Цю Вэнь знал, что этот Новый год, да и все остальные праздники, проведет один в квартире брата – в их квартире, – как раз подходящей для двух человек, но слишком большой и слишком пустой для одного. Та из комнат, которую занимал Цю Вэй, так и стоит нетронутой. Цю Вэнь ни разу не заходил в нее, ни разу даже там не убирался. Наверное, все вещи уже давно покрылись чуть ли не сантиметровым слоем пыли, но он просто не может заставить себя зайти в это законсервированное, заформалиненное во времени пространство.

Вот только брата это все равно не вернет.

Последние две недели Цю Вэнь был занят тем, что принимал зачеты. Это немного отвлекало: нужно было подготовить заново билеты, потому что те, которые делал брат, по какой-то мистической причине не удалось найти. Даты шли одна за другой, студентов было немало, а он, в силу необходимости поддерживать образ Цю-лаоши, не мог не придираться, так что времени это занимало… прилично.

Под конец рабочего дня Цю Вэнь возвращался в квартиру вымотанным. Его хватало только на то, чтобы заказать какую-нибудь еду через доставку – даже не приготовить самому, – а потом запихнуть ее в себя, сходить в душ и лечь спать. Ничего более.

Гун Шань периодически звал его к себе, спрашивал про здоровье, интересовался, как он справляется с работой. Цю Вэню неизменно хотелось спрятаться от этого беспокойства, и он отворачивался, отмахивался короткими быстрыми ответами, выпускал отравленные иглы, чтобы побыстрее исчезнуть из светло-серого кабинета. Со временем пришло понимание, зачем брат делал подобное.

– Сяо Вэнь, – мягко произнес однажды Гун Шань, – скажи честно, тебя что-то тревожит?

«Демоны бы побрали проницательных людей, – подумал тогда Цю Вэнь. – Раньше был профессор Мо, а теперь вот…»

Основная тревога Цю Вэня, как и раньше, – состояние одолженного братом тела. Нет, приступы чаще не стали, все так же раз в два дня. Цзи Цюань говорит, что ци из разных источников работает как весьма неплохой стабилизатор и в принципе, чисто теоретически, даже может на месяц или два продлить срок… службы? Работы? Существования? Какое слово можно применить по отношению к рукотворной биосистеме?

Но это пока продолжаются занятия с Бин Чуанем. А тот учится быстро, и Цю Вэнь не представляет, как будет получать ци, когда необходимость в подобных уроках отпадет. Ему не стоит надеяться на дополнительное время.

Однажды задумавшись, Цю Вэнь вдруг осознал, почему брат так спокойно относился к собственной скорой смерти. Ведь он сам тоже может умереть, если его настоящее тело вовремя не найдут, а Цзи Цюань по какой-либо причине не успеет подготовить новое искусственное. И остается даже не год и не полгода. Всего три месяца, возможно, меньше. А он не чувствует по этому поводу… ничего. У него нет ни страха, ни беспокойства.

Цзи Цюань предполагает, что подобное отношение – защитная реакция психики. Что ж, Цю Вэнь не разбирается в психологии.

Пару раз он звонил в полицию, пытаясь узнать, как продвигаются поиски. Отвечали довольно уклончиво, но общий смысл улавливался прекрасно: никак. Нет следов. Не могут они ничего найти. Куда так хорошо мог спрятаться Цан Юань, что уже три месяца никаких результатов? Не сквозь землю же он в Диюй провалился. Хотя ему стоило бы. Цю Вэнь лишь надеется, что его тело нужно Цан Юаню живым. Что еще осталось, куда возвращаться.

Будет плачевно, если полиция в итоге найдет труп. Полуразложившийся, изъеденный червями и прочими редуцентами[29].

Узнав про предновогодний суд, Цю Вэнь провел день в мыслях о том, что лучше бы Хо Ану не пришло в голову потом поступить как Цан Юань: начать мстить за то, что оказался за решеткой. Месть тянет за собой трагедии. Цю Вэнь никогда и никому не пожелал бы оказаться на собственном месте. Не пожелал бы пережить ничего из того, что свалилось на него за последнее время.

Тридцать первое число становится проклятием. Потому что не на что отвлекаться.

