Лю Лэй пребывает в непрекращающейся прострации.

Он позорно оставляет сестру на Бао Фэна, потому что сам успокоить ее не может, погруженный в тягучее состояние без ощущения времени, пространства и любых эмоций, кроме крайней потерянности. Когда Фэй Чжао только-только попадает в больницу, Лю Лэй держится на адреналине и злости. И на следующий день тоже. Но потом наступает понедельник, приходится явиться на учебу, и у него кончаются силы.

Их хватает в основном только на то, чтобы поддерживать видимость, что с ним все в порядке, хотя бы перед слишком любопытными одногруппниками и слишком участливыми преподавателями. Ходить на пары, выполнять задания. А потом, возвратившись в общежитие, Лю Лэй просто застывает на кровати, глядя в одну точку. То же самое повторяется и во вторник. И в среду. И в четверг.

Сигареты ни капли не помогают. Хунь Лан смотрит сочувственно. Почему-то плевать. Все вокруг твердят про статью Гэ Лю в университетской газете. Тоже плевать. И на половину общежития, которая настойчиво интересуется состоянием Фэй Чжао, и на Хо Нуаня, который пытается поддерживать, когда встречает в коридоре или в кухне… плевать.

Лю Лэй не соврал, сказав Цзюэ Мину однажды, что Фэй Чжао и не из таких передряг выпутывался. Он выжил в аварии, когда погибли его родители. Несколько раз ломал себе руки и ноги, падая с самых невообразимых мест, и во время одного такого падения его даже проткнуло металлическим штырем прямо посередине живота. На него нападали какие-то придурки с ножами в подворотне. Его много раз ранили чудовища. Он перенес укус непонятной ядовитой твари совсем недавно.

И в любой ситуации Фэй Чжао оставался Фэй Чжао. Улыбался, отмахивался, все переносил так, будто ничего и не произошло. Лю Лэй просто отказывается принимать, что могло случиться что-то настолько серьезное. Реанимация. Кома. Это неправда, очень злая шутка, страшный сон, что угодно, но не реальность.

К сожалению, реальность, которую устроила им семейка Хо, чтоб они были прокляты на несколько поколений вперед. И нет, Лю Лэю нисколько не совестно желать подобного. Разве что Хо Чжэнь с ее братом пусть обойдет, а остальные…

На допрос вызывают дважды. В воскресенье и понедельник. Лю Лэй практически ничего не помнит, оба раза проходят словно мимо него. Лю Лянь безостановочно плачет. Ее помолвка в одночасье превратилась в кошмар, и она, в отличие от Лю Лэя, когда узнает, что Фэй Чжао в реанимации, держаться даже не пытается. Маленькая, тонкая, заплаканная, похожая на призрака. Бао Фэн следует за ней по пятам, и Лю Лэй неожиданно благодарен ему. После этой проклятой помолвки он вообще стал чуть больше уважать Бао Фэна.

Братья Цзюэ кажутся спокойными, но Лю Лэй слишком хорошо знает Цзюэ Мина. И истерику Цзюэ Мэя в приемном покое видел. Он даже подумать не мог, что Цзюэ Мэй способен на истерику, пусть и беззвучную. Неужели Фэй Чжао не выдавал желаемое за действительное, когда говорил, что они подружились? Они и правда стали более близки, чем в те времена, когда Цзюэ Мэй гонял его, как назойливое насекомое? Иначе почему бы он так беспокоился?

Мать в первый день кажется потерянной, как и все они. Во время второго допроса, когда пытаются «уточнить детали», она уже приходит в себя. А потому начинает рвать и метать, и фраза: «Мой ребенок в больнице, а вы тут еще смеете что-то уточнять» – самая мягкая. Лю Лэй бы не удивился, если бы она разнесла комнату. Он-то давно уже привык к подобным вспышкам, но на полицейских ярость матери точно производит неизгладимое впечатление.

А когда присоединяется не менее разгневанный папа, которого вывести из себя вообще катастрофически трудно, половина участка, кажется, искренне мечтает поскорее выпроводить семейство Лю за двери. Им обещают как можно оперативнее разобраться с этим делом. Со всей беспристрастностью, невзирая на то, что виноват отпрыск семьи Хо.

Хотелось бы верить…

Лю Лэй ощущает себя немного странно, когда понимает, что мать действительно назвала Фэй Чжао своим ребенком и готова накостылять даже работникам полиции из-за того, что с ним случилось. От папы подобное было ожидаемо. От нее – нет. Это ощущение точно не относится к неприятным, но Лю Лэй пока не способен его идентифицировать. Может быть, позже получится. Когда с братом все будет снова в порядке.

