Прятаться оказывается проще, чем Цин Е думал изначально.

Во второй комнате блока живут пятикурсники, которых в общежитии не видно с утра и до самого комендантского часа, потому что они заняты то учебой, то работой. Цин Е очень быстро приспосабливается выбирать моменты, когда можно выходить в коридор – в душ, в туалет или к раковинам. Все остальное время он сидит в комнате так, будто его там нет. Прячется, как мышь в норе. Маленькая беспомощная мышь.

Пока он жил здесь на законных основаниях, госпожа Лю к ним заглядывала стабильно хотя бы раз в неделю. Из-за него, разумеется. Цин Е просто не умел вести себя тихо и иногда забывался, что шуметь нельзя позже положенного времени. А вот Хэй Янь вообще был незаметным настолько, что иногда казалось, будто его в комнате не существует вовсе. Цин Е, конечно же, хотелось немного расшевелить его.

Забавно. Было бы, если б не было так больно.

Когда еще только-только начинался первый курс, Хэй Янь, худой, бледный и вечно в черном, казался Цин Е очень несчастным и нуждающимся в том, чтобы о нем позаботились. Накормили, обеспечили теплом, когда холодно, лекарствами, когда подступает болезнь, и вниманием, которое Хэй Яню было будто бы не нужно, но Цин Е ведь знал, что оно нужно всем. Думал, что знал.

Ему практически ничего не было известно, кроме того, что Хэй Янь – темный заклинатель и что они одногодки. Но Цин Е был искренне уверен, что за мрачным фасадом должно скрываться нечто большее. По его мнению, людям, подобным Хэй Яню, молчаливым и угрюмым, просто не хватает рядом человека, который смог бы их растормошить и поднять настроение. И поэтому Цин Е радовался даже тому, что Хэй Янь просто принимал его маленькие жесты помощи.

Цин Е всегда был истинным экстравертом. С любым мог моментально найти общий язык, получал удовольствие от шумных людных мест, от выставок, кинотеатров, концертов, вечеринок. Общение для него жизненно необходимо, как воздух или вода. Но иногда – довольно часто, на самом деле, – оно оставляло ощущение пустоты без столь же яркой обратной связи. Одноклассники называли Цин Е приставучим и инфантильным. Даже отец, кажется, считал его слишком надоедливым.

Но Цин Е продолжал смеяться и болтать, потому что иначе не чувствовал себя настоящим и живым. Когда Хэй Янь все же отвечал, то делал это по большей части холодно и отстраненно, однако это Цин Е устраивало. Его не совсем игнорировали и вроде бы слушали. А потом даже подпустили ближе, что прежде казалось нереальным.

А сейчас Цин Е не знает, как дальше общаться с Хэй Янем. Он ничего, кажется, уже не знает.

Внутри – черная дыра на месте, что когда-то занимал отец. Цин Е не понимает толком, что́ чувствует больше, скорбь или болезненное разочарование, потому что эмоционально близки с отцом они, в общем-то, никогда не были.

Вечно в делах, в работе, даже когда еще не стал деканом. Совместные вечера – только по праздникам, и то не в тишине лишь потому, что говорил Цин Е. Он не знал, как заслужить внимание, как заставить хотя бы немного заинтересоваться тем, что у него на душе, чем он живет, с кем общается. Отец спрашивал только об учебе, что в школе, что в университете – в университете даже больше. Как будто это волновало его сильнее всего остального.

Теперь понятно почему.

В груди скручивается боль, такая сильная, что от нее тяжело дышать. Цин Е помнит, как сердце треснуло, когда он увидел текст на экране монитора. И как все внутри рассыпалось на куски, когда он понял, что сделал только хуже тем скандалом, который устроил отцу. Цин Е задыхался, видя по периферии стремительно подступающую тьму, когда до него вдруг дошло: Хэй Янь нарочно позволил ему узнать. Нарочно позволил испытать тот гнев, которым Цин Е был переполнен после прочтения документа.

Он считал, что прав. Что борется за справедливость, что заставит отца раскаяться и так будет лучше, – но в итоге только навредил и себе, и другим. Никому не нужна была правда о завышенных баллах. Она только расколола его жизнь на тысячу кусков, и он, дурак, сам был виноват, потому что нужно было сначала думать, а потом делать.

И осталась лишь пустота. Она была, когда их с отцом везли в полицейской машине, а он смотрел на Цин Е так, будто тот его предал – хотя, по сути, так оно и есть. Когда отец умер. Когда Цин Е отчислили и заставили съехать из общежития. Когда Хэй Янь попытался что-то сказать, но потом, видимо, передумал и лишь молча смотрел на него.

У Цин Е, видимо, не было друга.

