Новогодние каникулы Хэй Янь проводит в попытках откопать больше сведений про ректора. Почти безуспешно.

Внезапно оказывается, что вроде бы публичная личность как будто вообще не оставляет информационного следа. Официальные видеоролики, интервью журналистам, сведения о семейном и материальном положении на сайте университета – да. Но это все поверхностное, шелуха, ничего не способная рассказать о человеке, а более глубокой и личной информации – по нулям. Это удивительно и подозрительно: невозможно в нынешнее время никак не засветиться в соцсетях.

Мелькающее везде и всюду лицо Мянь Шэня, возможно, и сбило в свое время Хэй Яня с толку: создаваемого шума оказалось достаточно, чтобы он решил, будто у ректора не может быть никакой тайной личности, и не задумался о том, что это всего лишь шум. А ведь эпопея с поисками Чэнчжэня началась уже давно. Почти сразу же после того, как Хэй Янь с горем пополам поступил на первый курс.

Или, вернее, не совсем так.

Хэй Янь всегда старался хорошо учиться. Не идеально, не всегда на высшие баллы, как, например, Цзюэ Мин из параллельного класса, но достаточно прилично, чтобы обоснованно считать себя претендентом на бюджетное место в университете. У его семьи не так много денег. Бо́льшую часть времени они едва сводят концы с концами и ограничивают себя во всем, в чем можно: один прием пищи в день, новая одежда раз в несколько лет по праздникам, куча кредитов, когда ломается техника.

При этом мама всегда стабильно отправляла ему «на жизнь» раз в месяц. Хэй Янь не мог не принимать, но никогда не тратил, обходясь… другими источниками. Социальными выплатами, например. А потом «дарил» деньги обратно разом накануне какого-либо праздника. Тогда они могли позволить себе даже немного накрыть на стол, а мама смотрела понимающе и со слезами благодарности.

Последний раз Хэй Янь носил что-то кроме черной безразмерной толстовки, наверное, классе в шестом. На новый телефон – сенсорный, а не кнопочный – пришлось копить до двенадцатого, еще больше отказывая себе в еде.

Хэй Янь любит свою семью. Своих родителей, свою маленькую сестренку. Но эта бедность угнетает его. Он привык в ней жить, но другие – большинство – не привыкли. И спокойно разбрасываются деньгами, которые Хэй Янь даже никогда в руках не держал. Он всегда испытывал зудящее раздражение по отношению к людям, которым повезло больше, чем ему. Да и в целом – ко всем людям.

В школе Хэй Яня избегали: он вечно был мрачен и замкнут. А его это вполне устраивало. Его класс в принципе был наполнен сплошь мягкотелыми безынициативными учениками, которым главное было отсидеть уроки, получить хотя бы «удовлетворительно» и уйти. С соседом по комнате в общежитии они тоже все двенадцать лет существовали как будто параллельно, практически не пересекаясь, не разговаривая, даже воздух, казалось, разделив точно пополам.

Кроме успехов в обычной учебе, Хэй Янь к тому же весьма сносно обращался с мечом и быстро формировал ядро. С доски почета его имя не убирали начиная со второго класса. Это было способом компенсировать бедность, и Хэй Янь пользовался им по полной программе. Создавал перед другими иллюзию, что у него все хорошо, что он нелюдим, мало ест и вечно в одной одежде, потому что сам так хочет.

Ему нужно было бюджетное место. Он хотел поступить на экономический факультет. Стипендию отправлял бы родным, а потом постарался бы получить у преподавателей положительную характеристику с рекомендациями и после выпуска устроился бы на работу в хорошую компанию, чтобы иметь возможность обеспечивать и себя, и свою семью. Чтобы вырваться наконец из постоянной бедности и боязни потратить лишнюю монетку и их тоже вытащить из этого мерзкого болота.

Он прекрасно сдал выпускные экзамены. Долго и упорно готовился к вступительным испытаниям, даже не спал несколько ночей подряд, жил практически на одном кофе. Уже заранее собирал свои немногочисленные вещи, готовясь к переезду из школьного общежития в университетское, и был полон предвкушения.

А потом на вступительных с ним что-то сделали. Хэй Янь помнит, что почувствовал себя плохо, когда заходил в кабинет к комиссии, что у него резко заболела и закружилась голова, а дальше – провал в памяти. Очнулся он уже на полпути к общежитию, куда шел, шатаясь, весь в холодном поту. А в меридианах были отчетливые следы светлой ци, которую ему, темному заклинателю, в тело пускать было категорически нельзя.

И, когда вывесили списки, его имя оказалось даже за пределами проходного балла.

Хэй Янь был растерян. Его будто ударили, оглушили, он провалился в вакуум, застрял, не понимая, как двигаться дальше и что делать. Чье-то воздействие – из ниоткуда светлая ци явно не взялась – перечеркнуло все его старания и пустило жизнь стремительно катиться прямиком в Диюй, а он даже представить не мог, кому перешел дорогу.

