способность адекватно мыслить, и вовсе был накрыт ошеломляющим ощущением с головой, словно мягчайшим пуховым одеялом. До поры до времени.

Первые несколько дней Фэй Чжао не понимал даже, кто он и где. Не помнил себя, не помнил семью – его до сих пор пробирает дрожью, когда он понимает, что не узнавал их, стоящих за прозрачной стеклянной дверью. Потом, к счастью, узнал. Лицо Лю Лэя стоило в тот момент видеть: кто бы мог подумать, что он так радоваться умеет!

Сначала, недели две или даже три, Фэй Чжао был беспомощной куклой, которую надо передвигать, переворачивать, кормить, мыть, причесывать, помогать справлять нужду. Отсутствие возможности нормально говорить оказалось ужасным. Ему совершенно не хотелось глупо мычать, поэтому тренироваться приходилось в одиночестве.

К началу января мышцы стали позволять хотя бы относительно держаться в вертикальном положении. Он наконец мог по стеночке доползать до туалета, душа и столовой, по большей части сам есть и заботиться о себе. Начались лечебная физкультура и занятия на специальных тренажерах, подкрепляемые массажем. Хо Чжэнь, глядя на то, с каким упорством Фэй Чжао выполняет рекомендованные упражнения, усмехалась и спрашивала, уж не собирается ли он после выписки сразу взяться снова за меч.

Но спустя мгновение, правда, печально качала головой, когда Фэй Чжао хмурился и прикусывал губу.

К середине января язык постепенно начал слушаться как положено. Сперва, правда, формулировать фразы приходилось просто и коротко, хотя в голове они были намного больше и красивее, – но иначе Фэй Чжао принимался спотыкаться, путать слоги и слова. Когда говорить стало не стыдно, он с уверенностью перешел в режим «чем больше, тем лучше» и болтал почти без умолку.

Не только вживую, но и голосовыми, и видеосообщениями – когда удалось убедить Хо Чжэнь разрешить пользоваться телефоном, а пальцы еще подчинялись не настолько хорошо, чтобы попадать по нужным иероглифам. А еще Фэй Чжао позволил теперь не только семье, но и всем желающим навещать его.

Родственникам выдают пропуски, по которым можно проходить в палаты в любое время с девяти утра до девяти вечера. Для остальных посещения ограничены двумя часами до обеда, с одиннадцати до часу, и двумя после, с двух до четырех. В первый промежуток никто не приходил: у всех пары. Во второй навещали в основном Хунь Лан, Ши Дин, Хо Нуань, Цзюэ Мин и Гань Юэ, иногда другие люди из группы и из общежития. Горло порой болело от болтовни, но это ничего.

Фэй Чжао иногда приходилось себя отвлекать, чтобы не ощущать вины перед близкими и общаться спокойно. Чтобы как ни в чем не бывало комментировать последние новости, которые ему рассказывали, подкалывать Лю Лэя, обсуждать с Лю Лянь ее ненаглядного Бао Фэна, говорить на разные темы с папой, смеяться с друзьями.

Отношения с приемной матерью неожиданно улучшились. Она теперь навещала, раз в неделю и ненадолго. Стоило почти умереть, чтобы узнать, что она в самом деле признает его как своего ребенка – хотя он сам, вообще-то, давно признал ее как свою мать.

Праздник весны, увы, Фэй Чжао тоже провел в больнице. Накануне первого февраля Лю Лянь чуть ли не всю палату прибирала, методично обклеивала иероглифами[35] и вешала на окна кучу резных украшений, а непосредственно в праздничную ночь Лю Лэй везде и всюду ходил с телефоном, в конце концов поставив его прямо на стол. И Фэй Чжао фактически был с семьей, только по видеосвязи. Хо Чжэнь даже разрешила ему, как положено, не спать до рассвета и поесть немного цзяоцзы[36], приготовленных сестрой.

Однако это было лишь подобие того, как они отмечают обычно, и у Фэй Чжао больно щемило в груди. Он пропустил все приготовления, пропустил застолье, не мог никого обнять, не мог сам первым запустить петарды. Вокруг него были стены палаты с выключенным светом, а Лю Лэй, Лю Лянь и родители в праздничной красной одежде – очень маленькие на горящем в темноте экране телефона.

Но так все же лучше, чем ничего.

Только вот нельзя было как следует рассмотреть выражение лица матери, когда она в своем поздравлении желала Фэй Чжао поскорее поправиться и выписаться из больницы. Он стал смотреть на нее иначе. Как на женщину, которая, видимо, почему-то не позволяет себе демонстрировать привязанность иначе как жесткостью и упреками. Даже слишком грустно, чтобы обижаться.

Если ощущение легкости внутри и радости оттого, что мягкий оранжевый свет из окна до краев заполняет палату, можно считать праздничным настроением – у Фэй Чжао его было с лихвой. Свой красный конверт[37] он получил лично из рук папы почти ровно в девять утра. В мессенджере потом за день прилетела куча поздравлений: кажется, телефон просто не успевал замолкать от постоянного пиликанья уведомлений. Пришлось даже включить беззвучный режим.