Посещения родственниками разрешены в любое время с девяти утра до девяти вечера. Но в реанимацию не пускают, разрешают только наблюдать через прозрачную дверь, когда она не закрыта шторкой. Лю Лэй с сестрой приезжают раз в день после пар и ничего не могут, кроме как смотреть на брата, опутанного проводами и трубками, и на то, как вокруг него периодически суетятся медсестры.

Но что толку стоять и глазеть? Фэй Чжао что, экспонат в музее? Игрушка на выставке? Он человек. Живой человек, который находится на грани смерти.

Во всхлипах сестры Лю Лэй тонет, еще больше откалываясь от реальности. Папа, почти зримо выцветший, но пытающийся держаться, приезжает тоже каждый день, урывая для этого час среди бесконечной работы. Тем, кто требует отчеты и документы, похоже, все равно, что случилось у него в семье. Когда они пересекаются во времени посещения, Лю Лэю всякий раз почти больно видеть, как папа, долго и молча простояв у прозрачной преграды, уходит потом с пустым взглядом.

«Почти» – потому что Лю Лэй, кажется, утратил способность ощущать и боль тоже. Вместе со всеми остальными эмоциями. Он даже не находит в себе сил злиться на то, что мать, в отличие от папы, не приезжает вообще. Говорит, что не может смотреть. Лю Лэй не считает это правдой, но у него нет никаких моральных ресурсов ни на осуждение, ни на мысли о том, почему мать так поступает после всего устроенного ею в участке.

Внутри только тупая пустота. Он не верит, что вот этот человек, лежащий на больничной койке, неподвижный, бледный, как сама смерть, – тот же самый Фэй Чжао, который еще буквально пару недель назад переругивался с ним и смеялся так заразительно, что невозможно было хотя бы не хмыкнуть в ответ.

Им сказали, что кома первой степени не такая страшная, что если не перерастет во вторую, то шансы, что Фэй Чжао проснется, довольно высоки. Он дышит сам, у него все нормально с сердцем. Только питание вводят через специальную трубку, всунутую в нос, и периодически осуществляют какие-то манипуляции. Раз опускают шторку, значит, не вполне… приятные.

Лю Лэй ничего в этом не понимает и понимать не то чтобы хочет, но примерное представление о том, что такое пролежни и физиологические… выделения, все-таки имеет.

На пятый день, в четверг, когда они с сестрой снова стоят и смотрят – без папы, он ушел час назад, – Фэй Чжао чуть двигает глазами под закрытыми веками. Это слабо, но видно, потому что дверь прямо напротив койки, и Лю Лэй чувствует, как застывшее сердце понеслось вскачь.

Но нет. Фэй Чжао не приходит в себя.

Медсестра, которую они вызывают, терпеливо, сочувственно объясняет, что при такой умеренной коме возможны спонтанные движения глазами. Сердце снова замерзает, грудь заполняется холодом. Лю Лэй, впервые испытавший за последнее время что-то кроме пустоты, от резкого бесполезного всплеска эмоций почти готов сорваться и заплакать следом за сестрой. Но ему не положено.

С ним ничего такого не творилось, даже когда из живота брата торчал металлический штырь. Лю Лэй просто был уверен, что все обойдется, что этот придурок будет в порядке и уже скоро начнет скакать ланью как ни в чем не бывало. А сейчас… он не признается даже самому себе, гонит отвратительные мысли, но ему страшно, что Фэй Чжао может не проснуться.

С того момента пустоту заменяет перманентная дрожащая тревога. Проходит уже седьмой день, когда Лю Лэй с ужасом думает: почему брат так долго не приходит в себя? Несколько раз в больнице мелькает Хо Чжэнь, и это пугает больше всего: она ведь приходит, только когда случай тяжелый. Почему ее вызывают, если говорят, что все в порядке? Дело в том, что у Фэй Чжао сильно пострадали меридианы? Лю Лэю сказали, что яд был какой-то особенный, который бьет по заклинательским способностям.

Хо Нуань наверняка в курсе. Но Лю Лэй не может заставить себя спросить, когда в очередной раз принимает сбивчивые слова поддержки.

Он слышал про показания этой сволочи Хо Ана. В основном благодаря новостям. И чуть подробнее – благодаря матери, периодически срывающей телефон в участке с просьбой поторопиться, а потом записывающей ему и сестре агрессивные голосовые в мессенджере.

Хо Ану, оказывается, надоело, что его вечно и преподаватели, и родственники упрекают в никудышных навыках где угодно, кроме демонстрации самомнения, и постоянно сравнивают с отпрысками других заклинательских семей. Полнейший провал с попытками добиться внимания Лю Лянь еще больше ударил по его эго и подлил масла в огонь. И вместо того чтобы заняться собой, Хо Ан решил просто убрать «соперников» с дороги.