Ему позвонили из отдела работы с абитуриентами, предложили место на другом, смежном по направлению и вступительным испытаниям факультете, где проходной балл ниже. Но ему в любом случае предстояло учиться платно. Хэй Янь сорвался в истерику, которую видели и слышали только стены туалета в школьном общежитии. Погрузился с головой в темную густую жижу отчаяния – но пришлось вынырнуть, вытащить себя за шкирку, вытянуть из трясины. У него не было права ломаться и падать на дно. Его семья ждала вестей и верила в него.

Он не сообщил родителям, что не поступил на бюджет, – только упомянул, что решил поменять факультет. И стал учиться на социологическом, куда его перевели. Он даже, почти натурально улыбаясь, сказал маме, что не нужно теперь отправлять деньги, ведь ему будут платить за хорошую учебу, и она с трудом, но согласилась.

А для Хэй Яня началась круговерть дней.

Обучение в университете Сяньчэна довольно недорогое, и заклинателям к тому же делают небольшую скидку. Для сравнения: снимать в городе квартиру – самую обыкновенную, без изысков – выйдет раза в полтора дороже, чем платить в месяц за учебу и за общежитие. Социальные выплаты для совершенствующихся необходимую сумму покрывают. Вот только еще надо на что-то жить. И что-то отправлять семье, даже не подозревающей, что у Хэй Яня нет никакой стипендии.

Сначала он раздавал листовки. Брался за любые подработки, какие только под руку подвернутся, лишь бы были деньги. Стоял весь вечер на ветру, на холоде, под дождем, спал по пять часов, почти не ел, несколько раз едва не слег с воспалением легких – а еще предстояло притаскивать себя на пары и желательно не зарабатывать долгов. С этим, впрочем, у него сразу же возникли проблемы, потому что одновременно и работать, и учиться хорошо оказалось для Хэй Яня несовместимым.

Его новый сосед по комнате, Цин Е, сын декана экономического факультета, немного выручал. Расталкивал, когда не получалось себя поднять даже по трезвонящему будильнику. Покупал еду на двоих, к его возвращению разогревал ужин – первое время Хэй Янь отказывался принимать, но потом сдался. На предметах, которые у них были одинаковыми, доставал у кого-то ответы. Когда Хэй Янь был близок к тому, чтобы заболеть, давал свои лекарства.

Хэй Янь не подпускал его слишком близко. Экстравертов он не переносил, а то, что Цин Е – экстраверт, понятно было еще со школы, где не заметить его было проблематично, даже учась с ним не в одном классе. Легкий, как морской бриз, как лист, летящий туда, куда подует ветер, Цин Е любое место наполнял звонким смехом, а их комнату – горшками с комнатными растениями в поистине невообразимом количестве.

Он не то чтобы хорошо учился. Долги не хватал, конечно, но не везде так уж сильно преуспевал. Должно быть, его вытягивали благодаря статусу отца. А Цин Е даже как будто не замечал, нисколько не пользовался своим положением. Скорее принимал его как нечто само собой разумеющееся, как то, что люди дышат воздухом, вода течет сверху вниз, а солнце встает на востоке и садится на западе.

– О, Янь-гэгэ[32], я поставлю тут на подоконнике еще один горшок? – периодически спрашивал Цин Е, очевидно даже не рассчитывая на какой-либо ответ, кроме положительного. – Надеюсь, ты не против. Отец дал мне немного карманных денег, так что я не удержался и купил себе новую фиалку – посмотри, какая красивая!

Хэй Яня бесило, что кому-то что-то достается просто так. Но Цин Е был слишком по-детски непосредственным, как неразумный пятилетний ребенок, совершенно не понимающий проблем жизни, не осознающий, как и каким образом ему достаются конфеты, появляющиеся на столе каждое утро. Это немного смягчало раздражение. С ним можно было сосуществовать, хоть он и был слишком назойливым.

Когда Хэй Янь смог устроиться официантом, стало чуть легче жить. В кафе за относительно более легкую работу платят больше, и у него появилась возможность хоть немного разгребать долги. Первая сессия прошла хуже, чем хотелось бы, но относительно неплохо. Хэй Янь даже привык к своему положению, к скучной специальности, к необходимости работать, к долгам.

И, наконец обзаведясь свободным временем, смог заняться поисками человека, из-за которого провалил вступительные испытания.

У Хэй Яня есть одно очень хорошее качество, которое некоторые посчитали бы проклятием: он незаметный. И отлично умеет находить информацию там, где никто бы не догадался искать. К тому же у него весьма богатый опыт работы с «общественными» ноутбуками в библиотеке школьного общежития, который он смог использовать на полную, взяв один такой под расписку в личное пользование уже из университетского фонда.