Во время европейского Нового года было гораздо спокойнее. Во-первых, потому что тогда Фэй Чжао телефон еще никто не отдал и приходить к себе посторонним он не позволял. Во-вторых, потому что этот праздник особо и не принято отмечать с размахом: так, поздравить друг друга в полночь в кругу семьи, посидеть немного за столом. Некоторые предпочитают устраивать вечеринки с друзьями, сматываясь на ночь из общежития. Некоторые запускают фейерверки. В официальных группах и общих чатах публикуют посты. Но не более того.

Лю Лэй, Лю Лянь и родители навещали в привычном ритме. Но кроме них за пятнадцать праздничных дней в его палате перебывала чуть ли не половина университета, не захотевшая ограничиться сообщением в мессенджере. Кто-то приходил во время недельных каникул, а кто-то, кто уезжал домой, как, например, Ши Дин, – после. Но больше всего, конечно, в первый день и в заключительный.

Фэй Чжао даже не представлял, что у него столько друзей и знакомых. С одной стороны, с ними было легче, но с другой – чувство какой-то неправильности накрывало сильнее и сильнее.

Все представления оставалось смотреть исключительно по телевизору. За фейерверками – наблюдать из окна. Фэй Чжао даже фонарики не запускал в этом году! И загадки отгадывал только те, которые в палату притаскивали[38]. И смотрел с белой завистью чужие фотографии в мессенджере. И юаньсяо[39] съел всего несколько штучек, потому что Хо Чжэнь запретила ему сладкое.

Но вот теперь, двадцатого февраля, спустя пять дней после Праздника фонарей, его наконец выписывают. Выпускают на свободу.

Хо Чжэнь вручает кучу словесных рекомендаций, не меньшую кучу бумажек, исписанных мелким убористым почерком, и строгий взгляд, смысл которого Фэй Чжао, к сожалению, понимает. В словесных рекомендациях – запрет перенапрягаться и использовать духовные силы в ближайшее время, кроме как для медитаций, а также предписание ходить на реабилитационную терапию раз в неделю. В бумажках – перечень препаратов, которые ему нужно принимать.

Вырваться из выбеленной стерильной палаты на свободу, на свежий воздух, в котором, оказывается, столько запахов, на которые Фэй Чжао никогда не обращал внимания, – непередаваемо. И цвета, оказывается, такие яркие, а звуки такие хрустяще-чистые в морозном воздухе, что колко оседает в легких и щиплет кожу на щеках – только на них она и осталась открытой. Фэй Чжао закутали, как капусту, чтобы «не навредить ослабшему организму».

Лю Лэй, забирающий его, смотрит и улыбается. И дает слабый подзатыльник, когда Фэй Чжао пытается языком поймать снежинку.

Можно.

Хотя бы чуть-чуть – можно.

Сейчас Фэй Чжао может свободно двигаться, хотя все еще довольно быстро устает и серьезные физические нагрузки ему запрещены. Он вполне способен поднимать нетяжелые предметы и почти восстановил мелкую моторику, хотя его почерк теперь похож на травяное письмо[40], и вряд ли преподаватели там хоть что-то разберут.

Фэй Чжао радуется, что еще в течение месяца ему не положено посещать занятия по заклинательству. Да и вообще занятия – он даже экзамены за прошедший семестр будет сдавать в индивидуальном порядке только ближе к середине марта. Лю Лэй смеется, что ему повезло, ведь есть куча времени для подготовки, и, как обычно, несильно пихает кулаком под ребра. Фэй Чжао смеется в ответ, пытаясь не акцентировать внимание, что его смех до сих пор звучит как скрипучая дверь.

Фэй Чжао эту самую кучу времени собирается потратить на кое-что другое. Тем более пока у него проблемы с памятью: новая информация запоминается катастрофически плохо, будто он и не пытается ее воспринимать, а просто пропускает мимо глаз, ушей и прочего. Но ничего, выкрутится как-нибудь. Всегда же выкручивался.

На самом деле, собственное состояние его уже не так сильно беспокоит. Нормально. Почти поправился. Гораздо хуже – то, что в общежитии нет Цзюэ Мэя, то, что он ни разу не пришел, не написал, что от него вообще ни единой весточки не было за все время, хотя два с лишним месяца прошло. А Цзюэ Мин талантливо отмалчивался и игнорировал прямые вопросы. Или заводил привычное про «нервный срыв».

Конечно, Фэй Чжао счастлив был видеть своих друзей, несмотря на то что многие вели – и до сих пор ведут – себя так, будто он превратился в хрустальную вазу. Счастлив был наблюдать облегчение и радость на лице Лю Лэя и Лю Лянь, на лице папы и – неожиданно, но приятно – матери. Ему жаль, что им в принципе пришлось пережить те десять дней, пока он валялся в коме и даже снов там не видел. Как будто выпил вина, вырубился через пару секунд – и сразу открыл глаза в палате, плавая в вязком полубессознательном состоянии, как муха, влипшая в сироп.