То есть, вполне вероятно, он потом переключился бы на братьев Цзюэ. Чтоб ему прямиком в Диюй провалиться.

Сначала Хо Ан хотел обставить все так, будто Фэй Чжао и Лю Лэй перепили и пострадали из-за собственной глупости – а то вино просто стало последней каплей. Ему так велели. Чэнчжэнь, которого Лю Лэй всегда считал лишь игрушкой: он сам писал, просил помочь сдать сессию, и ему, разумеется, отказали. Почти всем, кого он спрашивал, отказывали. Это был будто бы не более чем забавный бот, с которым можно поиграть.

Но вот, значит, какие именно желания Чэнчжэнь исполняет.

Слишком большое количество алкоголя и правда способно повлиять на духовные силы. Даже нарушить работу меридианов, в особо тяжелых случаях и навсегда, – хотя организм Фэй Чжао, кажется, существование этих последствий прежде игнорировал. Хо Ану нужно было только ослабить их заклинательские способности. И, если бы он действовал более аккуратно, они и обнаружили бы не сразу, и сами в дураках бы остались.

Слухи о том, что два отпрыска семьи Лю из-за неуемной тяги к вину на помолвке сестры повредили себе меридианы, расползлись бы мгновенно и накрыли бы их несмываемым позором, навсегда лишив уважения и статуса среди заклинателей.

Однако Хо Ану ударило в голову увеличить дозу, чтобы вывести их обоих из игры наверняка – ведь вдруг не сработает, вдруг мало окажется. Лю Лэя спасло лишь то, что он так и не пригубил свое вино. А потом Хо Ан, видимо разозленный промахом, решил оторваться и бессознательного, неспособного дать сдачи Фэй Чжао избить – так, что некоторые синяки с лица не сошли до сих пор и кажутся страшно яркими на фоне пугающей бледности. Животное.

Хо Ан погорел не только на этом. Понадеялся на Чэнчжэня, который обещал «защитить». Яд нашли у него в рюкзаке и дома – вместе с противоядием, которое они с двоюродным братом все же принимали, Лю Лэй был прав. В полиции, когда мать в очередной раз звонила – кажется, в пятницу, – заверили, что при таком количестве улик, плюс записи с камер видеонаблюдения в особняке Бао, плюс отягчающие в виде попытки изнасилования в прошлом, вина Хо Ана наверняка будет доказана.

Пусть это существо сядет.

Жить получается короткими вспышками гнева на Хо Ана. Они позволяют на мгновения снова чувствовать себя существующим, вытаскивают из серой непрекращающейся пелены. Папу на всю следующую неделю выдергивают в другой город на какие-то обязательные курсы повышения квалификации – он уезжает совершенно убитым.

Лю Лэй занят только мыслями о том, чтобы Фэй Чжао смог проснуться. Этот придурок должен проснуться. Иначе как Лю Лэй будет жить без него? Как сможет без этого фейерверка, какие цвета будет видеть, кроме бесконечного черного и серого?

Каждый вечер, начиная с шестого числа, когда исчезла внутренняя опора, Лю Лэй проводит в комнате Цзюэ Мина. Чувствует катастрофическую потребность оказаться рядом с единственным человеком, кроме Лю Лянь, способным понять его состояние и не плакать, не рвать еще больше душу. Потому что находиться в одном замкнутом помещении с сестрой слишком долго Лю Лэй сейчас не может. Час, вероятно, два или даже три – чтобы не оставлять ее одну. Но не дольше.

Ему стыдно из-за этого, но… слишком тяжело.

С Цзюэ Мином комфортно молчать, лежа головой на его коленях. Комфортно высказывать все, что думается по поводу Хо Ана, по поводу полиции, по поводу чего угодно. И Цзюэ Мин, сам полный гнева и боли, которые Лю Лэй прежде редко в нем видел, поддерживает. Если не словами, то взглядом. Таким, на который никто не захотел бы наткнуться.

Лю Лэй, в отличие от многих других, знает, что мягкость и невозмутимость Цзюэ Мина не вечны. В определенных обстоятельствах текучая вода становится льдом с острой, режущей кромкой, а приветливый и обходительный Цзюэ-старший превращается в раскаленный добела клинок. Он не кричит, не оскорбляет, никому не пытается врезать, нет, он далеко не так, как сам Лю Лэй, проявляет эмоции.

Но тому, кто окажется объектом его гнева, мало не покажется. Причем он вообще ничего выходящего за рамки не сделает.