Стоит Цю Вэню на автомате проснуться в семь утра – и он уже чувствует себя разбитым. В первое мгновение подрывается в страхе, что проспал и опаздывает на свои же пары. Но потом, судорожно схватив телефон с тумбочки, Цю Вэнь смотрит на дату, выдыхает и ложится спать дальше.

Чем больше он будет спать, тем быстрее пройдет день. Он так делает каждые выходные, чтобы сократить их. До всего нескольких часов, в идеале.

Второй раз Цю Вэнь просыпается уже за полдень. Цифры на экране показывают второй час. Цю Вэнь долго и бессмысленно смотрит в потолок, который помнит наизусть. Зачем-то задерживает взгляд на участке отслоившейся краски в углу, на маленьком, бросающемся в глаза темно-сером пятнышке среди светло-зеленого. Прямо как очаг гниения в его груди, который похож на плохо сделанную татуировку.

Похоже, он не уснет вновь, даже если очень сильно постарается. Придется вставать и заниматься… ничем? В обычные выходные у него хотя бы есть дела: подготовить задания для студентов, написать отчеты, если они имеются, проверить электронное домашнее задание у отдельных групп. Но сейчас, в праздничные дни, когда сданы все ведомости и заполнены все документы, в дни, когда нужно только отдыхать и радоваться свободному времени, он просто не знает, чем себя занять.

Нет больше поводов для радости. Вся его жизнь превратилась в один сплошной спектакль, где он и актер, и режиссер одновременно, вот только сценариста не видно на горизонте, и никто не знает, что написано на следующей странице. Он ненастоящий. Фальшивка. Он запутался, где начинается граница между Цю Вэнем и Цю Вэем и существует ли она вообще. Когда не нужно прятаться, когда можно вести себя как обычно, он… теряется.

У него точно получится вернуться к нормальной жизни, когда полиция закончит поиски? Или к тому времени он настолько уже потеряет себя, что не сумеет этого сделать?

Гун Шань предлагал вчера провести Новый год с его семьей, но Цю Вэнь отказался. Для нормальных людей это радостное событие. Конечно, скопированное с европейских традиций и не столь значительное, как последующий Праздник весны[30], но все же. Цю Вэнь не хочет ничего портить своим отвратительным настроением. С его присутствием Новый год гарантированно превратится в нечто траурное.

Умывшись, заправив постель и быстро позавтракав – или, скорее, пообедав остатками вчерашнего ужина, – Цю Вэнь принимается убираться в квартире. Со всей тщательностью, растягивая время. Включает музыку, чтобы ни о чем не думать. По-прежнему не трогает комнату брата, даже не открывает, оставляя там, вместе с пылью и застоявшимся воздухом, часть своей боли и спрятанных в стеклянный, плотно закупоренный флакон воспоминаний.

Цю Вэнь не очень отчетливо помнит, когда именно закончил уборку: мозг отключился настолько хорошо, что все действия просто выполнялись на автомате. Где-то часов в семь он вдруг обнаруживает себя в кухне, где стоит над разделочной доской с ножом в руке и аккуратной соломкой нарезает ингредиенты для салата. Того, который нравился Цю Вэю и который они готовили каждый год вместе вечером тридцать первого декабря.

Его разум просто активировал программу, которая всегда была привычной в этот день с тех пор, как им после окончания университета выделили собственную ведомственную квартиру как сиротам, – в кухне общежития перед праздниками всегда была толкучка, и они обходились тогда купленной в магазине едой.

Сок помидоров на светлом пластике настолько яркий, что на мгновение кажется похожим на кровь. Неправильное сравнение. Разумеется, кровь не такого цвета, не такой консистенции, и вообще метафоры – глупость. Цю Вэнь слышит ворчливый голос брата в голове, выговаривающий ему все это. Представляет, будто бы он стоит с другой доской, тоже что-то нарезая на ней, закатывает глаза и фыркает на попытки поспорить.

Цю Вэнь выпускает испачканный красным соком нож из слабых пальцев. И плачет, опустившись на корточки прямо у разделочного стола, прислонившись лбом к ножке, долго, навзрыд, впервые так сильно за время, прошедшее со дня смерти Цю Вэя.