Он бы сам лично угробил Хо Ана, если б того уже не посадили. Как печально, что не на пожизненное. Но для этого Фэй Чжао, вероятно, пришлось бы скончаться, не просыпаясь.

Цзюэ Мэй спас его, осмелившись ударить Хо Ана, а потом притащил в больницу и передал врачам. Фэй Чжао до боли, до тупой ноющей безнадежности перманентно хотел и все еще хочет увидеть его. Посмотреть в лицо, в глаза, поговорить, поблагодарить, в конце концов. И Фэй Чжао уверен, что он не мог просто так исчезнуть после того, что сделал.

Сейчас в соседней комнате только Цзюэ Мин, с момента возвращения Фэй Чжао из больницы почти откровенно избегающий его и чуть ли не прячущийся по углам, как привидение. При том что с Лю Лэем они все еще общаются. И Фэй Чжао совершенно не устраивает подобный расклад.

Поймать Цзюэ Мина получается дня через три. Пока Лю Лэй на парах, а Хунь Лан прогуливает часть своих, потому что с его мозгами он уж точно может позволить себе прогуливать, Фэй Чжао выползает в коридор блока, чтобы набрать себе воды. Меридианы дичайше пульсируют, но он уже привык. Главное, не забывать пить таблетки.

Цзюэ Мин, вернувшийся с занятий – должно быть, сегодня у него две пары, – застывает на пороге блока, едва не столкнувшись с Фэй Чжао. Коротко приветствует – и тут же шарахается в сторону своей двери. Но Фэй Чжао, хоть и слегка немощный, скорости реакции не утратил. Он успевает схватить Цзюэ Мина за рукав зимнего пальто и чуть дернуть, удерживая.

– Чжао-ди. – Цзюэ Мин выглядит обреченно, словно ему сейчас петлю на шею накинут и поведут казнить. И, видимо из повышенного чувства совести, не пытается вырваться, потому что у него бы это получилось. – Ты что-то хотел?

– Хотел. Уже давно, – кивает Фэй Чжао. – Узнать, что с Мэй-гэ и почему он не здесь.

– У него нервный… – заводит привычную песню Цзюэ Мин.

– Мин-гэ, – перебивает Фэй Чжао, – я, конечно, дурак иногда, но даже я понимаю, что нервный срыв не длится несколько месяцев. Скажи честно. Я сделал что-то не так? Он не хочет видеть меня? Не хочет возвращаться в общежитие? А-Лэй мне не все рассказал? Или что-то случилось?

Цзюэ Мин широко распахивает глаза – а потом опускает взгляд. Руки на мгновение сжимаются в кулаки, под хваткой Фэй Чжао проходит рябь дрожи. А потом ладонь Цзюэ Мина осторожно накрывает его собственную, прохладные пальцы мягко, но настойчиво давят вниз, и Фэй Чжао приходится отцепиться от рукава. Цзюэ Мин молча указывает на дверь двести шестой комнаты и идет открывать.

Сердце подпрыгивает в горло и беспокойно, испуганно трепещет. «Неужели дело настолько серьезное, что он не может сказать в коридоре?» – думает Фэй Чжао.

В комнату его пропускают первым. Она оказывается гораздо более аккуратной и минималистичной, чем их собственная, – хотя, впрочем, чего еще ожидать от братьев Цзюэ? На кроватях почти ничего не лежит, кроме пары книг, учебники и тетради на столах собраны ровненькой стопочкой, а рядом – по гордому черному органайзеру с ручками, карандашами и текстовыделителями.

Фэй Чжао разувается. Защелкнув замок, Цзюэ Мин так же молча указывает ему на один из стульев. Тревога все нарастает, заставляя ладони холодеть. Фэй Чжао и так чувствовал себя не очень хорошо, а теперь, кажется, у него еще и немного начинает кружиться голова.

Цзюэ Мин снимает пальто, вешает на крючок, дожидается, пока Фэй Чжао сядет, и сам пристраивается на кровати напротив. «Интересно, это его кровать? – размышляет Фэй Чжао, пытаясь унять тревогу. – Или Цзюэ Мэя? А стул, на котором я сейчас сижу?»

– Извини, что не ответил сразу в коридоре, – негромко произносит Цзюэ Мин. – Ты ничего не сделал, Чжао-ди. Дело в другом. Я не должен никому говорить, но, наверное, тебе нужно знать. – Он тихо выдыхает, прикрыв глаза. – Отец наказал Мэй-эра за то, что он защищал тебя. Наказал физически и домашним арестом. Ему нельзя выходить из комнаты до тех пор, пока он не признает, что был неправ. Но Мэй-эр не признает.