Вечером в день второго допроса Цзюэ Мин, прижав пальцы к переносице, выдал в звенящую тишину комнаты поразительное для него: «Сяо Лэй, скажи, пожалуйста, если в моей семье нельзя использовать нецензурную лексику, но очень хочется и услышишь только ты, я могу сделать это прямо сейчас?» И после ошарашенного кивка со стороны Лю Лэя построил такую изящнейшую многоэтажную конструкцию без единого повтора, что, наверное, в иных обстоятельствах можно было бы восхититься.

Цзюэ Мин впервые матерился в присутствии Лю Лэя. Впервые за все время, что они дружат. За тринадцать с половиной лет. Это же как надо было его довести и сломать, чтобы даже он сорвался? Но Лю Лэй просто выслушал, понимая, что сам выразился бы еще более грубо. Его жизнь в последнее время – одно сплошное нецензурное выражение.

На десятый день, когда он сидит на паре по философии и отчаянно пытается – или, скорее, даже не пытается – воспринимать слова преподавателя, у него звонит телефон. То есть вибрирует, потому что он не идиот, чтобы оставлять звук. Лю Лэй привычно тянется нажать кнопку выключения. Ему все равно, кто звонит. Мать или сестра этого все равно в учебное время делать не будут. Папа тоже обычно узнаёт, что с Фэй Чжао, после пар.

К счастью, взгляд Лю Лэя падает на экран. Это из больницы.

Он вылетает в коридор как ошпаренный, наплевав, что подумают однокурсники и преподаватель. Неужели стало хуже? Он ведь просил сообщить, если что-то изменится, у них остался его номер, потому что именно он приехал тогда первым… Дрожащими пальцами Лю Лэй принимает вызов, прислоняет телефон к уху и сорвавшимся голосом произносит «алло», чувствуя себя так, словно вот-вот потеряет сознание и грохнется прямо тут, в коридоре.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не…»

– Добрый день. – Женский голос в трубке дружелюбен и спокоен. – Вы просили позвонить. У нас хорошие новости: ваш брат несколько часов назад пришел в себя. Когнитивные функции пока будут восстанавливаться, но прогноз благоприятный.

Кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Перед глазами темнеет, приходится опереться рукой на стену – но уже от облегчения. Волна жара прокатывается от макушки до самых кончиков пальцев на ногах. «Слава богам, – думает Лю Лэй. – Он очнулся. Он в порядке». Руки настолько сильно трясутся, что, поблагодарив медсестру, Лю Лэй не с первого раза попадает в дурацкий красный кружочек.

Он похлопывает себя по щекам. Когда дрожь в руках немного сбавляет обороты, Лю Лэй пишет сестре: звонили из больницы, брат очнулся, сразу после моей третьей пары можем ехать. У Лю Лянь сегодня выходной – студенты выпускного курса вообще половину дней не учатся, занимаясь дипломом, – и ответ приходит почти мгновенно. Счастливо плачущий смайлик.

Родителям он пишет уже в автобусе, от волнения с трудом попадая по нужным иероглифам. У папы, видимо, очередное собрание: он отвечает радостным сообщением. Мать перезванивает и велит обязательно потом повторить, что скажут в больнице. Голос звучит странно. Лю Лэй не распознает эмоцию, но ему и не до того.

Начинается новый отсчет дней, десятый превращается в первый. Лю Лэй честно не знает, чего ожидает. Наверное, того же, что и всегда. Поэтому у него слегка переворачивается мир, когда оказывается, что брат все еще в реанимации, а фраза «когнитивные функции пока будут восстанавливаться» означает, что пока он способен только открывать глаза и реагировать на разные медицинские тесты, на которые не реагировал, пока был в коме.

У него даже не фокусируется взгляд. Фэй Чжао просто бездумно водит глазами, пустыми, без выражения. Лю Лэй в панике набрасывается с вопросами на медсестру. Та начинает говорить заумными словами, но, видимо сжалившись добавляет: все в порядке, при выходе из достаточно продолжительной комы это нормально, восстановление происходит постепенно.

Потом появляется Хо Чжэнь – как из-под земли вырастает рядом, в наглухо застегнутом белом халате и чепчике. Она, оказывается, приглашена курировать Фэй Чжао из-за проблем с меридианами и фактически считается его лечащим врачом. Хо Чжэнь выслушивает короткий доклад от медсестры, кивает, делая какие-то пометки на своем планшете, перечисляет несколько препаратов с такими названиями, что они кажутся ругательствами, и небрежным взмахом руки отсылает ту прочь.