Он потратил тогда всего месяц, чтобы выйти на своего бывшего одноклассника-заклинателя, который тоже собирался поступать на экономический факультет, но, мягко говоря, не отличался ни умом, ни сообразительностью и завидовал успехам Хэй Яня. В списках поступающих этот парень как раз едва-едва попал в рамки баллов, которые обеспечивают поступление на бюджетные места. Если бы Хэй Янь сдал все как положено и занял бы одну из верхних строчек рейтинга, наглецу светило бы только платное обучение.

Чтобы убедиться в своей догадке, Хэй Яню нужно было дождаться ближайшего совместного зачета по заклинательству и сравнить следы ци с тем, что он запомнил, – у каждого совершенствующего они уникальны, только распознавать различия способны немногие. Но Хэй Янь – из их числа.

Конечно же, ощущения совпали – не на сто процентов, потому что времени довольно много прошло, но на девяносто точно. А ведь горе-заклинатель, даже столкнувшись с Хэй Янем в спарринге, и виду не подал, что хватило совести поломать его жизнь!

Хэй Яня переполнила ярость. Этому парню нужно было думать, как заплатить за обучение, ему нужно было таскаться непонятно где под дождем и ветром с листовками, чтобы заработать хоть немного денег, ему нужно было не спать и не есть ради них и ради отработки долгов. А Хэй Яню следовало спокойно учиться на бюджете по специальности, о которой он мечтал.

Внутри взросло ядовитое семя и пустило корни по всему телу. Хэй Янь решил отомстить. Все его мысли заполнило одно только это стремление. Он стал дышать им, питаться им, пить, как воду.

Сначала Хэй Янь методично перебирал способы и идеи сам, раз за разом отвергая их и получая только головную боль, потому что все казалось глупым и совершенно нерабочим. Он всегда умел искать информацию, но не действовать. Потом он решился написать Чэнчжэню, о котором долго вылавливал сведения из разных уголков университета. Тот не согласился. И уже через несколько дней Хэй Янь выяснил почему: на своего же «клиента», попросившего «придумать какое-нибудь хитрое заклинание», Чэнчжэню, видимо, принимать заказ было не с руки.

К началу второго курса Хэй Янь совсем извелся, так и не придумав ни одного варианта, который бы его устроил. И тогда, переступив через собственную гордость, он обратился к Хунь Лану, учившемуся когда-то в параллельном классе. Этот человек из забитого, едва ли заметного сорного растения поразительно быстро превратился в грозу университета и мстить точно умел: до Хэй Яня доходили слухи, как он подпортил жизнь нескольким людям, дурно отзывавшимся о его пропавшем друге.

Когда Хунь Лан закономерно спросил Хэй Яня, с какого перепугу тот решил обратиться именно к нему, то получил довольно лаконичный ответ:

– Один человек год назад заказал меня Чэнчжэню. Тому самому Чэнчжэню. И у него получилось, я теперь в заднице. Поэтому хочу стереть радость с его лица, а ты идеальная кандидатура.

Хэй Янь думал, что Хунь Лан попросит денег за помощь, и немало – отчего-то о нем создавалось такое впечатление, – поэтому морально уже приготовился ближайшие пару месяцев снова уподобляться заклинателям прошлого, которые практиковали инедию[33]. Но Хунь Лан вместо этого предложил взаимовыгодное сотрудничество.

– Моего друга зовут Гань Юэ. И ты поможешь мне его найти, больше ничего не надо, – заявил Хунь Лан.

На том и сошлись.

Месть была исполнена изящно и со вкусом, в стиле Хунь Лана. Он несколько раз незаметно использовал отнимающие удачу талисманы и немного темной ци, из-за чего наглец опозорился в важных и ответственных ситуациях, получил замечание в личное дело и лишился из-за этого стипендии.

Смотреть на его мучения, на то, как чужая счастливая жизнь, построенная на чьем-то провале, катится под откос, было сладко. На вкус как праздничный пирог, от которого Хэй Янь только и ждал отхватить кусок побольше. Удовлетворение согрело вечно холодные кости, и Хэй Яню, в принципе, этого хватило. Они остановились. Продолжили бы – сами себе заработали бы проблемы.

Гань Юэ, которого просил найти Хунь Лан, как будто сквозь землю провалился. И вообще, насколько Хэй Янь понял, его давно объявили мертвым – кто гарантировал, что Хунь Лан не пытался отыскать человека, который обеими ногами в загробном мире? А трупы точно не специализация Хэй Яня. Но он ведь должен был отплатить за помощь, так что отказаться не мог.

И вот, ближе к концу второго курса, почти случайно выяснилось, что Чэнчжэнь замешан и в трагедии, случившейся с Гань Юэ.

