Слухи всегда расходятся по университету со скоростью света. Возможно, даже быстрее.

В понедельник Лай Чжи, пытающийся спокойно пить свой латте в буфете, со всех сторон только и слышит про семьи Хо и Лю. Про статью в университетской газете. Про то, что кто-то там кого-то отравил, избил и прочее. Такое ощущение, что другие темы для разговоров попросту закончились. Не выдержав, Лай Чжи закатывает глаза и выходит в холл, чтобы допить на диванчиках, но и там его настигает то же самое.

Без наушников он в коридорах больше не появляется. Ни в тот же день, ни в следующий. И сообщения в группе университета и в общих чатах упорно игнорирует. Почему людей вообще настолько сильно волнует чужая жизнь?

Потом, на третий день, вдруг накатывает еще более сильная волна – на этот раз уже в основном из сводок новостей. Про то, что Хо Ан обращался к известному анонимному аккаунту, Чэнчжэню, и просил помочь справиться со вставшей костью в горле семьей Лю. Что в его телефоне нашли переписку с обещанием предоставить яд, подробным расписыванием его свойств и инструкцией, как замаскировать отравление под обычное «перепил». Инструкция, видимо, не помогла.

Лай Чжи слышит обрывок разговора, когда ненадолго вынимает наушник, покупая кофе. Стоит только самому слову «Чэнчжэнь» коснуться слуха, как тут же холодеет кровь. А когда он узнает, что Гань Юэ, который довольно близко стал в последнее время общаться с этими самыми Лю, заинтересовался, что такое Чэнчжэнь и с чем его едят, Лай Чжи и вовсе кажется, что все тело наполнили жидким льдом.

«С тобой все до сих пор в порядке только потому, что а-Юэ не понравится, если с тобой что-то будет не в порядке».

Низкий голос Хунь Лана скребется в ушах лапками назойливого насекомого. Лай Чжи пытается избавиться от него, уничтожить, выжечь, как сорную траву. Включает музыку в наушниках все громче, тонет в гитарных риффах. Обкладывается набросками, сильнее нажимает на карандаш, ломая кончик, потом мучает бумагу ластиком, пытаясь избавиться от графитных следов. Не получается.

А если «а-Юэ» полезет глубже и докопается до правды? Они больше не друзья. Он везде теперь ходит с Хунь Ланом, упорно избегая и Лай Чжи, и Цзюй Си. Не появлялся столько времени, прикинулся мертвым, оборвал все связи и не собирается, похоже, их восстанавливать. Впрочем, не больно-то и хотелось.

Не больно.

Лай Чжи все чаще курит на балконе общежития и в туалете. Тонкий корпус электронной сигареты дрожит в пальцах. Это почти единственный способ успокоиться, затуманить сознание, заполненное кричащей тревогой, которая настойчиво разъедает нервы. Только тронь – и порвутся окончательно. Нервные клетки вроде не восстанавливаются? А что он сделает, когда они совсем закончатся?

Лай Чжи видел, как разговаривал Хунь Лан с одним его бывшим одногруппником. Конкретных слов не слышал, но просто «потому что» из университета настолько поспешно не отчисляются. Лай Чжи совсем не хочет так же.

Хунь Лана он помнит «недоразумением» с подготовительных курсов, что репейником почему-то приклеилось к Гань Юэ. Зажатым, немногословным, ощетинившимся на мир, как собака, на которую замахнулись для удара. Лай Чжи на него даже особо внимания не обращал: вертится рядом – и пусть, лишь бы не мешал.

А потом эта собака превратилась в волка.

Внезапно для всех Хунь Лан поменял имидж, сделался чрезмерно уверенным в себе всезнайкой, обзавелся тяжелым пронзительным взглядом и стал разбрасываться магическими воздействиями направо и налево, если что-то было ему не по нраву. И при этом никогда не переходил тонкой грани, за которой его ждало бы наказание с замечанием в личное дело. Лай Чжи о его «подвигах» слышал неоднократно.

Пустить капельку темной ци вдоль меридианов светлого заклинателя, чтобы тому не грозило искажение, но слабость с дезориентацией накатили. Наложить какое-нибудь мелкое заклятие, вроде расстройства кишечника, заикания или постоянной чесотки – в общем, того, по поводу чего и пожаловаться будет стыдно. Ненадолго накинуть на шею «удавку», совсем как на последней практике. Незаметно оставить на одежде талисман, забирающий удачу. И это, наверное, не полный список.