– А теперь слушайте меня внимательно, – говорит она, пристально глядя на Лю Лэя и Лю Лянь. – Возможно, он не будет вас узнавать. Возможно, у него нарушатся какие-то навыки, например речь. Ему будет трудно двигаться, трудно сидеть, трудно есть самому. О крайне сильно поврежденных меридианах я пока вообще молчу. Учтите это и не ждите необыкновенного исцеления. А то насмотрятся фильмов, где после комы все сразу вскакивают…

Лю Лэй сжимает кулаки. К горлу подкатывает горький ком. Он действительно думал, что будет как в фильмах. Хо Чжэнь заходит к Фэй Чжао, а Лю Лэй уводит сестру, чтобы не смотреть опять на медицинские манипуляции и пустые глаза.

Что ж, они будут ждать. Сколько бы ни пришлось.

На третий день Фэй Чжао начинает фокусировать взгляд, чуть более осмысленный и ясный. Наблюдает за тем, что делает медперсонал, смотрит на Лю Лэя с сестрой сквозь стекло. Лю Лянь машет ему рукой, но Фэй Чжао лишь едва заметно морщится и несколько раз непонимающе моргает. Лю Лянь опускает руку и едва не плачет, закусывая губу. Фэй Чжао их не узнает. Как будто они чужие.

Проходит еще день таких безрезультатных гляделок. Лю Лэю начинает казаться, что, несмотря на слова Хо Чжэнь, у Фэй Чжао в голове что-то совсем нарушилось. Охватывает холодным ужасом: а вдруг он никогда больше их не вспомнит? Ладно бы забыл, что случилось, ладно бы даже всю помолвку Лю Лянь, но… Он ведь обязательно вспомнит? Обязательно их узнает, надо только еще чуть-чуть времени?

Лю Лянь не приходит на пятый день. Нервы не выдерживают. Она только сидит и снова непрерывно плачет в своей комнате, и Лю Лэю приходится чуть ли не с матом притаскивать к ней Бао Фэна. Сам он едет в больницу. Надежда – все, на чем он держится.

С Фэй Чжао в палате Хо Чжэнь, и она что-то говорит ему. Лю Лэй не слышит, разумеется, – только видит, как двигаются губы. Фэй Чжао, поймав случайно взгляд сквозь стекло, снова морщится, но потом вдруг глаза его широко распахиваются. Он едва-едва заметно улыбается – улыбается! – и делает какое-то движение, будто пытаясь приподняться. Но получается только слабо дернуть руками.

Хо Чжэнь довольно агрессивно нажимает ему на плечо и опять что-то говорит. Потом оборачивается, вздыхает, посмотрев на Лю Лэя, и поворачивает какие-то рычаги под кроватью, чтобы верхняя ее часть приподнялась и Фэй Чжао оказался в полусидячем положении. Лю Лэй смеется, чувствуя, как жжет глаза, чуть ли не прилипает к стеклу, отделяющему его от брата, пока Хо Чжэнь не выходит в коридор и не прогоняет прочь.

– Эмоциями мне его не перенасытьте, – предупреждает она. – Ему сейчас нервничать запрещено.

– Но он же узнал меня? Правда? – с надеждой спрашивает Лю Лэй.

– Узнал, узнал, – хмыкает Хо Чжэнь. – Он вообще довольно быстро восстанавливается. Поразительно хорошая динамика.

Слабая-слабая улыбка брата и его широко распахнутые блестящие глаза еще долго стоят перед внутренним взором Лю Лэя. Лю Лянь, когда он звонит ей, плачет в трубку. Теперь – слышит Лю Лэй – от счастья. Кто бы мог подумать, что однажды они будут радоваться таким вещам.

На седьмой день Фэй Чжао переводят в обычную палату и убирают трубку, через которую он питался. Сейчас он подолгу спит и с трудом двигается: сесть самостоятельно для него пока невозможное достижение, получается только едва-едва поднять руку. Лю Лянь обеспокоенно спрашивает у Хо Чжэнь по поводу еды – и получает ответ, что пока трижды в день медсестры будут кормить и поить его полужидким с ложечки.

Лю Лянь позволяют делать это самой, когда представится возможность, и кажется, что большего счастья в жизни она испытать не может. Но вот на предложение помогать и в других аспектах ухода получает огромные-огромные испуганные глаза Фэй Чжао и насмешливо брошенное Хо Чжэнь: «Вы всерьез думаете, что этот неугомонный нормально будет воспринимать, если вы ему, скажем, судно подносить будете? Он персоналу-то позволяет лишь потому, что по-другому сейчас невозможно. Я же вижу».

Фэй Чжао смотрит на нее немного возмущенно, но с благодарностью. Лю Лянь понимающе кивает, соглашаясь.