Вначале Хунь Лан, явно впервые услышавший, что Чэнчжэнь, оказывается, не просто игрушка и от его помощи могут быть реальные плохие последствия, отнесся к этой информации крайне скептически. Хэй Янь убеждать не стал – не хочет, пусть не верит, тем более таинственный аккаунт тогда не был их первостепенной целью. Однако едва стало известно про то, что Гань Юэ тоже «заказали», – отношение Хунь Лана изменилось моментально.

У них с Хэй Янем появились общая цель и общий враг. А Гань Юэ нашелся сам, и необходимость искать его у Хэй Яня исчезла. Теперь они вдвоем с Хунь Ланом пытаются выяснить, кто скрывается за таинственным аккаунтом Исполнителя желаний, уже больше года.

Хэй Янь за это время перебрал довольно много вариантов, каждый из которых рано или поздно отпадал. В качестве последней версии, перед ректором, они рассматривали декана экономического факультета, потому что Хэй Янь – не единственный, у кого возникли проблемы с поступлением. К тому же Цин-лаоши почти всегда невозможно застать на рабочем месте, что невольно наводит на мысль, будто у него могут быть другие дела.

Но все оказалось весьма и весьма прозаично. Во-первых, во время произошедшего с Гань Юэ Цин-лаоши лежал в больнице с травмой головы после небольшой аварии и попросту был не в состоянии контролировать ситуацию. Во-вторых, он примерно никак – да ему и незачем – не мог участвовать в истории, случившейся с Фэй Чжао, к которой тоже приложил руку Чэнчжэнь. Ну и наконец, в-третьих, его интересы явно дальше собственного факультета не распространяются.

Воспользовавшись сайтом-архивом, Хэй Янь после долгих подборов даты и времени выяснил, что у многих поступающих на экономический были вписаны сначала одни баллы, а потом, спустя менее чем через час, – совсем другие, более высокие. То есть Цин-лаоши если в чем-то и замешан, то исключительно в подлоге документов и «подтаскивании» тех, кто вступительные испытания явно провалил бы.

Причем, как выяснил Хэй Янь, взятки декан никогда не берет, да и подарки тоже. Только каждый раз – из тех, которые удалось проверить и отследить, – внезапно у факультета появляется новое оборудование, проспонсированное родителями студентов, поступивших таким нечестным образом.

Ирония – впрочем, вполне ожидаемая – в том, что один из тех, кому «подрисовали» баллы, – это сын декана. Хэй Яня этот факт разозлил, но ненадолго. Во-первых, лично его не затрагивает, во-вторых, на Цин Е злиться все равно что на маленького глупого котенка – и бесполезно, и толком не получается. Хэй Янь очень быстро забыл про махинации декана – раз тот не Чэнчжэнь, его это не касается, – и полиции сдавать Цин-лаоши он тоже не собирается.

С полицией Хэй Яню вообще лучше дел не иметь. Мало ли как они могут расценить сбор информации, которым он занимается на почти постоянной основе.

А Цин Е – просто нечто само собой разумеющееся. Просто сосед по комнате, слишком наивный, чтобы понять, что творится вокруг. Со временем Хэй Янь подпустил его ближе, чем следовало бы. Сейчас он позволяет Цин Е трещать под ухом больше обычного, трогать его одежду, волосы, руки. Позволяет таскать на какие-то концерты, выставки, в кино, просто на прогулки по улице где-то между парами и работой, позволяет платить за себя, если Цин Е так хочется.

Это приемлемо ровно настолько, чтобы не отзывалось внутри склизким сгустком омерзения, как обычно происходит при общении с другими людьми. Хэй Янь обозначил для себя только двух человек, кроме своей семьи, которых можно терпеть: это Хунь Лан и Цин Е. Первый – потому что у них недодружба, второй – потому что относительно нейтрально сосуществует с Хэй Янем в одном замкнутом пространстве.

Но в последний день новогодних каникул Хэй Янь снова натыкается на отброшенную за ненадобностью информацию о подтасовке баллов, когда сортирует по папкам на ноутбуке все, что известно на данный момент о Чэнчжэне. Оглядывается на Цин Е, который вернулся в общежитие буквально час назад, заставил полки очередными цветочными горшками и теперь читает на своей кровати какую-то книгу, беззаботно болтая в воздухе ногами.

И вдруг Хэй Яню приходит в голову: а если показать этому запертому в мыльный пузырь человеку, что жизнь не так радужна, – как он отреагирует?

– Цин Е, – окликает Хэй Янь.

– М-м? – отзывается тот, не отрываясь от книги.

– Я выйду ненадолго, ноутбук останется открытым, на него программа устанавливается. Даже не вздумай смотреть, там очень важные документы.

– Конечно, Янь-гэгэ!