Обычно он очень быстро давил в себе плач. Заглушал всхлипы, прикусывая ребро ладони. Нужно было оставаться сильным ради брата, преподнесшего такой ценный и такой жестокий дар, нужно было жить его жизнью, дышать его воздухом, говорить его словами, руководствоваться его чувствами. Цю Вэй не плакал, даже когда ему было катастрофически больно. Он и закричать себе позволил лишь единожды.

Но Цю Вэнь не выдерживает. Он устал, в нем накопилось слишком много слез, и нужна была единственная последняя капля, чтобы чаша переполнилась. Он один. Совершенно один в пустой холодной квартире, и ему не с кем разделить салат, который он зачем-то так старательно нарезает.

Цю Вэнь плачет, не в силах остановиться, наверное, около часа. По брату, по себе, по собственным не вовремя и неправильно принятым решениям, которые не остановили, не предотвратили его смерть. Глаза, опухшие, воспаленные, ощущаются так, словно в них насыпали тонну песка, моргать почти больно, а держать их открытыми – еще хуже. Нос заложен и забит слизью, кожа на лице стянута из-за бесконечной соленой влаги.

И легче не стало.

Минут через десять немного отпускает, но Цю Вэнь все равно чувствует себя вымотанным. Однако зачем-то заставляет спину выпрямиться, а руки – дорезать салат. Наверное, половину придется выбросить или доесть завтра. В холодильнике ничего более существенного не осталось, поэтому Цю Вэнь снова заказывает доставку: хотя бы поужинать, о каком-то праздничном столе и речи не идет. Хорошо, что они работают даже сегодня и даже в такое позднее время.

Чтобы выйти к курьеру, приходится набросить «вуаль». Цю Вэнь представляет, насколько «прекрасно» выглядит, в зеркало смотреть никакого желания нет. Использование духовных сил отзывается болезненным жжением в груди, там, где очаг гниения. Он ведь не был сегодня у Цзи Цюаня, снова пропустил сеанс вливания ци. В скором времени должен случиться приступ, и, наверное, он будет таким же сильным, как тогда, в пещере.

Можно было бы позвонить и попросить его приехать – но нет. Цзи Цюань проводит время с семьей, с родителями и старшей сестрой. Сейчас они наверняка заканчивают последние приготовления, накрывают на стол, им хорошо и весело. Как и Гун Шаню. Цю Вэнь не будет отвлекать. Может, оно и к лучшему, если приступ добьет его.

Время почти десять, когда Цю Вэнь, игнорируя боль в груди и слабость, садится за стол. Он ощущает себя безвольным куском желе. Открывает контейнер с едой – второй убран в холодильник на завтра – и наливает вино, которое давно уже стоит нетронутое в шкафу. Невольно представляет сидящего напротив брата: он всегда ворчал, что ненавидит алкоголь, и едва-едва отпивал один глоточек: «Только ради тебя и этого бесполезного праздника, а-Вэнь».

Слез больше нет. Глаза жжет от сухости, а Цю Вэню не хочется вставать, чтобы сходить в комнату за увлажняющими каплями. Он мотает головой, отгоняя непрошенное видение. Телефон вибрирует от уведомлений, которые приходят одно за другим. В общем чате и официальной группе университета что-то понаписали: наверное, поздравления с грядущим праздником. Цю Вэнь не будет читать.

Он залпом опрокидывает в себя вино еще до того, как начинает есть. От этого легче тоже не становится. Только горчит во рту, и вкупе с легким головокружением подкатывает на мгновение волна жара.

Это худший Новый год за всю его жизнь.

Цю Вэнь уже опустошает контейнер и старательно впихивает в себя салат, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, когда раздается характерная трель дверного звонка. Он игнорирует. Она повторяется. Потом еще раз. И еще. Цю Вэнь удивленно вскидывает голову, заставляет себя подняться со стула и шаркающей походкой пройти в коридор, снова накидывая «вуаль». Он ведь больше ничего не заказывал. Кто может явиться к нему в такое время, да еще столь настойчиво звонить?

За дверью обнаруживается Бин Чуань. Раскрасневшийся от холода, со сбившейся набок шапкой и выглядывающими из-под нее влажными от снега волнистыми прядями, неловко прижимающий к себе какой-то пакет. Он переминается с ноги на ногу, успев натоптать на коврике за порогом небольшую лужицу. Цю Вэнь едва сдерживается, чтобы не открыть от изумления рот, и невольно радуется, что выглядит более-менее прилично: ему хватило мозгов перед приходом курьера надеть чистую рубашку и черные джинсы.