У Хунь Лана обнаружились весьма высокий уровень контроля ци, отсутствие страха вкупе со стыдом и поразительная настойчивость. Он приобрел дурную славу, которую носит и по сей день. Его стали бояться и обходить на всякий случай по широкой дуге – не дай боги нарвешься. И в ответ его словно ничего не берет – по крайней мере, этого не заметно. А весь персонал университета и общежития, пока он серьезных, противозаконных действий не совершил, ходит с закрытыми глазами.

Хунь Лан всегда направляет свой гнев лишь на тех, кто задевает или его самого, или, что удивительно, Гань Юэ. Но у Лай Чжи есть веские причины причислять себя к одной из этих категорий.

И ему страшно.

– Эй! – зовет Цзюй Си, когда он, видимо, в очередной раз застывает, смотря в одну точку. Лай Чжи вздрагивает всем телом и резко переводит на него взгляд. – Да что ты шарахаешься-то, я просто позвал. Ты завис и минуты три просто смотришь в экран. И вообще какой-то странный в последнее время.

– Тебе какое дело, куда и сколько я смотрю? – огрызается Лай Чжи. – Иди дальше пиши диплом, от тебя первую главу уже две недели требуют.

От него самого, вообще-то, тоже. И он не может сосредоточиться, чтобы взяться за нее. Иероглифы мешаются перед глазами, предложения не формулируются, хотя содержание первой главы дипломной работы Лай Чжи продумал уже давно. Но сейчас в голове сплошная каша. Плохо, что Цзюй Си заметил, ведь проницательности у него примерно столько же, сколько у зубочистки.

Лай Чжи не виноват. Он и правда ничего не сделал. Никому не писал, никого не просил. Он бы никогда… Но почему тогда так боится? Почему вздрагивает, услышав стук в дверь, опасаясь, что это или Гань Юэ, или Хунь Лан? Почему дергается от звука входящих сообщений? Почему пытается забываться?

Значит, ему есть чего бояться?

Первой же ночью после того, как Лай Чжи слышит про Чэнчжэня, ему начинают сниться кошмары. То есть не то чтобы начинают: кошмары Лай Чжи и так видит чаще, чем нормальные сны, – в те дни, когда видит их вообще, а не вырубается, словно моргнул и внезапно пропустил несколько часов из жизни. Но он настолько привык, что уже давно не просыпался в холодном поту.

А теперь несколько ночей подряд он занят тем, чтобы не разбудить Цзюй Си рваными поверхностными вдохами, которые все равно не наполняют легкие. Чтобы забыть обвиняющий взгляд Гань Юэ, еще стоящий перед внутренним взором. Чтобы избавиться от тысяч голосов в ушах. Чтобы тихо в темноте переодеть футболку, липнущую к спине и холодящую кожу до озноба. Чтобы, завернувшись в одеяло, попытаться уснуть снова.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

«Он не хочет на тебя смотреть. И если узнает, возненавидит такую грязь, как ты, на всю жизнь. Хотя откуда тебе быть уверенным, что он уже не знает?»

«Ты никогда не был ему нужен».

«Исчезни!»

Лай Чжи просыпается резко, вырываясь из удушающей темноты. И несколько секунд не понимает, где он. Вокруг слишком светло для ночи, а он спеленат одеялом, как сетью, и не может освободиться. Лай Чжи безрезультатно дергается, тонет в панике, едкой и острой. А потом обессиленно застывает, глядя в бежевый потолок.

Вдох – выдох. Медленный поворот головы. Незашторенное окно, соседняя кровать, будильник на столе. Двенадцать часов. Сейчас день.

Осознание приходит кусками, которые приходится ловить, как ускользающие блики света. У Цзюй Си – встреча с научником, а у Лай Чжи – «самостоятельная работа». Он, вопреки обыкновению, проспал до обеда, потому что его затащило в кошмар, как в водоворот, – чем больше пытаешься освободиться, тем сильнее тонешь.

Лай Чжи все-таки выпутывается из одеяла. Заправляет постель, накидывает сверху плед, который купил себе вместо стандартного покрывала. Переодевается, собирает волосы в хвост, с усилием, до боли, проходясь по прядям расческой. Умывается. Складывает аккуратно вещи, которые Цзюй Си, как обычно, разбросал с утра. Быстро ест, готовит ужин. Действия, которые он выполняет изо дня в день.

Но в этот раз дрожат руки. Настолько, что во время готовки Лай Чжи пару раз чуть не попадает ножом по пальцам, пока нарезает овощи. И дышать тяжело, как будто все еще не вырвался из кошмара. В висках глухо шумит пульс. Очень хочется курить, и несколько раз Лай Чжи не выдерживает, затягивается сначала в комнате, а потом в туалете. В кухне нельзя, там датчики чувствительнее.