У Хэй Яня есть младшая сестра, у них разница в возрасте десять лет. Он прекрасно знает: если ребенку говоришь чего-то не делать, он это обязательно сделает. А Цин Е от ребенка недалеко ушел.

Когда Хэй Янь, погуляв минут десять по общежитию и успев стащить у Хунь Лана в кухне пару ложек его будущего ужина, возвращается в комнату, Цин Е явно старается ничем не выдать, что заглядывал в ноутбук. Вот только он точно заглядывал. На Цин Е нет лица, он сидит, уткнувшись в книгу, но, сколько Хэй Янь ни бросает на него взгляд, за несколько часов так ни разу и не переворачивает страницу. И молчит.

Почему-то вместо удовлетворения Хэй Яню становится муторно на душе, будто перекручивает внутренности. Он не разбирается, откуда взялось странное чувство, просто давит его в себе, пока не успело разрастись.

На следующий день, шестого января, когда снова начинаются занятия, Цин Е публично устраивает отцу скандал.

Никто бы даже не подумал, что Цин Е умеет злиться и тем более кричать – но, оказывается, очень даже умеет. Утром он штормовым ветром врывается в аудиторию, где Цин-лаоши ведет занятие, и прилюдно, не обращая никакого внимания на других студентов, обвиняет его во всем, что успел вычитать на ноутбуке Хэй Яня. Кто-то тайком снимает и сливает видео в Сеть – оно разлетается моментально, даже специально искать не надо.

– Я думал, что смог сдать все сам! Я так гордился собой! – восклицает Цин Е на видео. – Зачем мне учеба, которую я даже не заслужил?! Почему из-за меня ты лишил кого-то возможности поступить?

Хэй Янь впадает в шок: «Идиот, неужели не понимает, что ему же будет хуже?» Цин Е в самом деле ведет себя как закативший истерику ребенок, и его глупая борьба за справедливость – все равно что напороться на собственный клинок. Он просто сам себя абсолютно добровольно втаптывает в дерьмо перед десятками людей, а своего отца подводит под статью, кажется даже не понимая этого.

Но Хэй Янь зачем-то раз за разом пересматривает видео. Смотрит на Цин Е, на его горящие праведным гневом глаза, на растрепавшуюся косу, – он весь как отчаянный, искрящий язык пламени, который пытается сам сгореть и сжечь дотла целую комнату. Смотрит на декана, на то, как сменяются выражения на его лице от недоумения до хорошо скрываемой паники, как начинает бегать взгляд и сжимаются кулаки.

И почему-то в груди вместо раздражения и злорадства сворачивается странное чувство, похожее на уважение к такой сумасбродной смелости.

Разумеется, скандал просто так не заканчивается.

Декана и Цин Е в тот же день забирают на полицейской машине прямо из университета. Цин Е потом ближе к вечеру возвращается подавленный и весь в слезах. Хэй Янь представления не имеет, как реагировать: во-первых, Цин Е сам идиот, а во-вторых, если он додумался рассказать, откуда узнал про махинации отца, Хэй Яню тоже в ближайшее время стоит ожидать визита полиции, а ему такая перспектива крайне не улыбается.

Он чувствует смутную тревогу и не может ничего понять по лицу проглотившего язык Цин Е, а спрашивать точно не станет. Есть вещи, которые выходят за рамки его поисковых способностей, и это раздражает. Вечер идет псу под хвост: домашнее задание не клеится, для работы над данными слишком разбегаются мысли.

Похоже, вместо забавного эксперимента Хэй Янь заработал проблемы себе на голову.

– Янь-гэгэ, я… я им сказал, что сам все нашел. – Цин Е считает нужным произнести эту одну-единственную фразу перед тем, как лечь спать, словно прочитал мысли Хэй Яня. – Просто… знай об этом.

«Не разболтал», – думает Хэй Янь, в шоке посмотрев на свернувшегося клубочком под одеялом Цин Е. И что-то трескается внутри от осознания, что этот человек, при всей его инфантильной глупости, в очередной раз о нем позаботился. В ситуации, когда стоило бы позаботиться исключительно о себе.

Цин Е, как и еще нескольких студентов, на следующий день отчисляют из университета и выселяют из общежития. Он еще собирает вещи, когда около пяти вечера появляется новость, что у декана прямо в полицейском участке случился непонятно из-за чего возникший сердечный приступ и он умер. Цин Е дрожащим голосом читает об этом с экрана телефона, и лицо его тут же превращается в пустую безжизненную маску.

– Цин Е, – негромко произносит Хэй Янь. – Ты…

Но он не может подобрать правильных слов, ведь ему от смерти Цин-лаоши ни горячо ни холодно, и сказанное в утешение будет ложью. На языке горчит. Хэй Янь в бессильном молчании смотрит, как Цин Е заканчивает складывать сумку, непрерывно тихо плача. Его плечи дрожат, по щекам катятся слезы, которые он периодически вытирает прямо рукой, шмыгая носом. Ровно в восемь часов Цин Е уходит, бросив напоследок очень сломанный взгляд, прежде чем переступить порог с вещами.