Бин Чуань, коротко поклонившись и пробормотав тихое «здравствуйте», продолжает мяться на пороге, а Цю Вэнь, держа дверь наполовину открытой с застывшими на ручке пальцами, сверлит его пристальным взглядом. И ничего не понимает. С чего вдруг мальчишка решил прийти к нему? У него что, других, более важных дел нет?

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Цю Вэнь строго.

– Пришел поздравить вас с Новым годом, Цю-лаоши. Вот, это вам. – Бин Чуань протягивает пакет. – Там зеленый чай. Я слышал, вы такой любите.

– Как ты узнал мой адрес?

– Спросил у Гун-лаоши. Сказал, что мне нужно вернуть важный справочник, а до каникул я это сделать забыл и лично вам написать боюсь.

Цю Вэню очень хочется с размаху вдолбиться головой в стену. И оттого, что Бин Чуань, оказывается, умеет врать, и оттого, что Гун Шань вот так великодушно разбрасывается его адресом.

Да, Бин Чуань не вызывает абсолютно никаких подозрений. Но, вообще-то, Цан Юань тоже казался самой невинностью, когда притворялся «Ли Цаном», – и что в итоге?

Скрывая растерянность, Цю Вэнь принимает подарок и придирчиво оглядывает сначала сам пакет, а потом и его содержимое. Действительно зеленый чай, листовой, той самой фирмы, которую предпочитал брат, но которую ему почти никогда не приносили на зачеты и экзамены, потому что стоит одна упаковка достаточно недешево. Бин Чуань купил целых две.

– Почему ты не с другими студентами? – спрашивает Цю Вэнь, притворно небрежно ставя пакет на тумбочку в прихожей. – И я стою перед тобой. Ты разговариваешь не с полом. Подними голову.

– Юэ-гэ… то есть Гань Юэ празднует с Хунь Ланом, – объясняет Бин Чуань, послушно вскинув нервный взгляд. Его губы искусаны и покрыты корочками, посередине нижней – глубокая кровоточащая трещина, которая расходится еще больше, когда он говорит. – А Ши Дин уехал домой на выходные.

– Разве это единственные твои знакомые? Есть одногруппники.

– Мне не нужны одногруппники, – глухо произносит Бин Чуань.

Эта фраза так остро пронизана одиночеством, что Цю Вэню становится не по себе. Что-то колет в груди, уже непонятно, то ли глупое сердце, то ли не менее глупый даньтянь[31], рядом с которым расположен очаг гниения. По телу все еще разливается слабость, хочется сесть, растечься по стулу и двигаться только для того, чтобы есть. А Бин Чуань стоит перед ним, немного нахохлившись, и почему-то кажется очень замерзшим и несчастным.

Согласно образу Цю Вэнь должен сейчас выпроводить его и захлопнуть дверь. Согласно велению души Цю Вэнь не может выгнать обратно на холодную улицу ребенка, который так же одинок в этот вечер, как и он сам, и не придумал ничего лучше, как заявиться на ночь глядя домой к ненавистному всем преподавателю. И неважно, что этому ребенку уже есть восемнадцать.

Цю Вэнь прекрасно знает госпожу Лю, и она точно ни одного студента не пустит на порог общежития после десяти вечера. Будь он уверен, что Бин Чуань пойдет к кому-то из своих друзей – он сам так никогда не делал, но прекрасно знает, что многие студенты остаются с ночевками вне общежития в новогоднюю ночь и возвращаются только утром, – то действительно совершенно спокойно закрыл бы дверь. Но Бин Чуань явно ни к кому не пойдет, а у Цю Вэня есть совесть.

– Уже поздно. Комендантский час минул. Пройди, – говорит Цю Вэнь небрежным, холодным тоном. – Твои нежные чувства не оскорбит перспектива встретить Новый год в моей компании?

– Вовсе нет! – тут же заверяет Бин Чуань.