Сегодня он видел во сне еще и Цзюй Си.

Лай Чжи изначально пытался заслужить их с Гань Юэ доверие тем, что выполнял простейшие бытовые задачи, которые они вдвоем, два взрослых вроде бы человека, по какой-то причине выполнять были не способны: убираться в комнате, готовить еду, гладить и зашивать вещи и все прочее в таком роде.

И он до сих пор делает это. Даже когда Гань Юэ с ними уже давно нет. Не может не делать, потому что больше ничего толком не способен Цзюй Си дать. Лай Чжи не ощущает их взаимоотношения достаточно крепкими. Если бы он рисовал связь между ними, то использовал бы грифель твердостью 2H. Если не все 4Н. Далеко не 2В и даже не НВ[23].

У него и нет больше никого, кроме Цзюй Си. Сейчас это единственный человек, которого относительно можно обозначить словом «друг». Остальные – пыль, исчезающая в воздухе, неаккуратный лишний штрих, стертый ластиком. Сегодня есть, а завтра нет и никогда не будет. Ведь Гань Юэ, например, больше не часть его жизни.

Солнечный свет, преследуя, скользит из коридора в комнату. Контейнеры с ужином едва не падают из дрожащих рук, когда Лай Чжи ставит их в холодильник. В груди царапает, он никак не может надышаться, ломается, как грифель в карандаше, который неоднократно роняли. И не знает, как выкинуть дурные мысли из головы. Они отравляют его, пускают ядовитые ростки по телу вдоль каждой вены, опутывают, сжимают и давят, давят, давят…

Взгляд падает на тщательно запрятанное вино «для особых случаев». Оно стоит за другими продуктами, которые Лай Чжи сдвигает, чтобы впихнуть контейнеры.

Ему говорили, что, когда тебя преследуют навязчивые мысли, можно залить их алкоголем. Тогда станет легче, проще, веселее, проблемы перестанут тяготить и можно будет забыть о них хотя бы на время. Лай Чжи, вообще-то, никогда в жизни нормально не пил, но неужели они зря спрятали эту бутылку? Тем более для нее не нужен штопор.

На первом глотке рот и горло обжигает. Лай Чжи передергивает, но он снова подносит горлышко к губам. Если залпом, говорят, забирает быстрее. И вместо того чтобы лить сначала в бокал, он пьет прямо из бутылки. После пятого торопливого, крупного глотка спирт чувствоваться почти перестает. Впрочем, ничего другого там особо и не чувствуется.

«Это противное сладковато-кислое – виноград? – думает Лай Чжи, пока еще в состоянии думать. – Почему он такой вкусный в виде ягоды и такой мерзкий в вине?»

От алкоголя тепло. Проходит дрожь, скрадывается, отступает вглубь тела. А комната превращается в карусель. На двенадцатом глотке Лай Чжи отнимает горлышко от губ, слизывает жгучую влагу, которая уже почти не кажется противной, и шатается, с трудом ловя равновесие во внезапно закачавшемся пространстве. Смеется, дернув рукой и чуть не опрокинув бутылку, – почему-то его забавляет, что трудно стоять на ногах.

Он медленно оседает на пол – скорее, почти падает, – закрывает глаза и опирается спиной на край кровати, ощущая, как тело становится тяжелым и ватным от всепоглощающей расслабленности. Как будто его медленно-медленно заполняют чем-то тягучим, как расплавленный воск или топленая карамель. Твердое дерево острой гранью впивается в лопатки. Единственное, что не качается. Относительная точка опоры.

Наконец-то хорошо. Даже слишком хорошо.

Не глядя, Лай Чжи снова подносит бутылку к губам. Попадает не с первого раза, наполовину обливается. Холодная жидкость стекает по губам и подбородку, оставляя ощущение липкого, капает на одежду, все больше и больше с каждым глотком, – но почему-то плевать, что вином на чистое. Тепло становится жаром, скапливается в груди и животе, как угли. Лай Чжи свободной рукой стискивает слегка влажную ткань футболки.

Оттого что он курил прямо в комнате, воздух все еще наполнен запахом вишни. Лай Чжи втягивает его, еще больше усиливая головокружение. Люди не врали. Он такой легкий… будто подвешен в воздухе. Наверное, лучше не открывать глаза, чтобы не спугнуть это ощущение.

О чем он думал до того, как начал пить, не получается вспомнить.