Хэй Янь после этого трое суток живет с ощущением пустоты внутри. Слишком тихо. Слишком просторно в маленькой комнате. Слишком темно, хотя лампочка светит абсолютно так же, как прежде. Будто посторонние звуки и действия стали неотъемлемой частью жизни. И внутри только холод и перекрутившийся комок нервов, особенно когда Хэй Янь вспоминает разбитое вдребезги зеркало чужих глаз.

Он вдруг ловит себя на поразительной мысли, что, похоже, беспокоится о Цин Е. Друзья разом отвернулись от него после устроенного спектакля, еще и врагов себе нажил в виде остальных отчисленных. Ему некуда идти, кроме квартиры, которую давали декану в качестве ведомственного жилья, потому что прежде семейство Цин жило на съемной, а родом они из городка в ста километрах от Сяньчэна. И эту квартиру, скорее всего, Цин Е придется освободить. Если уже не пришлось.

Так не должно быть. Цин Е просто удобный, просто существующий рядом – вернее, теперь уже нет, – но Хэй Янь отчего-то думает почти исключительно о нем и чувствует себя так, будто чего-то не хватает.

– Эй. Как Цин Е узнал о том, что его протащили на бюджет? – спрашивает Хунь Лан в понедельник, одиннадцатого числа, столкнувшись случайно с Хэй Янем в коридоре.

– Я позволил ему узнать, – сухо отвечает Хэй Янь. – Оставил ноутбук с файлом открытым.

– Зачем?

– Хотел посмотреть, что он делать станет.

– И как? – усмехается Хунь Лан. – Посмотрел?

Хэй Яню кажется, что его с размаху вдолбили в землю.

– Ты осуждаешь меня? – ледяным тоном выплевывает он.

– Ничуть нет, – лениво отзывается Хунь Лан. – Кстати, Цин Е сейчас на кладбище у могилы отца, если тебе интересно. И весь день там сидит.

Он проходит мимо Хэй Яня. Приветствует Гань Юэ, стоящего в другом конце коридора. Они вместе удаляются в сторону лестницы, и тот смеется над какой-то фразой Хунь Лана, прикрыв рот ладонью.

Хэй Яня вдруг словно пронизывает с головы до ног тонкой, раскаленной добела проволокой. Он вспоминает, как Цин Е всегда делился с ним едой, помогал списывать домашние задания и лечил, стоило Хэй Яню заболеть. Спрашивал каждый день, как дела, как прошла работа, слушал с интересом немногословные рассказы. От воспоминаний становится почти физически больно. И действительно внутри слишком пусто. Как будто он успел привыкнуть?

В тот же день Хэй Янь, которому не интересно, появляется на кладбище. Идет мелкий снег, и все усыпано траурно-белым, а легкие заполняет морозная влажная пыль. Хэй Янь по дороге покупает чай в стаканчике. Потому что сегодня холодно и потому что кажется, что предложить его – значит пролить первую каплю воды на пылающий, но никак не догорающий мост.

Съежившаяся у свежей могилы фигурка Цин Е кажется очень маленькой, а рядом стоит небольшая сумка – та же, с которой он уходил из общежития. Его пальто тоже покрыто белым, на голове – траурная повязка. Хэй Янь тихо подходит ближе. То есть пытается тихо, но под ногами хрустят ломающиеся позвоночники снежинок. Цин Е вздрагивает от звука, но голову не поднимает до тех пор, пока Хэй Янь не останавливается совсем рядом, и только тогда медленным, механическим движением вскидывает взгляд покрасневших, заплаканных глаз.

– Янь-гэгэ, – почти шепотом. Тонкие бледные губы, чуть посиневшие, болезненно кривятся. – Янь-гэгэ, зачем ты пришел?

Хэй Янь, борясь с царапающим жаром внутри, молча протягивает стаканчик с чаем. У Цин Е широко распахиваются глаза – настолько, насколько вообще возможно с опухшими от слез веками. Снова сломанный взгляд.

– Ч-что это? – растерянно спрашивает Цин Е.

– Чай, – раздраженно бросает Хэй Янь. – Разве не видишь?

– Зачем?

– Пить. Что еще ты собрался делать с чаем?

Цин Е моргает настолько растерянно, что становится похож на глупую птицу. Он просто смотрит на Хэй Яня, кажется готовый снова расплакаться, и изображает из себя статую. Хэй Янь уже собирается раздраженно убрать руку – похоже, нужно было вообще не приходить, – когда Цин Е резко, как дикий зверек, выхватывает у него стаканчик. И делает такой быстрый первый глоток, что обжигается и закашливается, едва не проливая на себя.