Теперь нет еще и отца.

Едва Цин Е вышел из общежития, как ему позвонили и снова пригласили в полицейский участок. Он не смог смотреть на труп отца. Его вырвало потом в коридоре – почти одной желчью, потому что в желудке ничего не было, он не мог заставить себя ничего съесть. Он долго извинялся. Подписал какие-то бумаги, что не может сам позаботиться о погребении и передает это государственным организациям.

«Прости, отец. Я не провожу тебя в последний путь».

Теперь это странное воспоминание, как будто вытесненное из головы. Цин Е не помнит картинки, не помнит звуков, не помнит ничего, кроме тошноты, ощущения всепоглощающего ужаса и раскрывающейся ликорисом[34] черной дыры в груди. Или, скорее, расширяющейся до таких размеров, чтобы поглотить глупое сердце. Раскрываться она начала еще в тот миг, когда Цин Е прочитал бездушные строки на экране ноутбука.

Его снова расспрашивали, но Цин Е был уже не в состоянии отвечать, в голове было тихо, бело и пусто. Промучив несколько часов, ему дали подписать еще кучу документов – он даже не вчитывался, каких именно. И ушел, едва ему позволили, – а дороги до квартиры не помнил. Все как в тумане, в полузабытьи. Хотелось уснуть и проснуться в мире, где ничего не случилось. В искусственной мишуре, удобной маленькой теплице, где его вырастил отец.

На следующий день пришли представители администрации и сказали, что он должен освободить жилье в течение трех дней, так как оно принадлежит государству и теперь, после совершенного отцом должностного преступления, он не имеет права здесь жить. «Вы зарегистрированы в другом населенном пункте, поэтому можете переехать туда», – сказали Цин Е. А он даже не нашел в себе сил спорить.

Куда переехать? В старенький полузаброшенный дом в далеком городке, где они с отцом появляются – появлялись – только летом с тех пор, как не стало матери двенадцать лет назад? И что он там будет делать? У него почти нет денег на карте, а вступить в наследство… он не знает как.

Положенные ему три дня Цин Е собирал вещи, перехватывал время от времени что-то из холодильника, плакал и спал. Плакал не потому, что отца больше нет, – а потому, что реальность, в которой существовал, лопнула мыльным пузырем. И он только теперь понял, что за пределами этого пузыря жестокая жизнь, которая не прощает ношения розовых очков и необдуманных поступков.

У Цин Е всегда было все, о чем он только пожелает. Отец сам покупал продукты и в выходные готовил еду на неделю, а Цин Е только забирал ее в общежитие. Отец оплачивал одежду и обувь, исполнял малейший каприз, стоило Цин Е лишь попросить. Любой, кроме хоть одного разговора по душам – это было, кажется, невыполнимым. Отец устроил его поступление, протолкнув на бюджет.

А теперь кто он, если его жизнь постоянно определяли за него?

Хэй Янь вот всего добивался сам, старался, зарабатывал деньги, не жалея себя, – Цин Е знал, у него еще родители и младшая сестра, и он, наверное, не хотел тревожить их. Ночами сидел над домашними заданиями, в то время как Цин Е каким-то необыкновенным, как ему казалось, образом мог совсем не готовиться и все равно получать хорошие оценки.

«Спасибо, отец. Ты сломал жизнь и мне, и себе».

Цин Е, хоть и заклинатель, никогда не верил в богов и не молился им. После смерти отца он не соблюдал никаких традиционных обрядов, банально не чувствуя в себе сил для этого и не понимая зачем. Только вместо траурной повязки использовал тонкий белый шарф. Отца похоронили в воскресенье, как хоронят всех, у кого не заботятся об этом родственники: без предшествующий церемоний, без проводов. Лишь небрежно раскопанная могила и простенькая плита с именем и датами.

Все, что сделал Цин Е, – утром в понедельник пришел три раза поклониться, прямо с сумкой, небольшой, потому что он почти ничего к вещам из общежития не добавил. И долго сидел на могиле, просил прощения, нес какую-то бессмыслицу. К тому времени он уже катастрофически устал и хотел просто лечь рядом. Сжимался, дрожа от холода, пачкая пальто. Игнорировал слабость и голод, особенно сильный на морозе. Гонять ци по телу не особенно помогало.

Цин Е думал, что у него начались галлюцинации, когда Хэй Янь пришел на кладбище. И помутившийся рассудок сделал вывод, что чай отравлен, что Хэй Янь просто хочет проявить последний жест милосердия и закончить мучения Цин Е прямо здесь и сейчас. Ведь зачем-то же ему понадобилось демонстрировать правду. Но…

Хэй Янь притащил его в общежитие – почти буквально притащил, потому что Цин Е уже с трудом держался сам на ногах из-за того, что продрог до костей. Провел мимо охранника и госпожи Лю. Накормил. Сказал, что не хотел, чтобы все так обернулось. Потом оказалось, что он не выкинул одежду из шкафа – Цин Е, уходя, оставил ее, чтобы не нести лишние вещи. И цветы в горшках тоже не выкинул.

