У Цзюэ Мэя отличная память.

Наверное, это хорошо.

Цзюэ Мэй помнит, что в течение двенадцати школьных лет Фэй Чжао – помеха. Они учатся в параллельных классах, но яркий вихрь отчего-то преследует в коридорах и на субботних занятиях. Зовет по имени, пытается заговорить. Смеется. Иногда в шутку бросает «мэймэй». Постоянно где-то рядом, на периферии внимания, слишком шумный и звонкий.

Цзюэ Мэю едва исполнилось шесть, когда он научился жить с мыслью, что мама больше не появится в их доме. Его единственная задача теперь – соответствовать требованиям отца. Делать все правильно, так, как говорят, строго по схеме. Цзюэ Мэй – механизм, работа которого налажена и отточена. Фэй Чжао – песчинка, способная этот механизм повредить.

Нужно учиться. Нужно получать хорошие оценки – нет, отличные, и никакие больше, – чтобы отец был доволен. Нужно вести себя прилежно и безукоризненно, поддерживая авторитет семьи, никогда не демонстрируя ничего постыдного: ни печали, ни страха, ни боли, – ведь они загрязняют чистоту духа.

Отцу не нравится, когда они с Цзюэ Мином совершают проступки. Отец ругается, и спорить с ним нельзя, потому что он всегда прав. И иногда делает больно. Так нужно, так он пытается их воспитать, но другим про это говорить непозволительно: не поймут.

Цзюэ Мин дружит с братом Фэй Чжао, Лю Лэем. У него получается, он позволяет себе иногда терять контроль. Для Цзюэ Мэя подобное немыслимо. Он не справится, ведь если позволять мыслям разбегаться в разные стороны, то собрать их снова уже не выйдет. Его друзья – тетради и учебники, а люди ему не нужны. Контактировать с ними он не умеет.

Он не признается даже самому себе, что иногда испытывает тоску, глядя на брата и Лю Лэя. Что хотел бы тоже иметь друга. Но нельзя. Это испортит его.

Цзюэ Мэй помнит, что в классе его считают странным и не трогают. Никто – на протяжении двенадцати лет. Никто, кроме Фэй Чжао.

Когда Цзюэ Мин переходит на гуманитарное направление, не оправдывает ожиданий, отец наказывает его. А потом колючие поцелуи боли ложатся и на спину Цзюэ Мэя: «Смотри, что тебя ждет, никогда не делай подобного, не поступай как твой старший брат». Цзюэ Мэй не винит брата, но не понимает: зачем тот идет против воли отца и дает себе свободу, которая ему же делает хуже?

Чем взрослее становится Фэй Чжао, тем чаще его имя звучит в контексте потревоженного спокойствия школы. Чем взрослее становится Цзюэ Мэй, тем тщательнее ограждает себя. Он – вода, тихое озеро, глади которого не положено быть тронутой рябью. Не подпускать никого – это не должно быть сложно, ведь Фэй Чжао буквально единственный человек, рискующий приблизиться к нему.

Получается с переменным успехом. Особенно когда наступает первый курс. В школьном общежитии Цзюэ Мэй тоже жил, по договоренности, с братом и почти не контактировал с Фэй Чжао. Но теперь они не просто на одном этаже – в одном блоке и потому пересекаются чаще. Фэй Чжао становится особенно активен, его слишком много, и Цзюэ Мэй почти физически чувствует, как в его присутствии что-то внутри трескается, как скорлупа, которую пытается пробить птенец.

Если Фэй Чжао однажды… выведет Цзюэ Мэя из себя, то наверняка осудит за проявленную несдержанность, за отступление от предписанного идеала. Может быть, это и есть его цель? Отец иногда устраивает такие проверки, и они заканчиваются наказанием, если с ними не справиться.

– Мэй-гэ, ну неужели ты не хочешь дружить? Ну признайся, ты же хочешь. Я очень хороший друг, спроси кого угодно.

Цзюэ Мэй не создан для того, чтобы дружить.