Папа возвращается с курсов к пяти вечера. Первое, что он делает, – бросается в больницу и, влетев в палату в накинутом на плечи халате, тут же бережно обнимает Фэй Чжао, почти с головой пряча в собственных руках и не скрывая слезы. Брат на объятие ответить пока не может, но смотрит на папу с улыбкой и дрожащим влажным блеском в глазах, когда тот отстраняется.

– Прости, что не смог навестить раньше, а-Чжао, – говорит папа, проводя ладонями по его плечам, чуть ероша спутанные волосы. – Я молился всем богам, чтобы ты был в порядке.

– Пап, – осторожно подает голос Лю Лэй, – мама не приедет? Она говорила, что дождется твоего возвращения и только потом…

Неловкое напряженное молчание и поджатые губы говорят громче слов.

Фэй Чжао выглядит расстроенным. Разумеется, старается не показать этого, но сейчас скрывать эмоции плохо выходит.

Мать отказывается приезжать и после, и Лю Лэй уже по-настоящему злится на нее. Да, Фэй Чжао пока не совсем в порядке. Да, он еще восстанавливается. Но она могла бы хоть раз навестить! Неужели после всех звонков в полицию и гневных слов, всех часов, проведенных в напряженном ожидании, ей плевать? Лю Лэй, махнув рукой, перестает с матерью разговаривать. Достаточно того, что приходят он сам, сестра и папа.

Остальных желающих устроить паломничество в палату они не пускают – кроме разве что Хо Нуаня. Фэй Чжао еще не в том состоянии, чтобы принимать «гостей». Хоть и оживает с каждым днем все больше и больше. Синяки сходят с бледного лица, к щекам немного возвращается здоровый цвет, но в больничной рубашке, похудевший за время комы, он все равно кажется слишком хрупким.

По сути, он таким сейчас и является. Хрустальной вазой, которую страшно тронуть лишний раз. Лю Лэй даже почти перестает курить, чтобы не беспокоить его запахом сигаретного дыма.

Теперь они могут быть рядом, сидеть, говорить, держать за руку. У папы, понятное дело, работа, он, как и прежде, приезжает на час, но Лю Лэй и Лю Лянь, пока их не выпроваживают в девять, почти все свободное время после пар проводят в палате. А в выходные вообще обитают там с утра и до вечера. Кроме моментов, когда медсестры приходят, чтобы провести манипуляции. Это слово все еще пугает и внушает отчетливую мысль, что присутствовать при них нечего.

Фэй Чжао пока не может не только нормально двигаться – хотя ему делают массаж, и вроде как это должно помочь мышцам, по словам Хо Чжэнь, – но и разговаривать. Вместо слов получается нечленораздельный набор звуков, и он почему-то стесняется. Они общаются с ним так, чтобы в ответ на их фразы получалось отвечать только «да» или «нет» и иногда двигать губами на каких-то простых словах.

Хо Чжэнь заверяет, что чем больше Фэй Чжао будет слышать чужую речь, тем быстрее восстановит собственную. Папа чаще всего говорит о каких-то бытовых вещах. Лю Лэй с сестрой рассказывают об учебе, о том, что Хунь Лан все чаще проводит время с Гань Юэ, что Бао Фэн очень помогал Лю Лянь, что Хо Ан уже близок к суду.

Опытным путем удается выяснить, что Фэй Чжао ничего не помнит после того, как выпил вино. Но он нисколько не удивляется, когда Лю Лэй сообщает, что Хо Ан его на этой помолвке отравил. Тонкие, слабые пальцы сжимаются в кулак, и Лю Лэй накрывает их собственной ладонью. Приходится пересказать все, что произошло, вплоть до того, как Цзюэ Мэй привез его в больницу.

«Мэй-гэ», – произносит Фэй Чжао губами, приподнимая слегка брови. И в этом, догадывается Лю Лэй, на самом деле очень много вопросов: что с ним было, что сейчас, почему не приходил?

– Лао Мин сказал… у него нервный срыв. Он не появлялся ни в университете, ни в общаге с тех пор, как мы его на первом допросе видели. Я больше не интересовался. Ничего не знаю, не могу сказать.

Фэй Чжао выглядит поникшим. Лю Лэю катастрофически жаль, что он не в силах ничего исправить.

На девятый день после того, как Фэй Чжао приходит в себя, идиоты-полицейские являются допрашивать его, невзирая на слова Лю Лэя о том, что ни единого внятного предложения они сейчас все равно не услышат. В итоге им приходится правильно формулировать фразы, а Фэй Чжао под конец выглядит совершенно вымотанным и сразу после ухода полицейских засыпает.