И теперь Цин Е живет здесь, хотя не должен. Ест чужую еду. Спит на кровати, больше ему не принадлежащей. Прячется, чтобы не подвести, чтобы никто не увидел, не заметил, не узнал, что Хэй Янь пустил его сюда. Хоть Цин Е и не понимает зачем. Наверное, он должен просто радоваться, что первым, кто нашел его, оказался именно Хэй Янь, а не один из тех студентов, которых тоже отчислили из-за случившегося скандала.

Хэй Янь ведет себя странно. Он заботится, по-своему, почти незаметно, но настойчиво, и Цин Е кажется, что он прилип, приклеился к этой комнате, к тому уголку, где жил раньше. И кажется, что Хэй Янь и не добр на самом деле, что он просто придумал новый способ дать Цин Е почувствовать, что жизнь вокруг не та, неправильная, иллюзорная, незаслуженная. Это даже более жестоко: постоянное напоминание о том, насколько он беспомощен и ни на что не способен сам.

Цин Е в ловушке.

И очень хочется обмануться. Заставить себя поверить, что Хэй Яню все же хоть немного было дорого их общение и потому сейчас Цин Е в тепле и не упадет в следующую секунду в обморок от голода. Хочется остаться в паутине, ведь разорвать трудно, а Цин Е слабый. Даже если паук рано или поздно убивает тех, кто попадает к нему.

Вновь и вновь тянет плакать, но он не позволяет себе при Хэй Яне, чтобы не раздражать его. Цин Е не может оставаться, знает, что не должен, но в то же время боится, что его прогонят, сам не понимая, как эти две мысли способны одновременно уживаться в его голове. И глотает горькую отраву комфорта, задерживаясь еще на мгновение, на час, на день. Пока однажды, спустя почти неделю этого странного существования, в нем не накапливается достаточно решимости, собранной по каплям с самого дна души.

Когда Хэй Янь возвращается в очередной раз вечером с работы в кафе, Цин Е уже привычно сам разогревает ему и себе еду – ту, которая стоит в холодильнике и которую позволили трогать. И, глядя на то, как Хэй Янь стремительно закидывает в себя консервированную фасоль с овощами, осторожно подает голос:

– Янь-гэгэ?..

– Чего тебе? – отзывается Хэй Янь с набитым ртом, не отрываясь от еды. Тон ровный, в нем не слышно обычных холодности и раздражения, и Цин Е это немного придает сил.

– Янь-гэгэ, могу ли я… – он неловко сглатывает, – уйти?

Хэй Янь, резко щелкнув палочками, откладывает их в сторону. Выпрямляется. Вытирает губы ребром ладони, оставляя на коже темно-красный след. В его глазах мелькает что-то мрачное, и Цин Е пугается, но сдерживает порыв зажмуриться. А еще соус похож теперь на кровь.

– И куда ты собрался? – холодно интересуется Хэй Янь.

– Я… не знаю. Но я не могу здесь оставаться.

Хэй Янь нехорошо сощуривается, а Цин Е с каждым произнесенным словом кажется себе все бо́льшим дураком. Опускает взгляд, нервно перебирая пальцами. О чем он думал, на что надеялся, когда начинал это говорить?

– Не оставайся, – наконец бросает Хэй Янь. – Если хватит денег, чтобы не сдохнуть, можешь проваливать на все четыре стороны. Получи наследство своего отца, в конце концов.

Цин Е закусывает губу.

– Янь-гэгэ, ты же знаешь, у меня почти нет денег. И я не знаю, как получить наследство, – выдавливает он. – Даже еду и прочие вещи покупаешь теперь ты, а я просто пользуюсь этим, и…

– Когда ты меня своей едой пичкал и по кино таскал, тебя это почему-то не смущало, – бросает Хэй Янь. И, помолчав, резко добавляет: – Я помогу тебе разобраться с документами. А если так хочешь быть независимым от меня, можешь взять телефон – который у тебя, вообще-то, все еще есть – и найти подработку.

Цин Е никогда не думал о подработках, ведь ему предстояло остаться на факультете под крылышком отца в должности секретаря, где, по сути, ничего толком не пришлось бы делать. Он умеет болтать, навязываться, слишком верить людям, ничего не замечать вокруг и пользоваться тем, что преподнесли на блюдечке, не интересуясь, откуда оно взялось.