Фэй Чжао чуть со стула не сваливается.

– Что?! За то, что защищал меня? – ошарашенно выдыхает он. – Но разве это плохо?..

– У нашего отца довольно своеобразные представления о том, что хорошо, а что плохо, – уклончиво отвечает Цзюэ Мин. – Я считаю, что Мэй-эр поступил правильно. Я сам сделал бы то же самое на его месте. Но он создал угрозу для репутации семьи, и отцу это не понравилось.

– Но ведь не может он держать Мэй-гэ под замком вечно!

– Я не знаю, Чжао-ди. Я не знаю.

Цзюэ Мин выглядит очень измученным. Фэй Чжао впервые видит его таким. Обычно Цзюэ Мин само воплощение мягкости, доброжелательности и благостного настроя, прямо-таки даосский монах в миру. Фэй Чжао готов поклясться, что ни разу не заставал на его лице даже грустного выражения, а уж болезненного, раздраженного, рассерженного – тем более.

«Наказал физически». «Отцу это не понравилось».

Кулаки сами собой сжимаются при одной только мысли о том, что в мире все еще существует подобное. К лицу приливает жаркая волна. Фэй Чжао был бы, возможно, менее ошеломлен, если бы Цзюэ Мин сказал лишь о домашнем аресте. Его тоже наказывали домашним арестом, как и Лю Лэя. Это не так уж жестоко, особенно если знаешь, как аккуратно и незаметно вылезать в окно, и если есть сестра, которая может прикрыть.

Но оказывается, еще существуют люди, которые поднимают руку на других, чтобы наказать! И ладно бы это был какой-нибудь Хо Ан – его, да простят Фэй Чжао боги, избить не помешало бы до такой степени, чтобы понял, что значит оказаться в коме. Но Цзюэ Мэй… Он же и так шаг лишний вправо или влево ступить боится, у него тараканы в голове размером с дирижабль, жирные, откормленные и плохо убиваемые.

«Так, выходит, поэтому?..» – догадывается Фэй Чжао. Он давно подозревал, что в семье Цзюэ явно происходит какая-то задница, но не представлял, что все настолько серьезно.

Если бы Фэй Чжао били не только словами, он бы сбежал, хоть обратно в детский дом, куда угодно. Даже мать с ее характером никогда не позволяла себе применять физические наказания, папа – и подавно. Хотя в детстве их с Лю Лэем за некоторые выходки, объективно, убить было мало. Но в этом плане Фэй Чжао всегда чувствовал себя в полной безопасности.

У братьев Цзюэ ведь есть возможность уйти из дома, есть деньги, есть навыки социальной жизни, а у Цзюэ Мина, считай, практически есть работа, ведь он заканчивает уже в следующем году и, Лю Лэй говорил, планирует устроиться работать в издательство по рекомендации от университета. Почему они терпят?

Фэй Чжао прикусывает губу. Не ему судить. Он может смотреть со своей позиции, но не с чужой. Однако в любом случае это просто… безумие. Получается, Цзюэ Мэй всегда жил и воспитывался вот так, и сейчас он один, запертый в своей комнате, наверняка с синяками, а Фэй Чжао даже не может поговорить с ним.

Пожевав губами, он вскидывает взгляд на Цзюэ Мина. Идея приходит так неожиданно, что похожа на зажегшуюся лампочку.

– Я хочу его увидеть, – говорит Фэй Чжао.

– Чжао-ди, – вздыхает Цзюэ Мин, – это невозможно. Ты ведь понимаешь, что если придешь к нашему дому, то отец сразу…

– А если приеду? – выпаливает Фэй Чжао. И в ответ на удивленный взгляд поясняет: – Ну, ты же ездишь домой по субботам? А-Лэй сказал. Так возьми меня с собой. Тайно. И я из гаража проберусь в дом. У вас камеры не стоят, нет?

Глаза Цзюэ Мина округляются. Фэй Чжао теребит пальцами край шорт, которые носит, хотя в комнатах сейчас прохладнее обычного. Ему стало немного сложнее управляться с ци и Лю Лянь каждый день старательно напоминает о бумажках Хо Чжэнь, где черными по белому иероглифами рекомендовано беречь здоровье. В груди дурацкой тугой спиралью раскручивается что-то тревожное, дрожащее, мерцающее, как будто вместо сердца поставили плохой светильник с низкой частотой.

Фэй Чжао никогда не следовал рекомендациям. И то, что он собирается сделать, вообще нельзя назвать словами «беречь здоровье».

– Сяо Лэй говорил, – осторожно произносит Цзюэ Мин, – что ты боишься машин.

– Ну да, – кивает Фэй Чжао, будто это что-то само собой разумеющееся. – Так и есть. Но если другого способа нет, я готов. Ты можешь завязать мне глаза. Наверное, так будет легче. К тому же, мне кажется, после комы этот страх немного исчез, потому что, знаешь, я в автобусе из больницы ехал более спокойно, чем обычно.