Всполохи под веками похожи на росчерки цветного карандаша. Оранжевое по черному. Красиво. Лай Чжи наблюдает за переливами цвета и почти не слышит щелчок двери. Он по-прежнему даже не пытается приподнять веки, плавая в своей личной невесомости. Какая разница, кто там решил зайти?

– О боги. Ты что, еще и комнату решил полностью провонять?

Цзюй Си. Вернулся. Его теперь надо накормить, ведь наверняка не спускался в буфет. Лай Чжи хочет сказать, чтобы залез в холодильник, но получается протянуть только что-то не вполне членораздельное. Такие… забавные булькающие звуки, спотыкающиеся, заплетающиеся друг о друга, как цветные змейки. Лай Чжи коротко смеется. К нему приближаются шаги.

– Ты что, пьяный? – спрашивает Цзюй Си.

– Не-е-ет.

– Ты пьяный. Абсолютно. И ты достал ту бутылку, которую мы прятали от Лю-фужэнь[24]. – Цзюй Си звучит грубо. – Какого демона ты решил так налакаться?

Лай Чжи морщится. Ужасная формулировка. Голова почему-то начинает крениться вперед. Приходится дернуться, резко выгнуть шею, упираясь затылком в матрац. Лай Чжи почти чувствует, как поворачиваются суставы позвонков. Медленно приподнимает веки. Перед глазами все расплывается, видно как сквозь толщу воды. Моргнув, он все же с трудом различает недовольное лицо склонившегося к нему Цзюй Си.

Где он это уже видел? Он же где-то…

Ох.

Лай Чжи вспоминает. Грудь печет, и он все еще легкий, как перышко, но эта легкость вдруг перестает радовать. Он поднимает руку, пытаясь коснуться Цзюй Си, но тот стоит слишком далеко и пальцы хватают только мерцающий воздух между ними. Лай Чжи роняет ладонь вниз – она со стуком ударяется костяшками об пол, но он почти не ощущает.

Никогда не мог дотянуться, и сейчас тоже не получилось.

– А-Си, – язык не ворочается во рту, слишком большой и разбухший, – почему ты такой злой? Ты же… еще не знаешь…

– Что я должен знать? – недоуменно спрашивает Цзюй Си.

Все такое светлое. Почему же он будто оказался на краю пропасти? Лай Чжи пытается встать на ноги. Когда начал настолько сильно качаться пол? Он шатается в сторону, врезается бедром в стол. Что-то падает. Вроде бы не он. И не бутылка, она все еще в руке. Лай Чжи снова делает глоток, быстрый и отчаянный. Вино обжигает язык и тяжело соскальзывает вниз по пищеводу.

Как горячо. Это слова так жгутся внутри? Ему надо выпустить их наружу и тогда станет легче? Но ведь Цзюй Си исчезнет.

– Так, тихо-тихо-тихо, – говорит Цзюй Си. – Ну-ка, давай сядем, пока ты комнату не разнес. И дай сюда бутылку, придурок.

Его руки аккуратно разжимают крепко сомкнувшиеся на горлышке пальцы, отбирая бутылку. Касаются плеч, сжимают, осторожно тянут в сторону. Лай Чжи отчаянно смотрит, запоминая каждую линию внезапно оказавшегося всего в десятке сантиметров лица. В горло поднимается ком – нет, обжигающий уголек. Лай Чжи хватается за шею. Дышать больно.

Пропасть так близко. Он упадет, непременно упадет.

– А-Си…

– Ну чего тебе?

– А-Си, я… – Его пробивает на слезы. – Я виноват. В том, что Юэ-гэ… В том, что случилось.

Цзюй Си замирает. Пальцы на плечах сжимаются сильнее, почти причиняя боль. Лай Чжи заслужил. Сесть так и не удалось, и теперь он качается, теряясь в колышущемся мире, в пляшущем вокруг огненном свете, в жаре, который все больше и больше охватывает тело. Лай Чжи отчаянно цепляется за рубашку Цзюй Си, словно еще слово, и тот сделает шаг назад, уйдет, растворится навсегда.

По щекам течет влажное и горячее, отчего мутно в глазах. Лай Чжи забыл, что умеет плакать.

– Мы сидели… одногруппники. Мои. – Тяжело говорить. Не складываются слова, с трудом двигается язык. – Немного пили… полбокала, мне дали полбокала. Они смотрели запись ректора… про Юэ-гэ. Они начали… начали говорить, он слишком идеальный… их это раздражает. Я сказал, он не видел настоящей жизни. Что ему… стоило бы увидеть.