Зачем подобное было надо и что дало, никто не понимает. Череда дней продолжает идти, как шла. Почему эта тварь до сих пор не в тюрьме? Его отец еще пытается что-то сделать, чтобы сыночка отмазать? Хоть бы не смог.

Восстанавливаться медленно и понемногу Фэй Чжао явно не желает, и периодически его даже приходится одергивать. Он пробует садиться в постели. Брать у сестры ложку, когда она кормит его, с трудом держать в дрожащих непослушных пальцах. Сам себе расчесывать волосы. Хо Чжэнь периодически ругается, особенно сильно, когда Фэй Чжао предпринимает попытку не просто сесть, а спустить ноги на пол и встать.

– Рано тебе еще вставать! – помнит Лю Лэй ее крик. – Ты сидеть сначала нормально научись снова, а потом посмотрим!

На четырнадцатый день Фэй Чжао, никого не послушав, встает. Лю Лэй как раз входит в палату – сегодня без Лю Лянь, у которой консультация с научником, и без папы, который приезжал утром, – и застывает на пороге, онемевший. У него пульс начинает стучать в голове, в горле, где угодно, только не там, где положено. Ведь Фэй Чжао, дрожа всем телом, шатаясь, опираясь на бортик кровати, выпрямляется в полный рост.

И почти сразу же падает обратно, тяжело дыша, но улыбаясь. Даже смеется. Лю Лэй, у которого чуть сердце не остановилось, ругает брата, укладывает обратно в постель, побелевшего как смерть, всего в поту, мелко дрожащего, и порывается передать ци. Но Фэй Чжао вдруг испуганно отдергивает руку и медленно качает головой.

– Все еще нельзя? – уточняет Лю Лэй.

Фэй Чжао едва заметно кивает, прикрывая глаза. Отчаянно хочется услышать его голос. Нормальный голос. Но пока Лю Лэй довольствуется тем, что Фэй Чжао улыбается слабо, но так же ярко, как прежде.

О том, что он пытался стоять, Хо Чжэнь узнаёт. И, махнув рукой, позволяет, ведь «этот упрямец все равно продолжит, так что пусть разрабатывает мышцы уже сейчас, раз хочет, но только с посторонней помощью и аккуратно». Лю Лэй думает вдруг, что его брат невероятно сильный. То, как он отказывается мириться с собственным положением, то, с каким безумным упорством рвется снова вернуться к нормальной жизни, многого стоит.

Фэй Чжао сейчас слишком зависит от других, непривычно беспомощный, как ребенок, который снова учится жить. Но учится так, словно от этого зависит все.

На шестнадцатый день, двадцать девятого числа, почти что подарком к грядущему Новому году[25], проходит наконец суд над Хо Аном – по словам Хо Чжэнь, он состоялся бы раньше, участвуй в расследовании ее дядя. Лю Лэю с сестрой приходится явиться в качестве свидетелей. Он предпочитает выкинуть кусок этого дня из памяти. Несколько часов суда превращаются в единый комок злости, потому что Хо Ан, даже близкий к тому, чтобы отправиться за решетку, остается Хо Аном.

Цзюэ Мэй не приходит и на суд. Осунувшийся Цзюэ Мин говорит все то же: у него нервный срыв. Лю Лэй смутно подозревает, что нервные срывы не бывают такими долгими, но ничего больше не спрашивает.

Бесполезно задавать Цзюэ Мину вопросы, потому что этот упрямец будет молчать. Он волновался о состоянии Лю Лэя, но практически ни разу – о собственном. Не говорил толком о своих переживаниях, о своем брате. Лю Лэй, когда Фэй Чжао очнулся, видел и слышал со стороны Цзюэ Мина радость и облегчение по этому поводу, и он уверен, что искренние, но…

Тусклый взгляд же не скроешь. Не от Лю Лэя.

После того как Фэй Чжао очнулся, Цзюэ Мин стал запираться в своей комнате и отнекиваться на предложения снова посидеть вдвоем. И так продолжается до сих пор. Что-то происходит. Что-то странное. Лю Лэй не может достучаться до своего лучшего друга, но клянется себе, что обязательно в ближайшее время узнает, в чем дело.

Папа забирает их с сестрой от здания суда на машине, чтобы сразу поехать в больницу. Лю Лэй выпадает из реальности, когда видит на переднем сиденье мать. Он настолько в шоке, что даже не спрашивает, с чего это вдруг она передумала сегодня первый раз за долгое время.