Цзюэ Мин выглядит так, будто шока от услышанного ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Фэй Чжао понимает. Он сам от себя в шоке.

– Ты правда хочешь этого? Столкнуться со своей фобией, чтобы увидеться с Мэй-эром?

Похоже, Цзюэ Мин неправильно выбрал профессию. Ему с такими речами и мягкой-мягкой интонацией следовало идти в психологи. Может, и себя бы подлечил, и Цзюэ Мэя. И отца своего заодно. Хотя его Фэй Чжао, даже не видя ни разу в жизни, подлечил бы исключительно хорошей… беседой.

– Да, – уверенно отвечает Фэй Чжао. – Только, пожалуйста, поговори с а-Лэем. Он меня по рукам и ногам свяжет, если я сам скажу ему, что хочу сделать. Я же теперь ваза хрустальная.

– А ты не ваза?

– Разумеется, нет! Я, конечно, едва не умер, но вообще-то не умер. И более-менее восстановился, раз уж меня Хо-ишэн[41] домой отпустила. Все будет в порядке, правда! Я не самоубийца.

Оставшуюся часть того же дня и два следующих они совместными усилиями тратят неимоверно много времени, чтобы убедить Лю Лэя и Лю Лянь. Вернее, Фэй Чжао заявляет в лоб, а Цзюэ Мин – дипломатично, с красивыми фразами, как умеет. Он совершенно на всех действует каким-то магическим образом, на Лю Лэя в частности, и в большинстве случаев – более чем эффективно.

В этот раз – тоже.

По просьбе Фэй Чжао Цзюэ Мину приходится рассказать все заново – для сестры. Лю Лэй, оказывается, уже в курсе: успел когда-то выпытать, а Фэй Чжао сообщить не соизволил. То ли опять чувства берег, то ли еще что. У Фэй Чжао нет ни времени, ни желания выяснять или обижаться.

Они разговаривают наедине, в двести шестой комнате, даже без вездесущего Хунь Лана под боком, и эта информация точно никуда не просочится. В конечном итоге Лю Лэй и ошеломленная Лю Лянь соглашаются. Возможно, из жалости к Цзюэ Мэю.

– Только вот как ты, гули[42] тебя раздери, вообще собрался на машине ехать? – восклицает Лю Лэй.

– А-Чжао, пожалуйста, будь осторожен, ты еще не до конца оправился, – напоминает Лю Лянь.

А Фэй Чжао счастлив. Его распирает от ожидания, и к вечеру субботы, двадцать шестого числа, которую приходится проводить в комнате в очередной длительной медитации, он ощущает себя воздушным шариком, раздутым настолько, что в любой момент тонкий латекс может лопнуть с радостным «пуф-ф-ф» и разлететься яркими кусочками в разные стороны.

Он думает, что подготовил себя к предстоящей поездке в машине. Было бы неплохо, если бы его подсознание хоть немного соглашалось с ним.

Ровно в восемь Фэй Чжао, кутаясь в широкий шарф, смотрит на открытую перед ним дверцу, на зияющую пасть салона, обтянутого гладкой темно-серой кожей, как стал бы смотреть кролик в горло змее. Цзюэ Мин стоит рядом, с черной повязкой в руках. Фэй Чжао неконтролируемо дрожит всем телом, делая быстрые, поверхностные вдохи-выдохи, чтобы хоть немного наполнить сжатую тисками грудь.

Однако, на удивление, он все еще может себя контролировать. Разум мечется в панике, картинки, навсегда врезавшиеся, отпечатавшиеся негативом, не девшиеся никуда даже после комы, застилают взор. Но он до сих пор осознает реальность и способен заставить себя оставаться на месте. Хуже, чем с автобусами, но лучше, намного лучше, чем раньше было с абсолютно любыми машинами.

Фэй Чжао почти уверен, что Лю Лэй наблюдает из комнаты – их окна как раз выходят на парковку – и молится всем известным богам. Фэй Чжао попросил не провожать, хотел справиться сам, без посторонней помощи.

Он берет повязку из рук Цзюэ Мина, отмечая, как сильно трясутся пальцы. Завязывает, отсекая любой свет и цвет вокруг, кроме странного синевато-зеленого, мешающегося с чернотой. Нажатием активирует давно вставленные беспроводные наушники, моментально запуская прямо в мозг насыщенные, очень громкие басы и ритмичные биты. Цзюэ Мин помогает ему сделать несколько мелких шажочков и аккуратно сесть, пристегивает, пропуская ремень так, чтобы он почти не давил на грудь.

Когда чужие бережные руки исчезают, окруженный темнотой Фэй Чжао слишком отчетливо ощущает мягкое сиденье и плотную полоску ремня. Она сковывает, мешает воздуху входить в легкие, делает мир вокруг слишком удушливым, тесным, концентрированным. Фэй Чжао судорожно дышит, не слыша ничего, кроме ревущей музыки в ушах. Ци, запертая в меридианах, пытается взбунтоваться, становится беспорядочной, реагируя на эмоции, и все тело обжигает болезненным жаром.