Цзюй Си резко встряхивает его. Все в голове перемешивается, мир смещается, и уже не получается поймать равновесие. Лай Чжи сильнее сжимает чужую рубашку, пытаясь удержаться на ногах. Там пропасть, прямо под ним, – если Цзюй Си исчезнет сейчас, то Лай Чжи провалится.

Он должен молчать. Но от слов першит горло. Осколки, прямо там, у корня языка. У него нет выхода, нужно их выплюнуть, иначе задохнется.

– Зачем ты так сказал?! – яростно выпаливает Цзюй Си. Он весь пропитан гневом, таким ослепительным и оглушающим, что Лай Чжи перестает видеть и слышать. – Зачем?!

– Я… я завидовал ему. У него все получается, а я… Это просто вырвалось. Я не хотел! Правда не хотел! Я не знал, что кто-то напишет желание, что Чэнчжэнь способен на такое, я… я…

Больше Лай Чжи ни слова не может выговорить, потому что начинает рыдать. Его выгибает дугой, он упирается лбом в плечо Цзюй Си и сотрясается в спазмах истерического, безудержного плача, которые не в состоянии остановить. Грудь распирает изнутри, словно еще немного – и ребра раскроются, обнажив ее. Лай Чжи кричит, срывая горло, а чужие руки все еще сжимают его плечи.

Цзюй Си резко, решительно вдруг отстраняет его от себя, и Лай Чжи, ослабший, вымотанный, застывает посередине очередного спазма, безвольно опустив руки, повисшие плетьми. Мысленно умирает, готовый к тому, что его сейчас отпустят. Лай Чжи знал, что так будет, когда первые слова сорвались с губ.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

Голоса снова возвращаются. Рвутся внутрь, скребутся в уши тысячью лапок, крылышек, усиков, и Лай Чжи мотает головой, зажмуривается, выдавливая веками слезы, беззащитный перед ними. Больно, больно, больно…

– Нет, – говорит Цзюй Си. Его голос мгновенно прогоняет их. – Я с тобой, когда ты в таком состоянии, разговаривать не могу. Давай, сейчас выходим из комнаты, и ты делаешь все, что я скажу. Договорились?

Лай Чжи не хочет договариваться. В пьяном тумане еще можно надеяться, что не испортил ничего, что если его не выбросили сейчас, как надоевшую испорченную вещь, то есть шанс во что-то верить. А если протрезвеет и будет помнить, что делал и говорил…

Но Цзюй Си уже тащит его, и Лай Чжи чувствует себя слишком тряпочным, чтобы сопротивляться. Качающийся коридор намного темнее, чем он помнит, – сколько часов прошло? Цзюй Си решительно дергает его на себя и втаскивает во вторую дверь рядом с раковинами. От быстрого движения нарастает головокружение, и Лай Чжи не сразу понимает, куда они вошли.

Душ?

Цзюй Си щелкает замком и вдруг стаскивает с Лай Чжи футболку. Он пытается отпихнуть чужие руки, закрыться, но безрезультатно. Затолкав Лай Чжи в ближайшую кабинку, Цзюй Си вытягивается от порога к стенке и резко выкручивает кран.

Лай Чжи вскрикивает и дергается, когда его окатывает холодной – по ощущениям, ледяной – водой. Дыхание перехватывает – он содрогается всем телом и пытается шагнуть обратно. Цзюй Си, грубо толкнув его, заставив опереться спиной на кафель, закрывает стеклянную матовую дверцу. Только после тихого щелчка Лай Чжи, все равно дернувшийся вперед и схватившийся за ручку, вспоминает.

Какой-то гений спроектировал у здешних кабинок две задвижки: и внутри, и снаружи. Поэтому мыться стараются ходить по одному, хотя кабинок три, и всегда запирают общую дверь. Во избежание непредвиденных розыгрышей. И сейчас эта особенность как раз сыграла против него.

– Не смей перекрывать кран! – бросает Цзюй Си. – Я иначе не выпущу, тебе протрезветь надо!

Лай Чжи кажется, что он протрезвел мгновенно. Но самому теперь открыться не получится. И, съежившись, рефлекторно поджав пальцы на ногах и обхватив себя руками, покрывшись крупными мурашками, он послушно стоит под тугими струями. Холодная вода барабанит по голове, промораживая мысли и стремительно лишая их любых остатков алкогольного тумана. Лай Чжи сдвигается, наклоняется, но тогда поливать начинает спину, заставляя передернуть плечами. Мокрый хвост липнет к коже между лопаток.