Должно быть, Фэй Чжао понимает это. Должно быть, он все делает специально.

Цзюэ Мэй помнит, что вдруг – в той ловушке отчаянно пытающийся бороться с болью и холодом – смотрит на Фэй Чжао совсем иначе. Тот заботится: обрабатывает раны, делится курткой и едой. Видит слабость и не гневается, не порицает.

А потом Фэй Чжао бросается защищать его от твари, загораживает собой и получает рану, которая едва не стоит ему жизни. Внутри Цзюэ Мэя что-то переворачивается, когда он видит возникший перед ним силуэт в черной куртке и слышит короткий вскрик. И он действительно пугается, когда Фэй Чжао стремительно становится плохо.

Цзюэ Мэй совсем ничего не понимает.

Отец недоволен. Цзюэ Мэй слушает жесткие, хлесткие слова, когда он приходит навестить – лишь единожды за две недели. Отец разочарован и зол. Цзюэ Мэй подвел его тем, что пропустил практику.

Почему же Фэй Чжао, едва только хватает сил встать, заходит каждый день и сидит, болтая обо всем подряд, пока не выгонят медсестры? Его выписывают на неделю раньше Цзюэ Мэя – но почему он приходит раз в пару дней и после? Почему улыбается? Почему попытки оттолкнуть становятся еще менее эффективны, чем прежде? Цзюэ Мэй привык, что подобным образом к нему относится брат – но не другие люди. Ему странно, что кто-то пробивается так отчаянно через холод, которым он себя окружил.

Цзюэ Мэй помнит, как прошедшие дни что-то ломают внутри. Он чувствует себя обнаженным, уязвимым, вывернутым наизнанку перед одним-единственным человеком. Его мир трещит по швам, не укладываясь в тонкие границы, в которых прежде существовал. И Цзюэ Мэй не знает, что теперь делать.

– Мэй-эр, – говорит брат, – Чжао-ди не желает зла, вовсе наоборот. Он хочет подружиться с тобой. Тебе… это нужно. Я знаю, ты хотел бы, чтобы рядом с тобой был кто-то, кроме меня. Позволь ему.

Но он ведь должен быть правильным. Как сможет это сделать, если впустит в свою жизнь человека, не ограничивающего себя никакими рамками? Цзюэ Мэй впервые в жизни, впервые за почти пятнадцать лет после исчезновения мамы думает: а он действительно должен? Ведь если и правда позволит себе немного свободы, как позволил брат, ничего страшного не произойдет?

Что-то внутри отчаянно тянется к Фэй Чжао, и Цзюэ Мэй разрешает себе подчиниться новому ощущению. Почему-то становится легче. Голос отца, настойчиво твердящий, что он поступает неправильно, что сбивается с верного пути, решая иметь друзей, тем более таких, стучит в висках тише обычного. Его заглушает голос Фэй Чжао.

Такого никогда не было. Цзюэ Мэя это пугает, и в то же время он хочет задержаться в странном ощущении, поймать его, прочувствовать. Как новый вкус, как новый запах. Он не отталкивает больше Фэй Чжао при попытке заговорить, и тот, кажется, счастлив.

Цзюэ Мэй помнит, как брат радуется, когда он принимает приглашение на помолвку. В особняке Бао много людей, света и музыки, и в Цзюэ Мэе бьется паника, ведь он обязан контролировать себя еще тщательнее. Но рядом с Фэй Чжао комфортнее. Его голос, смех, жестикуляция – как успокоительное. Цзюэ Мэй никогда не думал, что подобный яркий и шумный человек может стать его успокоительным.

Но, оказавшись настолько близко впервые за много лет, этот живой, искрящийся шум неожиданно обволакивает. Защищает. С ним действительно проще дышать. И с ним можно оставаться правильным.

Да, у Цзюэ Мэя отличная память.

Наверное, это ужасно.