Когда машина трогается, его все-таки захлестывает паникой окончательно. Фэй Чжао сжимает пальцами сиденье, до онемения, до судороги, отвлекается на боль. И дальше помнит только темноту, движение и страх. Приходится сконцентрироваться на собственных духовных силах, потому что даже сквозь ужас Фэй Чжао невероятно отчетливо понимает: он действительно еще не готов к таким перегрузкам, его может накрыть искажением.

Фэй Чжао нельзя пока использовать духовные силы.

Но этот запрет он и так периодически нарушает почти с самого момента выписки.

Перехватить контроль и медленно направить ци вверх. Вниз. Снова вверх. Отчаянно, через дикую боль, успокаивая ее потоки, чтобы не текла слишком быстро, чтобы не вредила слабым меридианам. Лишь бы не думать, что он сейчас зажат в салоне. Даже если это автомобиль Цзюэ Мина, в водительских навыках которого Фэй Чжао абсолютно уверен.

«Я выжил», – думает Фэй Чжао, когда сквозь накрывший разум ураган чувствует, что машина остановилась. «Я справился», – думает он, когда сбоку ударяет холодом и снова появляются чужие руки, отстегивающие ремень и помогающие выбраться наружу. Ноги дрожат и не держат, он весь дрожит. От частых поверхностных вдохов кружится голова – приходится немного постоять, цепляясь за Цзюэ Мина, чтобы мир перестал вращаться.

Только сейчас Фэй Чжао понимает, что бо́льшую часть дороги слышал вовсе не музыку, а собственный пульс, грохочущий в ушах. Чуть-чуть придя в себя, он вынимает наушники – тишина кажется оглушающей – и с трудом ослабляет узел, который затянул на затылке. Цзюэ Мин не помогает, просто стоит рядом. Ткань сползает на подбородок. Фэй Чжао требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и привыкнуть к снова появившемуся свету.

И только тогда приходит осознание: у них получилось.

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Цзюэ Мин.

Фэй Чжао кивает. Сердце колотится так быстро, что по ребрам почти больно, но он снова может дышать и стоит на твердой земле. Фэй Чжао впервые за кучу лет смог сесть в машину. И вот он здесь. Это важнее его страхов и важнее жара, пульсирующего в меридианах: он уже стал гораздо слабее.

– Куда мне идти? – спрашивает Фэй Чжао.

Цзюэ Мин показывает на небольшую дверь в углу гаража, обитую железом. Фэй Чжао запихивает повязку в карман и обходит машину. Серебристая громадина, если смотреть на нее снаружи, совершенно не пугает: машина и машина. Может, кома действительно немного смазала фобию и со временем он сумеет побороть ее? Периодически она приносит слишком много проблем и ему, и другим.

– Это черный ход. Сразу справа от него будет лестница, ведущая на второй этаж, – объясняет Цзюэ Мин. – Тебе нужно подняться и постучать в первую дверь слева. Два длинных удара. Отец в это время всегда готовится ко сну и занят медитацией, но я на всякий случай пойду первым. Если не услышишь голосов через минуту, иди следом. Оставь обувь и верхнюю одежду в багажнике, там есть потайной отсек внизу.

И, дождавшись еще одного кивка, он исчезает.

Фэй Чжао отсчитывает секунды, приложив ухо к холодному металлу, – ровно шестьдесят, – а потом, как и велено, засовывает ботинки, куртку, шапку и шарф в багажник. Стоит ему это сделать, как тут же на мгновение вспыхивают фары и раздается короткий звуковой сигнал, а потом тихий щелчок. Цзюэ Мин поставил на сигнализацию? Он так точно все рассчитал по времени?

В гараже холодно. Почти как на улице – хоть и конец февраля, но температура все еще держится на уровне нуля. Пол обжигает стопы даже сквозь толстые носки, а от морозного воздуха Фэй Чжао коротко передергивает плечами. Как ни странно, это еще больше помогает прийти в себя.

В темный коридор Фэй Чжао ступает почти твердо. Бесшумно проскальзывает по лестнице и даже ни разу не спотыкается с риском переломать себе либо ноги, либо шею прямо здесь и сейчас. На ощупь вдоль стены продвигается вперед, находит дверь. Деревянную, с круглой ручкой.

Из-под порога слабо пробивается свет. Фэй Чжао требуется несколько мгновений, чтобы отдышаться – все-таки физические нагрузки ему и правда пока не положены. Да и психологические тоже, но ничего, сейчас ци уже успокоилась, так что будет проще. Выпрямившись, он протягивает руку и тихо стучит. Два длинных удара, как учили.

«Интересно, куда делся Цзюэ Мин?» – проносится в мыслях.

– Дагэ? – слышится из-за двери.