Больше сдвинуться он не в состоянии, потому что тогда придется отойти от стены, которая тоже кажется сделанной из цельного куска льда, а ноги все еще нормально не держат. А сесть, свернувшись клубком прямо на полу кабинки… было бы совсем унизительно.

Его очень быстро начинает бить дрожью, и он сжимается в комок, втягивает голову в плечи, иррационально пытаясь спрятаться от воды. Силуэт Цзюй Си двигается за матовой дверцей, но приближаться к ней, кажется, даже не собирается. Все тепло, которое было в теле благодаря алкоголю, выстуживается посекундно в геометрической прогрессии.

Он превращается в сосульку. В ледяную статую. Но стоит, обняв себя, вцепившись немеющими пальцами в плечи, сжав трясущиеся губы, и дрожит, чувствуя, как по заледеневшей коже стекают бесконечные капли и ручейки.

«Твою мать, как холодно», – все, что может думать Лай Чжи.

Когда Цзюй Си соизволяет снова открыть дверцу и закрутить кран, Лай Чжи колотит настолько сильно, что стучат зубы. Он вообще не может это контролировать, и от ходящей ходуном челюсти почти болит голова. Или от алкоголя, толком не разберешь. Его шорты мокрые, волосы тоже напитались водой, и Лай Чжи, скрутившийся креветкой, даже не может разогнуться из-за дрожи.

Зато он точно уверен, что трезв. И что не может смотреть Цзюй Си в глаза. Вспоминая, что наговорил, пока был гораздо более пьян, чем сейчас, Лай Чжи хочет только вернуться обратно под душ и замерзнуть там насмерть. Он зажмуривается – тем более что глазам больно от света, – позволяя выдернуть себя из кабинки, как вещь.

Виски пульсируют нарастающим по спирали густым, плотным шумом, в них словно вкручиваются толстые гвозди, продырявливая череп. Лай Чжи немного мутит. Он застывает, не открывая глаз, готовый к тому, что Цзюй Си сейчас уйдет, оставив его, относительно протрезвевшего, продрогшего до костей, трясущегося и стучащего зубами, прямо здесь.

Но Цзюй Си вдруг начинает вытирать его невесть откуда взявшимся полотенцем. Убирает воду, чуть растирает жесткой махровой тканью, заставляя заледеневшую кровь начать снова двигаться. Промакивает волосы, неожиданно бережно, не как свои обычно – его способом сушить, можно только превратить пряди в мочалку. Пальцы Цзюй Си горячие, и от контраста Лай Чжи дергается, начиная дрожать сильнее. Хотя, казалось бы, куда еще.

– Кажется, я немного переусердствовал, – говорит Цзюй Си с отчетливо уловимой виноватой усмешкой в голосе. – Ну, хоть получше стало?

– Ид-д-диот, – выговаривает кое-как Лай Чжи, едва не прикусывая язык в процессе.

Его пытается охватить облегчение, но Лай Чжи не поддается. Он ведь может открыть глаза и понять, что ничего нет, что он действительно замерз в этом душе и переживает сейчас предсмертные галлюцинации.

Цзюй Си неосторожно дергает пряди в хвосте, чуть ли не заставляя Лай Чжи откинуть голову назад. Он шипит. В предсмертных галлюцинациях, наверное, не бывает больно.

– Огрызаешься. Отлично. А то я уж думал, не вселился ли в тебя кто, – почему-то радуется Цзюй Си. – Идем, дам крепкий чай.

– П-п-пошел ты, – выплевывает Лай Чжи.

Цзюй Си как-то странно смеется. Лай Чжи на мгновение пугается, распахивает все-таки глаза, чтобы увидеть выражение лица, но не получается – во-первых, пространство плывет так, будто он и не трезвел вовсе, а во-вторых, Цзюй Си, крепко замотав его в полотенце, смещается назад, чтобы аккуратно подтолкнуть в спину. Но «пойти» вроде никуда не собирается. Кроме как в комнату.

Лай Чжи кажется, что он не согреется ближайшие несколько веков. Его все еще шатает, когда они пересекают несколько метров блока от душевой до их двери. И катастрофически болит голова, все сильнее и сильнее с каждой минутой. Пульсирует, кажется, даже внутри глазных яблок, хоть нажимай и выдавливай к демонам.

Холод вытравил туман и, наверное, приглушил ожидаемую похмельную боль. А вот теперь, когда Лай Чжи из этого холода вытащили, организм ему мстит. Сколько он выпил, почти всю бутылку? И это при том, что раньше никогда больше бокала в себя не вливал. Хотел забыться, убежать от своих мыслей? И куда убежал, как далеко, на пару сантиметров?