Но теперь ему нужно что-то придумать. Если есть шанс быть не беспомощным, шанс просто быть, Цин Е должен им воспользоваться.

– Когда деньги появятся, тогда, как я и сказал, можешь проваливать, если так хочется, – говорит Хэй Янь, и почему-то в его голосе Цин Е чудится не то разочарование, но то обида. – Но до тех пор моя задача – не дать тебе откинуться где-нибудь на улице.

– Ты… – тихо произносит Цин Е, совсем осмелев, и с губ срывается то, что не дает покоя: – Ты помогаешь мне, чтобы доказать, что я в самом деле ничего не стою? Что могу только зависеть от кого-то?

– А ты привык чего-то стоить? Ты умеешь чего-то стоить? – парирует Хэй Янь, холодно глядя ему прямо в лицо. – Зачем мне доказывать, если ты и сам в курсе? Учись. Все учатся.

– Но, если я буду долго «учиться», ты что, так и продолжишь помогать? Зачем тебе это, Янь-гэгэ?

Хэй Янь бросает на него такой взгляд, что Цин Е, замолкнув, сжимается в комок. Пронизывает холодом до самых костей, словно опять оказался на ледяной улице в одном лишь тонком пальто, предназначенном только для того, чтобы ездить на такси и быстро перебегать метров сто – двести. По спине прокатывается волна озноба, пробирает на мелкую дрожь, и сдержать ее не получается.

– Давай-ка проясним еще раз, если ты с первого не понял, – цедит Хэй Янь. – У меня не было цели окунать тебя в то дерьмо, в котором ты сейчас оказался. Я хотел посмотреть, что ты будешь делать, если узнаешь, что твой отец – не такой распрекрасный, каким ты его представлял, а жизнь – это не только радость и цветочки. И твоя реакция меня удивила.

Кажется, будто с Цин Е сейчас поговорили не на китайском, а на любом другом языке мира – он все равно больше ни один не знает. В голове что-то переворачивается, путается, мысли наскакивают одна на другую.

– Ты не хуже и не лучше других. Не хуже и не лучше меня, – продолжает Хэй Янь. – И я помогаю тебе, потому что ты помогал мне. Потому что ты – один из тех людей, которых я причислил к категории «приемлемо». Еще вопросы есть?

Цин Е чувствует себя странно. Хэй Янь, из уст которого он почти впервые слышит так много слов, вроде бы не говорит ничего хорошего, но все же… Цин Е сжимает свитер на груди, чувствуя жгучее царапание глубоко внутри, вроде болезненное, а вроде и приятное. Хэй Янь сказал, что Цин Е относится к какой-то «категории», и для него, нелюдимого и холодного, наверное, это что-то значит.

Другие ведь отвернулись, стоило Цин Е, легкокрылой птице, что всегда следовала за потоками ветра и никогда им не сопротивлялась, упасть на землю с окровавленными перьями и переломанными костями. Хэй Янь единственный, кто взял птицу на руки и отнес к себе, чтобы позаботиться о ней.

И Цин Е снова мысленно задается вопросом: может ли паук подружиться с бабочкой, оставшейся в его сетях?

– Я поищу завтра работу, – тихо говорит он.

– Вот и прекрасно. И с наследством твоим завтра начнем разбираться, – отзывается Хэй Янь. – Садись есть. И посмотри сообщения в мессенджере, я прислал тебе файлы с программой вступительных испытаний на следующий год.

Цин Е застывает, не успев сделать и шага к столу. Хэй Янь, кажется, впервые за весь разговор замечает, что оставил на руке соус, когда вытирал губы, и, недовольно цокнув, стирает его прямо краешком рукава.

– Ты что? – переспрашивает Цин Е.

– Ну ты же собираешься поступать повторно? – небрежно спрашивает Хэй Янь, снова набивая рот едой. – Так ведь?

– Янь-гэгэ, – Цин Е издает нервный смешок, – я первый-то раз оказался ниже порога… как выяснилось.

– Так не сиди, а учи. Материалы я тоже могу переслать. Бюджет точно уже не светит, но я же вот как-то учусь на платном, и ничего.

У Цин Е переворачивается мир. Хэй Янь готов даже помочь ему с поступлением?

Палочки мелькают над тарелкой. Хэй Янь ест быстро и так невозмутимо, словно ничего необычного не сказал. От этого почему-то становится немного смешно. И почти легко. Цин Е с начала января не вспоминал, как улыбаться не нервно, и ощущение кажется безумно странным, когда уголки губ немного приподнимаются сами собой.

Он садится за стол, шепча тихое «спасибо» и ловя распахнутый, блестящий темнотой взгляд Хэй Яня.

Он остается в паутине, позволяя ей опутать себя с головой.