Ещё раз о дорогом моему сердцу майоре Коньшине с позывным Малюта, штурмане эскадрильи. Всего ничего и были рядом, да запал в душу своей надёжностью. Такие в нашей обыденности краснокнижники – занесены в неё как уникальные и вымирающие виды. Внешне он совсем не свирепый опричник, чьё имя взял себе в позывной. Да и по характеру довольно мягкий и интеллигентный и даже стихи пишет в минуты затишья.

– Под интеллигента косит, – громыхает басом Бурый. – Книжонки почитывает, стишки пописывает, нас воспитывает.

Бурый только внешне снисходителен к своему штурману, а вообще-то, он любит его, как родного брата.

Случилось это в прошлом году, кажется, в июле, когда над аэродромом парит лёгкое марево и забористый запах душицы и чабреца проникает даже в сознание. Мы приехали в полк каждый со своими делами: я в батальон охраны, а мой дружок Вова Мазнев, военкор и фотокорреспондент, к замполиту, который ему что-то обещал. Вова говорил об этой тайной встрече с придыханием и напускной таинственностью.

На КПП меня ждали парни из батальона охраны, и я, на ходу махнув рукой Мазневу, поехал к комбату. И даже не мог представить, что прямо у шлагбаума после моего отъезда состоялось драматическое театрализованное представление.

* * *

Все телефоны офицеров эскадрильи внезапно «скончались», и Мазнев, отчаянно размахивая руками, орал на невозмутимого сержанта, которому едва доставал до плеча. Эдакий ритуальный танец беснующегося индейца вокруг идола. Сержант молча принимал одно за другим паспорт и удостоверения, сначала прощупывал их, потом открывал и закрывал, нюхал и смотрел на свет, пожимал плечами и вопрошал, склонив голову на бок, словно недоумевая по поводу орущего явления, и невозмутимо вопрошал:

– А ещё что-нибудь есть?

– Не-ту! Понимаешь. Не-ту!!! – вопил он, в отчаянии глядя на поднимающиеся из-за тополей «вертушки», делающие круг с набором высоты и уходящие на юго-запад.

– Так бы и сказали, чего кричать. – Сержант хмыкнул, провожая взглядом вертолёты, вернул ему документы и бревно, изображающее шлагбаум, степенно поползло вверх.

Мазнев больше никуда не спешил. Гнев и бессилие перед этой дремучей невежественной силой обессилили его, и он, сев прямо на дорогу и привалившись спиной к колесу машины, достал сигареты и затянулся горечью дыма.

Из-за этой дубины его не было на борту ушедшей «восьмёрки» с ребятами из ПСС – поисково-спасательной службы. Из-за него он не снял заветные кадры, которые ждали в агентстве. Из-за него не родятся героические строки с описанием выхода «на удар». Из-за него напрочь стёрты краски утра, а то и всего дня. Он ненавидел его какой-то глубинной пещерной ненавистью, а сержант, сев на снарядный ящик у сколоченной из горбыля «сторожевой избушки», обложенной мешкам и затянутой масксетью, смотрел на Мазнева с сочувствием и даже состраданием.

Потом выяснилось, что сержант ни при чем – он выполнял приказ Коньшина, велевшего не пускать Володю, но при этом не выдать его. Предчувствовало, видно, сердце штурмана что-то такое, что и не объяснить сразу. Короче, беду чувствовало. Потом шутил я над ним и говорил, что камлать ему шаманом вокруг костра, потому как такие вещуньи способности не по его замполитовской должности. Не подвела майора чуйка, а она на войне ой как нужна.

«Восьмёрку» сбили на отходе, и она едва перевалила через ЛБС, плюхнувшись за околицей села. Пээсэсники здорово поломались, хотя и остались все целы. Экипаж тоже отделался синяками и ушибами.

– Повезло вам, мужики, и все потому, что Вовки Мазнева не было с вами. Он вообще талисман ужаса и смерти, – пошучивал я, действительно внутренне радуясь, что его не было с ними.

А сержант исполнил свою роль дебила блестяще, разве что слюну змейкой из уголка рта не пустил. Виртуоз!

Когда уезжали с аэродрома, Мазнев попросил у КПП остановиться. Вышел из машины, подошёл к сержанту, протянул ему руку:

– Ты уж извини меня, дурака, мог бы сразу догадаться, что не по доброй воле мурыжишь.