Цзюй Си, убедившись, что Лай Чжи относительно может стоять, отходит, копается в шкафу и кидает ему его же вещи – свитер и теплые фланелевые штаны. Лай Чжи ловит их плохо гнущимися пальцами, заставляя полотенце соскользнуть на пол. Мокрые волосы, видимо выпущенные Цзюй Си поверх ткани, снова хлопают по спине, заставляя прогнуться в новом, особенно сильном спазме дрожи. Зубы отбивают чечетку.

Пока Цзюй Си заваривает чай – какой-то мерзкий травяной, судя по поплывшему по комнате запаху, – Лай Чжи кое-как переодевается, наплевав на все возможные правила приличия и проигнорировав существование в мире нижнего белья, которое Цзюй Си даже с его бесцеремонностью доставать не стал. Впрочем, и так сейчас сойдет. Его колотит, и в висках пульсирует. А еще немного тошнит.

В сухой одежде становится немного легче, хотя дрожь мало унимается. Лай Чжи с ногами забирается на кровать, заворачивается в плед и скручивается снова замороженной креветкой, пытаясь хоть немного согреться. Чтоб Цзюй Си с его благими намерениями провалился… нет, не в Диюй, хотя бы в комнату соседей снизу. Кто там живет, кажется, как раз Хунь Лан?

Цзюй Си, вернувшись, помогает ему сделать глоток чая, чтобы запить таблетки – какие-то сорбенты и обезболивающее, – и сам одной рукой придерживает чашку, потому что Лай Чжи ее точно уронит и расколет. К горлу подступает рвотный позыв, Лай Чжи выгибается и сжимает мелко стучащие зубы. Сглатывает через силу, пьет еще, заглушая крепкой жижей тошноту. От ее жара становится даже чуточку теплее.

Он больше никогда в жизни не притронется к алкоголю.

Трясущийся всем телом, со вкусом кислого дерьма во рту, Лай Чжи напоминает себе мокрую собаку. И Цзюй Си, сидящий рядом с чашкой в руках, кажется чем-то ненастоящим, несуществующим, карандашным блеклым наброском среди слишком яркого, давящего на глаза мира. Он что, даже не станет задавать вопросов? Он будет просто сидеть и поить Лай Чжи чаем, словно ничего не случилось?

– А теперь серьезно и на трезвую голову, – вдруг произносит Цзюй Си, убирая чашку в сторону. – Значит, кто-то из твоих одногруппников написал Чэнчжэню после той вашей посиделки и все началось? Хунь Лан говорил об этом? Причина, по которой он тебя ненавидит.

Нет. Станет.

Лай Чжи скованно кивает, не поднимая взгляда. Повисает тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и стуком зубов. Значит, то, что делал Цзюй Си, было лишь отвлечением внимания. И сейчас все закончится. Цзюй Си будет считать его предателем. Он попросит коменданта, чтобы Лай Чжи отселили? Или продолжит жить с ним, игнорируя?

– Ты сам написал бы? Если бы знал, что это правда работает.

Лай Чжи отчаянно мотает головой, чувствуя, как в груди заколотилось едва-едва отогревшееся сердце. Зачем-то поворачивается, смотрит на Цзюй Си, на нахмуренные брови и поджатые губы, на футболку с влажными следами – наверное, попало, когда поворачивал кран. Лай Чжи хочет сказать, что нет, конечно же, нет, но еще хуже, чем прежде, стучат зубы, и он ни слова не сможет выговорить нормально.

От собственного бессилия снова тянет плакать. Он яростно смаргивает дурацкие слезы и сжимается в комок. Это так легко сделать, когда ты завернут в плед, просто спрятаться в ткани. Лай Чжи не может выстроить привычный панцирь, который словно замерз вместе с ним и раскрошился кусками льда, он почему-то катастрофически уязвимый, беззащитный, словно еж, перевернутый животом кверху.

Видимо, не совсем протрезвел.

Цзюй Си должен встать и пойти к двери. Хлопнуть ею. Что угодно. Но вместо этого он вдруг наклоняется вперед и… аккуратно поправляет плед. И принимается быстро водить ладонью по спине и плечам Лай Чжи, пытаясь его согреть.

Лай Чжи теряется, дергается, но потом обреченно понимает, что сейчас слабый, как котенок. Голова кружится еще больше, чем от почти выпитой бутылки. Лай Чжи не помнит, когда с ним в последний раз обращались так бережно. Кто-либо, кроме мамы, которая до нынешнего момента была единственным в мире человеком, достойным доверия.