Цзюэ Мэй помнит, как теряет Фэй Чжао после того, как ушли брат с Лю Лэем. Цзюэ Мэй не хочет оставлять его, ведь стоящий рядом Хо Ан – скользкая змея. Но Фэй Чжао просит принести что-то со стола: «Алкоголь не так сильно будет бить в голову», – и Цзюэ Мэй не может отказать.

Когда он оборачивается с тарелкой в руках, куда сложил несколько канапе, на месте, где они стояли, лишь пустота. И пустой бокал на полу рядом с еще одним, из которого разлилось вино Лю Лэя. Оно кажется кровью. Медленно Цзюэ Мэй ставит тарелку на стол с самого краю. Застывает, совершенно один в море звука и света. Он тонет и захлебывается, словно его заперли в самом центре бушующего шторма.

Ждать возвращения брата – то, что правильно. Пойти самому искать Фэй Чжао – то, что неправильно. Тонкий-тонкий стук ввинчивается в виски мыслью, что у Цзюэ Мэя нет времени на правильное.

Он с трудом делает шаг. Еще один. С прямой спиной и прямым взглядом идет мимо других гостей, которые веселятся и не замечают, которым все равно, в сторону лестницы, ведомый только интуицией, странным чувством, будто тысячи крошечных рук тянут его вниз. На первом этаже открыта дверь в боковом коридоре. Слышатся звуки ударов. И голос Хо Ана – липкий, оседающий на коже, как слизь.

Не ходить. Не приближаться, не делать лишнего. Чужие люди – не его дело, не его проблема.

Но Фэй Чжао… не чужой.

Когда Цзюэ Мэй застывает на пороге той тускло освещенной комнаты – какого-то хозяйственного помещения? – Фэй Чжао безвольно лежит на полу. На лице – кровоподтеки и ссадины, темно-лиловое и красное. Хо Ан, стоя спиной, не замечая Цзюэ Мэя, самозабвенно, исступленно продолжает избивать Фэй Чжао ногами, по животу и спине, пока его двоюродный брат придерживает голову и плечи.

Цзюэ Мэя захлестывает ужасом. Все происходит медленно, медленно, медленно, словно его погрузили в воду. Он – никем не замеченный невидимка и может сделать шаг назад, чтобы уйти. Руки начинают дрожать. Цзюэ Мэй сжимает их в кулаки. Не давать воли эмоциям. Не вмешиваться. Не вмешиваться, не вмешиваться, не вме…

Нет.

Цзюэ Мэй помнит невероятно отчетливо, как переступает, ломает под собственными страхом и гневом стену из ограничений. Больно. С треском, с хрустом ломающегося стекла. Как бросается вперед, чтобы защитить Фэй Чжао. Ему приходится ударить Хо Ана и его двоюродного брата. Захлопнуть дверь кладовой – она легко откроется изнутри, но, возможно, задержит их.

Контроль исчезает. Предохранители сорваны. Фэй Чжао на его руках – без сознания и горит, его меридианы пылают, не принимая ци. Цзюэ Мэй уже не думает, не взвешивает, не анализирует. Взять ключи от машины брата. Оставить куртку на вешалке – нет времени надевать. Отвезти в больницу.

На улице и в машине холодно. Цзюэ Мэй сдерживает дрожь. Он умеет это делать.

Потом все путается, теряется в истерике. Фэй Чжао забирают в реанимацию. Медсестры говорят: интоксикация, кома первой степени, меридианы повреждены. Цзюэ Мэй почти не помнит, как разговаривает с приехавшим братом. Он – один сплошной комок нервов, внутри все ноет и кричит, но он не знает, как выпустить этот крик из собственных легких и горла. У Цзюэ Мэя никогда не было истерик. Но он никогда и не ломал себя. Никогда не боялся так за кого-то.

Цзюэ Мэй помнит, как его допрашивают на следующий день. Он словно кукла после ночи на успокоительных, которые дал брат, размякший, пластилиновый. Усилием воли Цзюэ Мэй заставляет себя сосредоточиться: идти ровно, отвечать на вопросы четко, говорить только по делу. Не демонстрировать эмоции. Это его обязанность.