У Фэй Чжао опять дрожат руки. Уже не от страха. Он сам не понимает от чего.

– Это я, Мэй-гэ, – отзывается громким шепотом.

И тут же мысленно хлопает себя по лбу: что еще за «это я»? Почему он не назвал имя?

Но дверь распахивается так резко, что едва не ударяет по носу. Фэй Чжао отшатывается назад, едва удержав равновесие и чудом не издав ни звука. Поднимает голову и сталкивается взглядом с широко распахнутыми глазами Цзюэ Мэя. Ему всегда казалось, что выражение лица у того никогда не меняется, вечно холодное и бесстрастное. Но сейчас как никогда отчетлив искренний шок. И, кажется, радость?

– Фэй Чжао… – Шепотом, на едином выдохе.

Зрачки напротив кажутся двумя огромными пропастями. Несколько мгновений Цзюэ Мэй не двигается, застыв, как статуя, и Фэй Чжао понимает, что им совершенно не безопасно вот так стоять, но, разумеется, он не посмел бы поторопить ни словом, ни жестом. А потом, резко ожив, Цзюэ Мэй быстро отходит в сторону, делает едва уловимое движение головой, позволяя Фэй Чжао проскользнуть в комнату, и закрывает дверь за его спиной.

Они замирают друг напротив друга. Белое и черное. Цзюэ Мэй в мягкой домашней одежде и со свободно, но аккуратно убранными волосами – и Фэй Чжао, растрепанный, в старых джинсах и толстовке. Осознав этот факт, он хмыкает себе под нос и, заведя руки за спину, улыбается:

– Ну… привет, что ли, Мэй-гэ?

Цзюэ Мэй снова цепенеет, слишком бледный даже для себя – статуэтка из дорогущего нефрита, а не человек. Потерянный, гораздо более худой, чем его помнит Фэй Чжао, осунувшийся, с отчетливыми темными кругами под глазами, с так сильно выступающими скулами, что их легко можно использовать в качестве канцелярского ножа. Он тяжело, рвано, коротко втягивает воздух, так же как сам Фэй Чжао совсем недавно в машине.

И, скопившись крупными каплями в уголках глаз, по щекам его вдруг катятся слезы.

– Эй, эй, эй, Мэй-гэ, ты чего? – паникует Фэй Чжао, замахав руками. – Мэй-гэ? Не плачь, пожалуйста, не надо плакать!

– Цзюэ Мэй… не будет.

Он вытирает слезы рукавом, коротко и быстро, и снова смотрит – отчаянно и счастливо. Широко распахнутые, влажно блестящие золотистые глаза с огромными, заполнившими практически всю радужку зрачками.

– Мэй-гэ, – тихо произносит Фэй Чжао, осторожно разведя руки в стороны, – можно?

Чуть дрогнув плечами, Цзюэ Мэй изумленно моргает. Фэй Чжао впервые видит, чтобы он так отчетливо проявлял эмоции. И на секунду хочется сказать, что просто пошутил, потому что, в самом деле: Цзюэ Мэй и объятия? Тем более он сейчас грязный, с улицы, а Цзюэ Мэй чистый и аккуратный, словно с картинки, – скорее всего, он готовился ко сну.

Но Цзюэ Мэй выглядит как человек, которого срочно нужно обнять. И он вдруг кивает, тут же опустив взгляд. Фэй Чжао, воспрянув духом, с улыбкой делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и осторожно обнимает, не надавливая, лишь едва касаясь ткани одежды. Цзюэ Мин говорил, конечно, что Цзюэ Мэй уже в порядке и его синяки после «физического наказания» почти исчезли, но Фэй Чжао понимает: он не может судить в полной мере.

Цзюэ Мэй заметно напрягается в его руках и часто, прерывисто дышит. Фэй Чжао уже хочет отстраниться обратно, но Цзюэ Мэй вдруг вцепляется пальцами в его толстовку, натянув ее. Его плечи мелко дрожат, и секундой позже Фэй Чжао слышит тихий, сдавленный, всхлипывающий выдох в собственное плечо, заглушенный плотной тканью одежды, отчего тянущая боль охватывает сердце.

– Фэй Чжао, – выдыхает Цзюэ Мэй, голос до краев наполнен облегчением, – вернулся.

– Ты обещал не плакать. Я же вернулся, а не умер.

– Цзюэ Мэй не плачет, – упрямо возражает Цзюэ Мэй.

– Конечно, – улыбаясь и чувствуя, что у самого чуть жжет уголки глаз, произносит Фэй Чжао. – Я верю.

И словно не было тринадцати с лишним лет, когда Фэй Чжао бесполезно пытался подступиться к Цзюэ Мэю и проломить толстенную замерзшую стену, с которой не сравнятся даже айсберги где-нибудь в Антарктиде. Словно Цзюэ Мэй не начал относительно доверять ему только после того, как они застряли вместе в ловушке.