– Ты что, решил прям тут рядом сдохнуть? – выпаливает Хэй Янь.

– А ты разве… не хочешь этого?

– Чего?

Цин Е замирает, глядя еще более растерянно, чем прежде. А потом делает второй глоток. На этот раз осторожно – и глаза его наполняются каким-то ослепительным, бьющим насквозь неверием. Хэй Янь, пронзенный осознанием, скрещивает руки на груди, подавляя в себе обжигающую волну раздражения и гнева, – и ощущает, как она смешивается с такой болью, что от нее заходится сердце.

«Этот глупец в самом деле решил, что…»

– Так это… просто чай? – осторожно спрашивает Цин Е.

– Нет, не просто. За деньги, – огрызается Хэй Янь. – Ты идиот? Ты правда подумал, что я травить тебя пришел?

В глазах Цин Е дрожит серое, полное снега небо. Впрочем, что он должен был решить, если Хэй Янь всегда относился к нему крайне цинично и на смерть Цин-лаоши отреагировал так, будто это едва ли не хорошая новость?

– Но… зачем?

– Пить, – раздраженно повторяет Хэй Янь.

И Цин Е пьет.

Его руки дрожат, и сам он дрожит и плачет – все-таки снова, – но упрямо глотает чай вперемешку со слезами. А Хэй Яню почему-то даже почти не противно наблюдать. Только что-то туго сжавшееся пульсирует внутри, звенит, колеблется, как темная вода. Он смотрит сверху вниз, ведь Цин Е остается на коленях, прямо на снегу.

– Спасибо, – говорит Цин Е шепотом. – За то, что это просто чай. Я думал…

– Да какого демона ты мне нужен мертвым? – бросает Хэй Янь.

Цин Е снова съеживается, побелевшими пальцами сжимая стаканчик. Допивает несколькими глотками, аккуратно ставит рядом с собой. Хэй Янь искренне не понимает, что странного сказал. Впервые он замечает вдруг, что губы Цин Е посинели как-то слишком сильно, и дрожь его, наверное, не только от нервов.

«И весь день там сидит», – вспоминает Хэй Янь.

Глупое создание.

– Квартиру ведь уже забрали? – спрашивает Хэй Янь. – Тебе есть куда идти?

И когда Цин Е в ответ произносит тихое «некуда», Хэй Яню что-то ударяет в голову. Не пытаясь осмыслить или воспротивиться порыву, он наклоняется, хватает Цин Е за тонкую руку – такую холодную, словно она промерзла насквозь и превратилась в чистый лед, – и резко поднимает на ноги. Тот качается, как пьяный. Смотрит испуганно, дергается, пытаясь вырвать пальцы из его ладони – но так слабо, словно не делает этого вовсе. Даже трехдневный слепой котенок сопротивлялся бы сильнее.

– Идем, – говорит Хэй Янь, подхватывая другой рукой сумку.

– Куда?..

– Куда поведу.

А ведет он его в общежитие. Не в кафе, потому что сегодня не его смена и потому что не собирается тратить деньги на что-то большее, чем чай. А в комнате есть еда, которую он сможет запихнуть в Цин Е, как когда-то тот сам запихивал в Хэй Яня. Правда, церемониться, конечно же, не будет. Его единственная задача сейчас – не дать Цин Е замерзнуть насмерть на том кладбище. Потому что, похоже, дай ему волю – и он умрет.

И Хэй Янь не знает, почему его это так волнует.

Зато он знает, как пройти мимо охранника, чтобы не попасться, потому что иногда тот отходит покурить. Знает, когда госпожи Лю нет на месте, потому что в этом месяце, в отличие от прошлого, она периодически ездит в больницу к сыну. И что никто не просматривает записи с камер, пока не случается нечто из ряда вон выходящее, тоже знает.

Это не составляет труда: быстро пересечь холл, миновать турникеты, проскользнуть в коридор первого этажа, а потом и в нужный блок. Отпереть дверь. Цин Е заходит в комнату, разувается, сиротливо поставив ботинки у самого порога. Снимает пальто и стоит, сжимая его в руках, не решаясь повесить на крючок.

– Ну, чего застыл? – бросает Хэй Янь, кидая собственную куртку прямо на кровать, а сумку Цин Е – на пол. – Так и будешь около двери стоять? Проходи уже.

– Янь-гэгэ, – дрогнувшим голосом произносит Цин Е, – зачем ты меня сюда привел?

Хэй Янь замирает, ошарашенно глядя на него. Цин Е по-прежнему комкает пальцами ткань своего многострадального пальто. И не поднимает взгляда. Его пошатывает, снег тает на волосах мелким бисером воды.