Лампа на столе следователя очень яркая. Свет болезненно давит на глаза. Цзюэ Мэй повторяет одно и то же, снова и снова: превышения мер необходимой обороны не было, он знает это. Цзюэ Мэй может назвать номер статьи в уголовном кодексе и процитировать с точностью до последнего иероглифа, потому что помнит наизусть. Юридический факультет, куда он никогда не хотел поступать, так неожиданно нужен в этот самый момент.

Виноват Хо Ан, и он должен понести наказание.

Цзюэ Мэя отпускают. В участке темно и холодно. У брата, прошедшего допрос раньше и ждущего снаружи, взгляд тусклых глаз полон беспокойства. Цзюэ Мин слишком проницателен. Он видит то, чего никогда не увидят другие. Цзюэ Мэй ощущает себя перед ним так, словно остался без кожи. Это не плохо для него. Он доверяет брату даже больше, чем себе. Это плохо для самого Цзюэ Мина.

– Без изменений. Состояние стабильно тяжелое, яд пытаются вывести, – сухо говорит Лю Лэй, когда брат спрашивает его о Фэй Чжао.

Семья Лю тоже приехала на допрос. Два разбитых человека, которые почти не скрывают, что они разбиты. Господин и госпожа Лю, прибывшие тоже, кажутся потерянными. Так странно видеть госпожу Лю потерянной.

Цзюэ Мэй ощущает себя как во сне. Все вокруг – ненастоящее, пластиковое. Даже небо, даже тающий снег, даже он сам. Маленький искусственный мир, опрокинутый с ног на голову. Цзюэ Мэй впервые ловит себя на мысли, что делает что-то «правильно» не для того, чтобы оправдать ожидания отца. О том, что он бы сказал, Цзюэ Мэй не вспоминает за все время допроса. У него теперь другое «правильно».

Наверное, в иное время Цзюэ Мэй посчитал бы это кощунственным. Наверное, был бы в настоящем ледяном ужасе, что позволяет себе подобные мысли. Но воды его души уже не гладкие и нетронутые, по их поверхности неумолимо идут круги. Части механизма выскочили из пазов. Поезд сошел с рельсов и летит в никуда.

Отец не приезжает в участок, говорит, ему там делать нечего. Зато требует, чтобы и Цзюэ Мэй, и Цзюэ Мин срочно явились домой – это недалеко, на окраине города. Высокие светлые стены семейного поместья давят на плечи, когда Цзюэ Мэй входит внутрь. Когда поднимается по лестнице. Когда входит в кабинет отца. Когда встает перед ним вместе с братом и кланяется в знак приветствия – выверенно, идеально, так, как и ждет отец, сверкая гневным взглядом поверх прямоугольных стекол очков.

Цзюэ Мэй не чувствует ничего, кроме того, что ему тяжело дышать.

– Цзюэ Мэй, – начинает отец, – не потрудишься объяснить, почему тебе вздумалось поступить подобным образом?

«Потому что иначе пострадал бы Фэй Чжао, – думает Цзюэ Мэй. – Потому что запреты не стоили чужой жизни». Но вслух он не произносит ни слова.

– Молчишь, значит. – Отец встает, опираясь ладонями на стол. – Ты ударил двоих из семьи Хо. Они нападали на тебя? Они хотели причинить вред тебе? Нет! Ты решил защищать постороннего человека, и не просто постороннего – приемного ребенка семьи Лю! Уже едва ли не весь Сяньчэн говорит о том, что случилось. Я даже на сайте университета, в этой вашей газете, видел статью. Очень подробную статью!

Статью? В газете? Да, точно. Гэ Лю, девушка в медицинской маске с четвертого курса, которая занимается публикациями. Она ведь была на помолвке.

– Цзюэ Мэй не преступил закон, – тихо возражает Цзюэ Мэй.

– А если бы преступил?! – взрывается отец, приближаясь к нему. – Ты подставил под удар свою учебу! И мало того, учебу – под угрозой оказалась репутация семьи!