Они ведь могли подружиться гораздо раньше, если бы не господин Цзюэ. Потеряли столько времени…

Поддавшись порыву, Фэй Чжао осторожно проводит ладонью по дрожащей спине Цзюэ Мэя, медленно, сверху вниз, чуть задевая волосы и запутываясь в них пальцами. Так его раньше, в детстве, успокаивала сестра. Почему-то кажется, что Цзюэ Мэю тоже должно помочь. Наверное, в какой-то момент он слишком увлекается и неосторожно надавливает, потому что Цзюэ Мэй вздрагивает под очередным прикосновением, глухо выдыхает и напрягается. Фэй Чжао тут же поспешно отстраняется. Цзюэ Мэй отводит взгляд покрасневших глаз.

– Прости, Мэй-гэ. Твои синяки… я забыл.

– Фэй Чжао… знает? – Цзюэ Мэй смотрит изумленно и уязвимо.

– Мне сказал Мин-гэ. Можешь винить его, если не должен был. – Фэй Чжао неловко зарывается пальцами в волосы на макушке. – Или, скорее, меня. Это ведь я… впутал тебя в это.

– Нет, – уверенно говорит Цзюэ Мэй, едва заметно мотнув головой. – Фэй Чжао не виноват. Цзюэ Мэй сам решил, что должен делать. Защитить Фэй Чжао было правильно, игнорировать раньше – неправильно. Но Цзюэ Мэй боялся наказания. Теперь не боится.

Во-первых, Фэй Чжао хочется об стену убиться – или кого-то убить – из-за того, что Цзюэ Мэй называет себя по имени. А во-вторых, нельзя просто брать и говорить такие серьезные вещи с таким каменным выражением лица!

И вдруг Фэй Чжао видит, что Цзюэ Мэй улыбается. Чуть-чуть, одними только уголками губ. Но Фэй Чжао в принципе никогда не видел, чтобы Цзюэ Мэй улыбался. За сегодняшний вечер – да что там вечер, за последние минут пять или десять – он узрел больше, чем за все время учебы в школе, почти совместного проживания в общежитии, да и вообще их знакомства в целом. Это так… невероятно.

В дверь вдруг стучат.

Два длинных.

Фэй Чжао облегченно выдыхает, даже не успев толком напугаться, – но его все равно на мгновение будто ошпаривает кипятком.

– Дагэ, – откликается Цзюэ Мэй.

Цзюэ Мин – уже в почти таком же домашнем костюме, как у брата, – немного приоткрывает дверь и, пройдя внутрь, тут же закрывает ее за собой. С расслабленной улыбкой скользит взглядом по Фэй Чжао, смотрит на Цзюэ Мэя. Почему-то не хмурится, хотя на бледном лице у того немного видно следы слез. И выглядит все еще немного измученным, но будто сбросившим наконец часть какого-то неимоверно тяжелого груза.

– Дагэ, – подает голос Цзюэ Мэй. – Спасибо.

– Ты выглядишь счастливым, – замечает Цзюэ Мин. – Я рад этому.

Фэй Чжао всегда поражался умению Цзюэ Мина различать настроение своего брата. Хотя сейчас, наверное, он и сам может немного увидеть: это как сияние, которое чуть ли не обволакивает Цзюэ Мэя. Фэй Чжао даже представить не мог, что его появление настолько способно кого-то осчастливить. Кроме Лю Лэя и Лю Лянь разве что.

Хорошо, что он придумал эту авантюру и решился на нее.

– Я могу увезти тебя завтра рано утром, – говорит Цзюэ Мин. – Около пяти, когда отец медитирует, прежде чем зайти к Мэй-эру. Тебе нужно будет уходить очень быстро.

Фэй Чжао кивает. Конечно, ему очень смутно «улыбается» перспектива вставать к пяти утра – он даже не очень понимает, сколько сейчас времени и сколько осталось спать, – но достаточно уже и самой возможности увидеться с Цзюэ Мэем, которой, вообще-то, могло не случиться вовсе. И он теперь уже уверен, что сумеет выдержать обратную дорогу.

– Я принесу из своей комнаты дополнительный матрац, чтобы тебе было где спать, – предлагает Цзюэ Мин. – Еще один спальный комплект у Мэй-эра есть.

– Спасибо, – произносит Фэй Чжао. – Хотя, в принципе, можешь ничего не нести, я посплю просто на полу. А то еще Цзюэ-сяньшэн[43] заметит.

– Фэй Чжао не должен спать на полу, – возражает Цзюэ Мэй. – Ночи холодные. Можно простудиться.

– Соглашусь. У тебя и так сейчас слабое здоровье, Чжао-ди, – кивает Цзюэ Мин. – Не беспокойся, отец теперь до утра не пойдет в наши комнаты. Все будет в порядке.

Фэй Чжао, тронутый такой заботой о собственной персоне, невольно улыбается и решает не спорить.

Внутри становится очень тепло.