Он выглядит странно радостным, когда переступает порог и раздевается, приткнув куртку и ботинки с самого краю и засунув шарф и шапку в рукав. На нем простая, но аккуратная рубашка, которая, видимо, когда-то была яркой, но потускнела со временем от множества стирок. Джинсы, черные, почти такие же, как у самого Цю Вэня, чуть потертые на коленях. Светлые, чистые теплые носки. Бин Чуань пытается пригладить волосы, взглянув в зеркало в прихожей, но получается не очень.

Цю Вэнь пытается не анализировать происходящее. Бин Чуань в этой квартире выглядит каким-то неуместным. На самом деле, ни одна из комнат никогда не видела гостей. Довольно забавно, что первым посторонним человеком, кроме Хо Чжэнь, которому посчастливилось переступить порог, стал студент, явно думающий, что не боится Цю-лаоши.

На самом деле он просто не знает настоящего Цю-лаоши.

Пока Бин Чуань моет руки, Цю Вэнь достает вторую тарелку и одноразовые палочки, непонятно зачем лежащие в шкафу. Его не покидает чувство какой-то сюрреалистичности происходящего. За окном темнота, видно, как хлопьями идет снег, и по полу тянет холодом. Но когда Бин Чуань появляется в маленькой кухне, где вдвоем как раз едва-едва можно уместиться, как будто становится чуть теплее.

– Ешь, – максимально равнодушно произносит Цю Вэнь.

Бин Чуань складывает ладони, как для малого поклона, с негромким «спасибо», а Цю Вэню неловко. Он собирался «праздновать» этот Новый год в одиночестве, оставшись только с мыслями о брате, но теперь перед ним сидит студент, который, очевидно, тоже чувствует себя не совсем в своей тарелке. Послушно ковыряется в салате палочками, сидит, уткнувшись только в еду и аккуратно отправляя в рот кусочек за кусочком. Но страха в нем Цю Вэнь не чувствует.

Он снова смотрит на пакет – явно не новый, может, и вовсе передаренный – с двумя упаковками дорогущего зеленого чая, который перенес в кухню. Бин Чуань просто взял и пришел. И Цю Вэнь до сих пор не может поверить, что он действительно потратил столько денег и это не попытка подкупить, не подношение на зачет, это просто подарок.

Бин Чуань настолько бессмертный или бесстрашный? Цю Вэнь сделал очень много допущений, и этот мальчишка, очевидно, доверяет ему больше положенного. Но настоящего Цю-лаоши уже не существует и существовать не будет. Наверняка Бин Чуань никогда не вел бы себя так с Цю Вэем, наверняка точно так же боялся бы его и ненавидел, как остальные. Или нет?..

В любом случае Цю Вэнь просчитался. Свернул не туда, и вся его актерская игра покатилась в Диюй.

Цю Вэнь пытался отталкивать Бин Чуаня, вести себя еще более холодно и едко, особенно после тех слов, оброненных в пещере. Но, кажется, не помогло. Наверное, было жаль делать больно мальчишке, жаль видеть искреннее расстройство на его лице. И маска раз за разом трескалась сама собой, не успевая восстанавливаться.

Это плохо. Отвратительно, ужасно. Во-первых, потому что происходит одна большая катастрофическая ложь, ведь брат никогда никому не позволил бы привязаться к себе, и Цю Вэнь, настолько поломав образ, похоже, окончательно и бесповоротно оскорбляет его память. А во-вторых, когда Цю Вэнь вернется в свое тело – а он все еще надеется на это, – что будет с Бин Чуанем?

У Цю Вэня два пути. И на первый из них он не ступит, там выросла непреодолимая стена из терновника. Оттолкнуть совсем, особенно после того как пригласил в дом, Цю Вэнь уже не сможет, ибо не хочет, чтобы Бин Чуань чувствовал себя так же, как он сам в тот вечер двенадцатого октября, переступая порог квартиры с болью в груди и твердым намерением никогда больше не возвращаться и не разговаривать с братом.

Действительно, больше не поговорит.

А второй путь – признаться, что он – это не он, и будь что будет. Если Бин Чуань захочет отвернуться от лжеца – его право. Если не захочет и примет правду – хотя бы не испытает боли от якобы «смерти» Цю-лаоши, когда она наступит. И, если возникнет желание, может, даже продолжит потом общаться с Цю Вэнем в его настоящем теле. Как с наставником или как со старшим товарищем, старшим… другом?