Возле палаты стоит Хо Чжэнь, что-то изучающая на планшете. Она коротко кивает в знак приветствия, хоть и приподнимает удивленно бровь: явно не ожидала увидеть мать семейства, прежде и на километр не подходившую к сыну. Папа кажется невозмутимым и даже радостным. Лю Лянь незаметно кусает губы. Лю Лэй из-за присутствия матери, из-за того, что у нее непроницаемое выражение лица, нервничает, почти физически ощущая, как туго, болезненно скручивается что-то внизу живота.

Фэй Чжао, когда они заходят, сам сидит и пытается есть что-то похожее по консистенции на сладкий рисовый суп. Ложка подрагивает в слабых пальцах. Увидев мать, он откладывает еду и весь как будто выпрямляется в струну, настолько, насколько это вообще возможно в сидячем положении. Лю Лэй замирает у входа. Лю Лянь встает справа от него. Папа держится слева. Только мать делает решительный шаг вперед.

В воздухе чувствуется странное. Не буря, не гроза, но нечто близкое.

– Фэй Чжао, – начинает мать, – скажи-ка, хорошо ли тебя научили арифметике в школе?

Лю Лэй аж рот приоткрывает от такого внезапного вопроса. У него в голове развертывается пустое поле без единой мысли, потому что… серьезно? Это то, зачем приехала мать? Фэй Чжао выглядит растерянным, комкает пальцами простынь. Но, помедлив, все же осторожно кивает.

– И сколько же у меня детей, ответь?

Фэй Чжао неловко – ему пока сложно справляться с тонкими движениями – показывает два пальца. Лю Лэю становится очень больно. Два, а не три. Столько лет прошло, а Фэй Чжао так и не считает себя третьим, помня, что он приемный.

– Нет! – Окрик матери такой резкий, что Фэй Чжао дергается от него, как от пощечины. – Арифметике тебя научили плохо. Детей у меня трое! И я не собираюсь терять хоть одного из них. Ты героем себя возомнил? Почему не сказал никому, что тебе плохо стало? Почему всех отослал? Ты думаешь, я обрадуюсь, если ты, мой сын, которого я вырастила, умрешь? Думаешь, отец обрадуется? Или твои брат и сестра?

Удар грома действительно раздается в наэлектризованном воздухе.

«Мой сын». «Мой ребенок».

Фэй Чжао, качнувшись, в повисшей тишине задевает ложку, лежащую на краю двигающейся подставки рядом с койкой, которую он использует в качестве стола. Она со звоном падает на пол, так громко, что ее звук ломает безмолвие, как треснувшее зеркало. Лю Лэй, с запозданием поняв, зачем брат вообще начал двигаться, отмирает и бросается к нему.

Как истинный самоотверженный идиот, Фэй Чжао поднимается на ноги. Лю Лэй, перепуганный, придерживает его, не смея произнести ни звука, не смея даже попросить сесть обратно, как обычно. Фэй Чжао, шатаясь и дрожа под руками Лю Лэя, словно его мышцы вибрируют, выпрямляет спину, глядя прямо на мать.

– Ян… янму[26], – вдруг выговаривает он, складывая слабые руки в жесте для поклона. – Спа… сибо.

– А-Чжао… – выдыхает папа почти одновременно с Лю Лянь.

– Да уж не благодари, негодник! – отзывается мать. – И не вздумай реветь!

Лю Лэя поражает дважды. Один раз – когда впервые за прошедший месяц он слышит-таки голос Фэй Чжао, хриплый, глухой, скрипучий, как плохо смазанная дверь, но родной. Лю Лэй по нему так скучал, что внутри что-то заходится, захлебывается, не удерживаясь в слишком узкой груди. А второй раз – когда он видит влажный отблеск в глазах матери и дрогнувшие губы. Он никогда не видел подобного выражения на ее лице.

Лю Лянь стоит, широко распахнув глаза, из которых того и гляди тоже покатятся слезы. Папа с мягкой, облегченной улыбкой приобнимает ее сзади за плечи, успокаивающе поглаживая. Кажется, он знал. Лю Лэй за одно только это мгновение прощает матери все ее прежние слова в адрес Фэй Чжао.

– Да что ж ты делать будешь! Отошла на несколько минут, а они его чуть ли не до слез довели! – раздается вдруг от двери. Они все поворачиваются синхронно. Залетевшая в палату Хо Чжэнь упирает руки в бока. – А ну кыш все отсюда! Я его реабилитацию для чего курирую, чтобы вы всю динамику восстановления испортили? Давайте, давайте, время для посещений на сегодня окончено.

На мгновение Лю Лэй думает, что только эта женщина может разговаривать с его матерью в таком тоне.

Когда они выходят из палаты, Фэй Чжао, которого Хо Чжэнь силой усаживает на койку, смотрит им вслед заплаканными, но счастливыми глазами.