Во взгляде Цзюэ Мина паника: посметь возразить отцу? Посметь ответить ему, когда он зол? Но Цзюэ Мэй ощущает, как что-то, державшее его, задрожало и лопнуло, окончательно и бесповоротно. Он не боится больше наказания, которое раньше призраком висело над ним при каждом шаге. И, резко вскинув голову, выговаривает:

– Цзюэ Мэй защищал Фэй Чжао. Отец считает, нужно было позволить навредить ему?

Сжимает губы, зная, что ответил слишком смело. Непозволительно. Неучтиво. И смотрит – будто со стороны, будто не из собственного тела, – как взгляд отца стремительно наполняется яростью.

Замах, удар – и вспышка боли в переносице, до темноты и белых искр перед глазами. Цзюэ Мэй не удерживается на ногах, падает на пол, потому что не готов. Отец никогда прежде не бил в лицо.

– Отец, прошу вас, не надо, – выдыхает Цзюэ Мин, опускаясь на колени в отчаянном поклоне. – Мэй-эр испытал серьезное психическое потрясение, не воспринимайте его слова так близко к сердцу…

Отец не слушает. Пылая гневом, он хватает одну из розог, что всегда стоят рядом с его рабочим столом.

Цзюэ Мэй не успевает подняться – тугая ивовая лоза ложится резкими отрывистыми ударами на плечи, спину, ноги. Цзюэ Мэй сворачивается, группируется, закрывая голову. Стискивает зубы. Он не издаст ни звука. Он умеет. Боль безжалостно целует его, обжигая колючим теплом в прохладном воздухе комнаты. И с ней приходит почти облегчение.

Внутри пустота. Кости, испещренные насечками, ноют. То, чему его учили долгие годы, тускнеет и теряет значимость. Цзюэ Мэй внезапно понимает, что «почтения» в нем никогда не было. Только страх, который теперь застрял в груди, потеряв выход.

Правила отца – для него самого. По правилам отца следовало оставить человека на растерзание змеям, потому что иное нарушает выстроенную безупречность. Следовало сделать шаг назад и уйти, позволив Хо Ану закончить начатое. Дать Фэй Чжао умереть, ведь к тому времени, как его нашли бы другие, он мог уже не выдержать действия яда.

Цзюэ Мэй бессмысленно считает удары. Тело немеет, горячие цветы боли распускаются будущими синяками. Отец умеет не оставлять рассеченной кожи. Даже в ярости он не позволит крови запачкать такую белую, такую правильную рубашку танчжуан[22], которую приучил носить обоих своих сыновей.

Пять… десять… пятнадцать…

Сорок.

Лоза ломается. Отец, раздосадованно цокнув языком и тяжело дыша, грубо отбрасывает ее – и на мягкий ковер в кабинете она ложится почти без звука. Но Цзюэ Мэй, охваченный пламенем, слышит слишком отчетливо.

– С сегодняшнего дня ты под домашним арестом, – еще не выровняв дыхание, говорит отец. – Цзюэ Мин, завтра скажешь в университете, что у него нервный срыв и он нуждается в психологической помощи, поэтому не будет посещать занятия.

Когда он отходит назад и звук его шагов замирает, Цзюэ Мэй поднимается на ноги, собирает движение из последовательных мелких, посуставно, как шарнирный конструктор. Его крупно трясет, переносица горит, по всему телу – боль-боль-боль. Но он стоит на ногах, не шатаясь. Поворачивается, прямо держа голову, глядя в закрытые стеклами очков глаза.

Отец не сломал его. И никогда не сможет сломать.

Цзюэ Мин осторожно придерживает его. Они вместе молча кланяются и идут к выходу из кабинета. Цзюэ Мэй, чеканя шаг, не поддаваясь попыткам собственного тела заставить его опуститься на колени, слегка касается онемевшей рукой ладони брата, обозначая: все в порядке, не нужно волноваться.

Цзюэ Мэй не жалеет.

Если эта боль – доказательство, что он поступил правильно, он рад принять ее.