«Боги, да у нас же разница в возрасте одиннадцать лет. Даже если бы не существовало субординации, разве нам есть о чем говорить?» И тут, едва подумав об этом, Цю Вэнь горько усмехается про себя. Кого он пытается обмануть? Когда вдохновленно общался с обманщиком Цан Юанем, когда называл его другом перед братом, разница в возрасте, хоть и чуть меньшая, его нисколько не смущала. Годы – лишь цифра.

– Бин Чуань, – негромко произносит Цю Вэнь.

– Да, Цю-лаоши? – моментально отзывается тот, отрывая взгляд от салата. Яркие карие глаза лучатся.

Цю Вэнь делает глубокий вдох, как перед погружением в воду. В груди становится больно, тупая жгучая пульсация в области сердечного даньтяня нарастает. Остается надеяться, что приступ не застанет посередине признания.

– Скажи мне, что такое мимикрия. Ты помнишь?

У Бин Чуаня на мгновение такой взгляд, будто он искренне думает, не сошел ли Цю Вэнь с ума – задавать подобные вопросы ни с того ни с сего. Сам Цю Вэнь тоже не особенно гордится своей выдумкой и не знает, откуда ему вообще пришла в голову идея начать именно с такой подводки. Может, все из-за бокала вина, который он успел выпить?

– Мимикрия – это сложившаяся в процессе эволюции стратегия, когда один организм имитирует другой, чаще всего в защитных целях, – осторожно отвечает Бин Чуань.

– Ты можешь привести примеры? – кивнув, продолжает Цю Вэнь.

Бин Чуань аккуратно кладет палочки рядом с тарелкой. Хмурится, явно не понимая, куда катится разговор. Но потом уводит взгляд влево и чуть вверх: вспоминает. Прилежный студент, старается ответить на вопрос, даже когда непонятно, зачем он вообще нужен. Цю Вэнь ждет, но по телу начинает ползти нервный холод.

– Вы говорили про змей на паре, но я, к сожалению, забыл названия видов, – чуть виновато говорит Бин Чуань, снова глядя на Цю Вэня. – Есть еще мухи-журчалки, они не опасны, но по окраске имитируют ос.

Цю Вэнь опять удовлетворенно кивает, привычно заигрываясь в преподавателя. Он рад, что на нем сейчас «вуаль», ведь становится тяжело дышать. И он не уверен, что только от нервов. Но ему нужно еще немного времени. Цю Вэнь сглатывает вязкую слюну, прежде чем задать следующий вопрос:

– На твой взгляд, могут ли люди практиковать мимикрию?

– Да. – Уверенный ответ. – Только скорее… в психологическом смысле, я полагаю.

– Как бы ты отнесся, появись в твоем окружении такая муха-журчалка?

– Ну, я… – Бин Чуань странно мнется, а потом вдруг вскидывает смелый взгляд. – Я знаю одну.

Цю Вэнь приподнимает бровь. Внешне он пытается оставаться спокойным, но сердце начинает колотиться раза в два быстрее, отдаваясь короткими ударами прямо в голову. Речь про одного из одногруппников Бин Чуаня? Кого-то еще из преподавателей? Вряд ли Бин Чуань сумел бы копнуть слишком глубоко, наверняка имеет в виду обычное лицемерие или что-то вроде того…

– Действительно? И как ты к ней относишься? – интересуется Цю Вэнь, едва подавив желание облизнуть резко пересохшие губы.

– Я очень уважаю ее, Цю-лаоши. И считаю, что не должен осуждать за решение притворяться.

Цю Вэнь внимательно смотрит на него, понимая, что ничего не понимает. Потом с максимально невозмутимым видом отправляет в рот очередной кусочек овощей из салата и думает, как теперь от этого сюрреализма перейти к признанию. Кажется, боль все нарастает и сильнее перехватывает горло. Почему-то медленнее, чем в прошлый раз, – из-за стабилизации двумя разными ци?

– Цю-лаоши, – осторожно подает голос Бин Чуань, – а я могу спросить, почему вы решили стать осой?

Цю Вэнь очень не по-преподавательски давится салатом.

Он долго откашливается, судорожно хватает ртом воздух, а перепуганный мальчишка застывает, не смея сдвинуться с места, даже чтобы помочь. Цю Вэню кажется, что он все-таки тронулся умом. Бин Чуань и правда говорил о нем?! Он в курсе, что Цю Вэнь – не тот, за кого себя выдает?