Он не выдерживает. Тот грифель внутри, видимо, еще не доломался до конца – и теперь разлетается на кусочки прямо внутри корпуса. Лай Чжи, качнувшись, утыкается лбом в плечо Цзюй Си и плачет. Как девчонка, как ребенок, как пятилетка, глотая слезы и уже не понимая, сотрясается от них или от застрявшего в костях холода. А Цзюй Си все еще водит по его плечу ладонью сквозь плед.

– Я тоже ему завидовал, – тихо говорит Цзюй Си, заставляя Лай Чжи содрогнуться. Уже не от холода. Совсем не от холода. – Все ему завидовали, знаешь же. Ты дурак, ты большой идиот, ты не должен был так говорить… но ты не виноват. Это сделал не ты. Слышишь? Успокойся, успокойся, тише. Ты не виноват.

Он не виноват?

Правда?

Проходит, кажется, вечность, прежде чем у Лай Чжи наконец кончаются слезы. Такое чувство, что он израсходовал сегодня годовой запас. И перед кем – перед Цзюй Си, который успокаивает его. А Лай Чжи почему-то уже хочется вдруг остаться так, лбом на чужом жестком плече – и, может, не будут сниться кошмары и перестанут мучить дурные мысли.

Он никогда не позволял себе плакать на людях. Ночью, в подушку, закусив губу, чтобы не издать ни звука – да. Перед другими – нет. Даже перед родителями. Разве что в самом раннем детстве. Этот придурок первый, кто видит его слезы. Пусть только попробует хоть кому-нибудь рассказать.

– Боги, как ты сильно дрожишь. Я, кажется, совсем заморозил тебя, – с новым виноватым смешком произносит Цзюй Си. – Прости, мне это обычно хорошо помогает.

– Я н-не ты, – ворчит Лай Чжи.

Голова раскалывается. И он действительно все еще дрожит. Цзюй Си, сместив руку, осторожно раскапывает складки пледа у его шеи сзади и, скользнув ладонью, останавливается на уровне лопаток. А потом в тело Лай Чжи начинает течь ци. Почти бережно. Спускается вниз, омывая все тело, потом медленно поднимается вверх, к вискам, смягчая тупую пульсацию.

– Не пей так больше, ладно? Ты почти всю бутылку один вылакал, – вдруг говорит Цзюй Си. – Напугал меня. Я никогда тебя таким не видел. Ты можешь сказать мне, если плохо. Пить – не лучший способ. Поверь мне.

Лай Чжи замирает, на секунду перестав дрожать, не в силах поверить в только что услышанное. Цзюй Си не только не обвинил его в предательстве. Цзюй Си сказал, что ему можно говорить, когда плохо, сказал, что беспокоился. Лай Чжи чувствует вдруг, как копившееся облегчение все-таки затопляет его вместе с потоком ци, теплом струящейся по меридианам. И он согревается. Медленно. По каплям. Где-то чуть глубже тела.

Ему так хочется довериться Цзюй Си. Так хочется хоть перед кем-нибудь опустить иглы, хоть перед кем-нибудь…

– Т-там ужин. В холод-дильнике, – вдруг вспоминает он. – Поешь.

– Ты что, успел что-то приготовить? – изумляется Цзюй Си.

– Ты… – Сознание ускользает, глаза норовят закрыться. – Я т-тебе не буду нужен, если…

После этой фразы ему легонько прилетает по затылку. Другой рукой.

– Ты дурак. Самый настоящий дурак, – возмущается Цзюй Си. – Ты думаешь, я дружу с тобой только за то, что ты еду готовишь и в комнате убираешься, а не за то, какой ты человек, демоны тебя дери? Я, по-твоему, настолько мелочная тварь?

Лай Чжи не отвечает. Веки наливаются свинцом. В висках все еще пульсирует, слабо, но настойчиво, как маленьким молоточком. Лай Чжи не чувствует в себе сил даже для того, чтобы отодвинуться, и наваливается всем весом на Цзюй Си. Доверяясь. Доверяя.

– Эй. Эй, ты уснул, что ли?

Лай Чжи притворяется, что не слышит. Хотя он и правда почти засыпает. Лай Чжи почти уверен, что после отрезвляющих процедур он завтра проснется с больным горлом, но пока он не хочет об этом думать.

Цзюй Си вздыхает и продолжает передавать ци.

Дрожь постепенно утихает.