В то утро «ходили на удар» командир звена вертолётной эскадрильи майор Бурый и штурман Малюта на ударном Ми-35. Изо дня в день ходили они по давно изученному украми курсу, но кто-то на самом верху упорно не разрешал менять маршрут. Чтобы не попасть в организованную вэсэушниками огневую засаду, приходилось постоянно маневрировать скоростью, высотой, углами и способом атаки. Короче, голь на выдумки хитра, а Господь терпел и попускал.

На этот раз отработали – пальчики оближешь, тютелька в тютельку положили ракеты и уже когда легли на обратный курс, то осколки от взорвавшейся ракеты комплекса «Пэтриот» вошли в хвостовую балку Ка-52. С того самого «Пэтриота», что был накануне разобран на мелкие части вместе с операторами нашими «Искандерами», о чем бодро трижды отрапортовало обывателю наше Минобороны.

Бурый и Малюта видели, как справа и ниже горит и кружится «вертушка», закручивая «воронку», и поливает огнём 23-мм пушечная установка – успел-таки командир нажать автоматику, как отваливается балка с задним винтом и машина грузно входит в землю-матушку. Из распахнутых створок за секунду до взрыва вылетают летчик и штурман и, падая и вставая, мчатся прочь. Взрывная волна настигает, толкает их в спину, и с дюжину метров они кубарем катятся на густому разнотравью. Факел взметнулся в небо и сразу же осел, и лишь горели разбросанные по полю дюралевые части «пятьдесят второго».

Следующая ракета должна была развалить машину Бурого и Малюты, но «охотник» нырнул в овражек, и огромное небо – утреннее, свежее, незамутнённое ни дымкой с гарью, ни языками пламени, ни столбами дыма ещё не стало для них одним на двоих.

Из лесопосадки показались укры, рассыпаясь веером по полю и стреляя на ходу. «Восьмёрка» не успевала к месту падения, и Малюта крикнул в ПУ[47]:

– Командир, садимся!

Бурый проворчал:

– Ну, ты совсем оборзел, штурман, командиру приказываешь…

Посадочная глиссада «тридцать пятого» напоминала стремительное пике коршуна на добычу. Казалось, ещё мгновение – и машина пушкой проткнёт шарик, и десять тонн металла взметнут землю в бездонное небо, но Бурый задрал нос, гася скорость и зависая, и шасси мягко коснулись земли.

– Ну, ты и виртуоз, командир, – прохрипел Малюта и, распахнув дверцу, заорал сбитому экипажу: – Сюда давай, проходимцы! Трамвай отходит!

«Восьмёрка» перепахивала поле и лесопосадку, превращая её НУРСами в щепу, а пээсэсники, выставив пулемёты и автоматы в дверные проёмы, поливали огнём разбегающихся укров.

Командир успел передать на базу, что Ка-52 сбит ракетой, и все решили, что экипаж погиб. Потускнело небо, но сторожевые собаки – местные приблуды, не завыли, как было, когда погибли весной, а затем летом экипажи «вертушек», чувствуя смерть. Нет, они просто замерли у кромки поля, устремив морды вверх, и молчали. И не ошиблись.

Сначала сел «тридцать пятый», затем, сделав круг, приземлилась в отдалении «восьмёрка». Лётчики, штурманы и технари сбились неподалёку от точки приземления, и впереди стоял с непокрытой головой комполка, засунув руки в карманы. Лицо закаменевшее, глаза потемнели, губы плотно сжаты в нитку. Первыми спрыгнули на бетонку Бурый и Малюта, следом отползли двери десантного отделения и показался сбитый экипаж.

Спасённый экипаж не сделал и пяти шагов, как аэродром взорвался криками, и они оказались в окружении бросившихся к ним однополчан.

* * *

Как-то время отодвинуло на второй план этот случай, а я так и не спросил у Коньшина, нашла ли их награда, и если да, то какая. Сам он никогда не делился – так, рядовой случай, работа такая.