– Простите! – восклицает Бин Чуань. – Я не хотел! Я думал, вы про себя и спрашиваете! Если я говорил слишком смело, если вам не понравилось то, что я сказал, я…

– Откуда ты знаешь? – резко, хрипло обрывает Цю Вэнь. Не может быть, чтобы Цзи Цюань или Гун Шань проговорились, они обещали молчать.

– Я… – Бин Чуань нервно сглатывает. – Я случайно услышал ваш разговор с Цзи-лаоши. После возвращения с практики, когда вы в коридоре меня поймали и сказали подождать. Больше никто не в курсе, правда! Я никому не рассказывал! Я бы никогда не рассказал, потому что это важно для вас!

Цю Вэнь трет горло: все еще немного першит. Смотрит на Бин Чуаня, у которого так горячо, так искренне горят глаза, и он весь – одна сплошная эмоция, льющаяся через край.

Стержень внутри ломается. Разлетается мелкой металлической стружкой. Цю Вэнь ссутуливает плечи, перестав поддерживать идеальную осанку, свойственную брату. Снимает «вуаль», открывая собственное заплаканное лицо, – и слышит короткий изумленный выдох Бин Чуаня. Больше нечего терять и некуда отступать. Этот поразительно смышленый мальчишка уже давно знает, что он не брат.

– Ты спрашиваешь почему? – тихо-тихо говорит Цю Вэнь, напряженно смотря на пустой бокал, где до этого было вино. – Потому что оса умерла. Пожертвовала душе мухи-журчалки, которую похитил один очень плохой человек, свое тело, чтобы спасти ее. И теперь муха-журчалка притворяется осой, пока похитителя не найдут.

Так легко вдруг говорить аллюзиями. Все эти насекомые вместо людей, словно в баснях и притчах. Они позволяют сказать намного больше, чем он хотел бы. Цю Вэнь вскидывает на Бин Чуаня взгляд, даже немного опасаясь того, что может увидеть. Но мальчишка смотрит неожиданно печально и сочувственно.

– А что потом? – спрашивает он негромко. – Муха-журчалка вернет свою душу в другое тело, перестанет быть осой и исчезнет?

Цю Вэнь моргает. Бин Чуань отчего-то выглядит очень грустным.

– А разве кто-то захочет, чтобы она не исчезала? – произносит Цю Вэнь. – Никто ведь не знает, что она не оса, и осу все ненавидят. Только обрадуются ее смерти. А сама по себе муха-журчалка даже на самом деле не имеет права преподавать. Она всего лишь притворщица. Может, отработает лаборантом до конца учебного года и уйдет совсем.

– Нет. Не говорите так. Не надо уходить. Я… захочу. И узнать вас настоящего тоже захочу. Если… вы позволите. – Едва слышно. Бин Чуань соскакивает с аллюзий, и это почему-то очень остро врезается в грудь. – И, если ваш брат был примерно таким, как изображаете вы, я, может, не пришел бы к нему домой, но ненавидеть бы точно не стал. И радоваться его смерти тем более. Это глупо. И неправильно.

– А почему же ко мне ты пришел?

– Я… я не знаю, – отвечает Бин Чуань, виновато и смущенно потупившись. – На самом деле, я давно восхищаюсь вами – даже если это образ, даже если вы частично притворяетесь. Как человеком, как заклинателем, как преподавателем. И я просто хотел порадовать вас.

В услышанное сложно поверить. Восхищаться той сволочью, которую он пытался играть? Тем более как человеком? Цю Вэнь уже не уверен, что Бин Чуань не смог бы примерно такие же эмоции испытывать по отношению к настоящему Цю-лаоши. У него явно какое-то особенное восприятие мира. И яркая, кристальная искренность, ничем не замутненная. Цю Вэнь думал, так только дети могут.

Внутри что-то трескается, как тонкая скорлупа. И Цю Вэнь запоздало понимает, что это не он расчувствовался окончательно, а приступ все-таки накрывает. Горло резко сжимает спазмом, и в груди, будто разломившейся на куски, распускается цветок боли, все лепестки которого сделаны из ножей. Цю Вэнь начинает задыхаться. Судорожно царапает пальцами горло. Перед глазами стремительно темнеет.