– Ты ведь, наверное, – продолжает Цин Е тихо, – специально дал мне увидеть документ. Я потом подумал, ты же… всегда очень тщательно следишь, чтобы твой телефон и ноутбук никто не трогал. А тут вдруг оставил. Ты знал, что меня отчислят, а отца заберут в полицию, да? Что все вот так закончится? Ты этого хотел? Я всегда раздражал тебя, и…

– Ты ненормальный?! – взрывается Хэй Янь.

Цин Е от неожиданности вздрагивает и зажмуривается, побелев так, что может сравниться с цветом собственной траурной повязки. Пальто падает у него из рук, темной кучей ложится на пол, и Цин Е прижимает ладони к груди, как напуганный зверек. Хэй Янь, снова чувствуя внутри водоворот гнева, подходит к нему, рывком поднимает пальто и с размаху закидывает на вешалку.

«Так вот почему он решил, что я принес отравленный чай», – проносится в мыслях.

– Янь-гэгэ?..

– Ты!.. – шипит Хэй Янь. – Во-первых, я представления не имел, что ты понесешься скандал устраивать. Я не ожидал от тебя этого. Во-вторых, да, ты меня раздражал, но не настолько, чтобы я спал и видел, как бы тебя вышвырнуть.

– Но все равно почему… – Цин Е смотрит растерянно, глаза влажно поблескивают. Он заламывает пальцы с характерным щелкающим звуком. – Почему ты не оставил меня на улице? Тебя же могут… наказать, если узнают, что я здесь.

– Не знаю, – отрезает Хэй Янь.

– Не знаешь?

– Да, не знаю! Ты думаешь, мне больше делать нечего, как тащить тебя сюда под камерами, мимо Лю-фужэнь и охранника? – огрызается Хэй Янь, чувствуя, как горячо пузырится в груди и жарко бьет выше, как цунами. – Просто захотелось, понятно?

Судя по лицу Цин Е, ничего ему не понятно, но он торопливо кивает. На самом деле Хэй Янь и сам… не до конца понимает причину. Просто решил, что Цин Е не надо тянуть на себе грех собственной глупости. Хэй Янь не станет погружать в дерьмо человека, который этого дерьма не заслужил.

Он щелкает кнопкой термопота, вытаскивает из холодильника два контейнера с едой и ставит в микроволновку. Цин Е все еще мнется у двери и выглядит так, словно свалится с минуты на минуту прямо на коврик, бледный, полупрозрачный, со все еще синеватыми обветренными губами и влагой в растрепанных волосах.

– Ты прям у двери есть собрался? – резко спрашивает Хэй Янь. – Не раздражай, сядь.

Микроволновка пищит. От этого звука Цин Е дергается. Хэй Яню горькое осознание врезается тонко между ребрами: он никогда не видел раньше Цин Е таким. И ему не нравится то, что он видит. Не нравится, что тот всего за несколько дней превратился из человека в перепуганную мышь. Хэй Янь достает контейнеры, открывает и ставит на пустой стол, который они всегда использовали как обеденный. Кладет одноразовые палочки для Цин Е.

– Иди ешь, – произносит Хэй Янь почти как приказ.

Он сам начинает закидывать в себя рис, не дожидаясь, пока Цин Е мелкими шажочками подойдет к столу, пристроится на самый краешек стула и возьмет дрожащими пальцами палочки. После того как это недоразумение неловко отправляет в рот первую порцию, по щекам его все-таки опять начинают течь слезы. Хэй Янь цокает языком.

– Он соленый.

– А?

– Рис. Незачем добавлять в него соленую воду.

Цин Е вдруг коротко, рвано, нервно смеется. Этот звук тоже не похож на прежний. Словно острым куском стекла режет уши и заодно сердце. Хэй Янь морщится. Цин Е быстро вытирает слезы рукавом, размазывая по лицу грязь.

В принципе, если высовываться не будет, можно оставить его здесь. Пусть живет, лишь бы не помер где-то на улице. Госпожа Лю в комнату Хэй Яня заглядывать станет только по особым случаям, к которым можно успеть подготовиться: он слишком тихо и примерно себя ведет, чтобы подозревать его в нарушении дисциплины. Людям давно пора усвоить, что доверять тихим и незаметным – не лучшая идея, но они не усвоят.

Отчего-то Хэй Яню хочется вернуть прежнего Цин Е. Он должен быть таким, каким был до этого Нового года. И Хэй Янь будет чинить сломанную куклу, которая слишком уж основательно вписалась в его жизнь. Подлатает фарфор, склеит некрасивые трещины, которых, похоже, стало чересчур много. Хотя бы полгода пусть Цин Е приходит в себя. А потом заново сдает вступительные и остается в общежитии уже на законных основаниях.

Хэй Янь задумывается: почему его вообще волнует жизнь Цин Е?

И пока не находит ответа, но скоро обязательно найдет.