– Цю-лаоши?.. Цю-лаоши!

Он даже не может сказать Бин Чуаню, чтобы передал ци. Ему больно, больно, больно, он весь трещит по швам и тонет в панике. Цю Вэнь не хочет умирать. Только не сейчас. Может, и думал об этом несколько часов назад, может, размышлял, что неплохо было бы, но теперь – не хочет.

Бин Чуань без его указаний понимает, что надо делать. Цю Вэнь сквозь туман, застеливший сознание, чувствует, как на лопатки легли чужие ладони. И ци, горячая, мощная, искрящаяся, врывается в меридианы бурным концентрированным потоком, сметая боль, срезая лепестки отравленного цветка один за другим, заделывая трещины. И вместо стремительно расползающейся гнили приходит облегчение. Их уроки явно не прошли даром.

В глазах медленно светлеет, а дышать становится легче. Цю Вэнь, вынырнув в реальность, обнаруживает себя все еще сидящим на стуле и опирающимся локтями на стол – каким-то чудом не испачкал рубашку едой. Поводит плечами, выпрямив спину, – Бин Чуань, безошибочно считавший знак, убирает ладони. Перемещается, чтобы посмотреть Цю Вэню в лицо, перепуганный, бледный, тонкие губы беспокойно поджаты. Цю Вэню жаль, что заставил его волноваться.

– Цю-лаоши… – Голос Бин Чуаня дрожит. – Это какое-то проклятие? Вы больны?

– Нет, – качает головой Цю Вэнь. – Нет, всего лишь издержки того, что тело мне не принадлежит. Все в порядке. Спасибо.

Разумеется, он не может сказать правду.

Бин Чуань, кажется, не верит. Вполне возможно, из подслушанного разговора он уловил и про гниющее тело, но такие подробности Цю Вэнь ему точно рассказывать не собирается. Он не хочет забивать мальчишке голову.

Снова чувствуя себя сильным и здоровым, Цю Вэнь поднимается со стула, чтобы достать из холодильника и разогреть еще одну порцию из доставки, которую отложил себе на завтра. Все-таки нехорошо, если Бин Чуань обойдется одним салатом. Кто знает, ужинал ли он. Такая показательная демонстрация, что все в порядке, вроде бы работает: помогает усадить Бин Чуаня обратно, умерив немного его тревогу.

Пока еда греется в микроволновке, Цю Вэнь стоит, оперевшись поясницей на столешницу и скрестив руки на груди. Часы показывают двенадцатый час, до Нового года осталось совсем немного, и на улице уже кто-то особенно нетерпеливый и следующий европейским традициям начинает запускать фейерверки. Раскрывающиеся небесные цветы плохо видно, так как в кухне включен свет, но зато хорошо слышно. И вот теперь внутри неожиданная легкость – впервые за три месяца – и даже какое-то предчувствие праздника.

Кто бы мог подумать, что благодарить за это нужно будет именно Бин Чуаня, а не Цзи Цюаня или Гун Шаня.

После полуночи, наверное, они не будут долго задерживаться и почти сразу пойдут спать. Надо будет постелить Бин Чуаню на кресле – хорошо, что оно может раскладываться. И вроде бы у Цю Вэня был запасной спальный комплект. Да, эта квартира совершенно не подготовлена к гостям. Особенно таким неожиданным.

– Цю-лаоши, – подает вдруг голос Бин Чуань, видимо не выдержав молчания, – а вы читали новости сегодня? В группе университета про Чэнчжэня писали типа «будьте осторожны» и все такое. Вы не знаете ничего об этом?

Цю Вэнь качает головой. Микроволновка пищит, он достает контейнер, открывает и ставит перед Бин Чуанем. Запахи специй и жареного мяса заполняют кухню. Тот кивает с негромким «спасибо». Цю Вэнь невольно отмечает, что его волосы спутались окончательно и превратились в демоны знают что. Теперь он точно похож на ребенка гораздо младше своего возраста.

– Поешь. – Теперь Цю Вэнь может говорить мягко. – Обсудим позже. Пока не вспоминай про университет.

Бин Чуань послушно кивает, улыбается и подхватывает палочки.

Цю Вэнь думает, что в новогоднюю полночь пожелает ему счастья.