Жизнь вертолётчиков для непосвященного скучная и пресная в своей однообразности: взлёт, выполнение БЗ[38], посадка, отчёты, документы, разбор полётов, учёба, отдых и опять взлёт… И так изо дня в день три года кряду…
О них да о лётчиках штурмовой авиации наши военкоры, а тем более всякие блогеры, рассказывают нечасто, да и то лишь покажут фрагмент видео с ударом ракетами по теряющимся вдали целям. Или вообще за горизонт. И ни слова о самих лётчиках и штурманах, о технарях, готовящих «вертушки» к полёту и принимающих их после возвращения с боевого задания. Порой с разбитыми блистерами и превращенными в дуршлаг корпусами. О том, что летают на давно исчерпавших своей ресурс машинах. Что рации устарели лет пятьдесят назад. Что поисково-спасательная группа – совсем молодые парни с абсолютным отсутствием страха, бравадой и куражом.
Чем-то схожа их жизнь с короткой жизнью штурмов в «мабуте»[39]. Не по времени, конечно, а по отваге и безбашенности. Будь моя воля – так за каждую штурмовку по медали бы давал. Даже не за штурмовку – просто за вылет.
О характерах, увлечениях, об их семьях вообще не рассказывают, словно это не живые люди, а роботы. Тот самый бездушный искусственный интеллект, который придёт им на смену. А ведь каждый из них личность, да ещё какая! У каждого свои заботы и свои проблемы, свои страсти, эмоции, поведенческая составляющая, привычки и увлечения. Кто-то пишет стихи, рассказы и даже по-детски милые сказки. Кто-то слагает песни, а кто-то не выпускает в свободные минуты из рук карандаш. И на альбомном листе рождаются портреты боевых друзей или пейзаж, натюрморт или родная «вертушка». У кого-то болеет жена и рядом бы быть с нею, но служба есть служба. Люди безмерной самоотверженности, когда сам вылет на боевое задание – уже подвиг.
Просто вылет
У спецназа ГРУ девиз: «Выше нас – только звёзды» и «Никто, кроме нас». У десантуры тоже «Никто, кроме нас» и ещё с полдюжины: «Сбили с ног – сражайся лёжа», «Десантникам визы не нужны», «Мужество, отвага, честь», «Мы всюду там, где ждут победу», «Честь дороже жизни», «Честь и Родина превыше всего», «Себе – честь, Родине – слава», «Нет задач невыполнимых» и т. д. Есть прикольные: ПВО – «Сами не летаем и другим не даём»; РВСН – «После нас только тишина», войска связи – «Громче крикнешь – дальше слышно», ну и далее в том же духе. Нынешнее время корректирует девизы на ёмкие с долей юмора и совсем без пафоса. У штурмов[40] в ходу «слабоумие и отвага». Кстати, вертолётчики тоже взяли его на вооружение. Во всяком случае, экипаж Ми-8 вертолётной эскадрильи, что сражается с февраля двадцать второго года.
В каждом полку есть свои тёркины, неунывающие балагуры, умудряющиеся жизнь однополчан скрасить шутками-прибаутками. Иногда случаются казусы поневоле на грани шутки или приличной взбучки. Рассказывать не всегда можно: и ребят подставить немудрено, и командиры не оценят или оценят совсем не так. Но кое-что поведаю. Например, о боевом замполите майоре Иване Ивановиче Коньшине с позывным Малюта одной из эскадрилий N-ского полка.
Спустился в полк с невиданных высот генерал. Настоящий, солидный, только росточка малого, зато басовитый и всё знающий. Как и положено, взгрел по первое число комполка за вакансию должности замполита, а значит, как следствие хреновую работу с личным составом. А ещё за отсутствие боевых листков и вообще наглядной агитации и ткнул пальцем в тенью проскальзывающего мимо майора:
– Вот его назначь. Ишь, лыбится, пусть пашет, чтобы служба мёдом не казалась.
Дефилируя мимо генерала, Коньшин строго выполнял Указ царя Петра I о том, что «подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый». Он закосил было под Швейка, изображая конченого придурка, но не помогло: генерал был суров и менять свои приказы не привык. Так, благодаря своей лукавой физиономии Иван Иванович стал душеприказчиком летунов и технарей, то есть заместителем командира по воспитательной работе. В прежние времена в славной Красной Армии звалась его вновь обретенная должность заместителем по политической части, или, проще, комиссаром, но это уже иная высота. Это уже не просто воспитывать, а за душу отвечать.
В то утро, уже успевшее плеснуть зной на иссушённую землю, «вертушки» только что вернулись с задания – «летали на удар» по опорнику у села N. Всё привычно: техники принимали машины, экипажи, едва покинув кабину, тут же набросились на минералку, затем выкурили по сигарете, поржали над анекдотом подошедшего зампотеха[41], пожали друг другу руки и разошлись. Кто-то потащился к своей машине, дабы попытаться разрешить какие-то свои бытовые проблемы в городе; Бурый[42], тяжело переваливаясь с ноги на ногу, двинулся к бочке, приспособленной под душ. Коньшин рысцой поспешил в кунг, где в мини-холодильнике его ждала полторашка кока-колы, но споткнулся о рык комполка. Начальство всегда появляется внезапно и в неурочный час, но комполка вынырнул, как чёрт из преисподней:
– Майор, ко мне! Оденься поприличнее, прими бравый вид, возьми автомат и дуй в штаб за наградами. Одна нога здесь, другая там. Заберешь – и сразу же к командующему.
Чертыхаясь и кляня себя за невезучесть, уже не так резво он двинулся к своему кунгу. Коньшин совсем не принц Монако и гардероб у него скуден. Ну а что может быть приличнее относительно чистой формы?
Через пять минут он смахивал на Рэмбо после недельного шатания по непролазным джунглям: слипшиеся от пота волосы и грязные потеки пота по небритому лицу, линялый комбез, выменянный прошлым летом за бутылку спирта у спецназовцев, разгрузка с нагрудными карманами, набитыми магазинами, нож на груди, бинокль, пистолет на боку, пара гранат, компас. На руках обрезанные тактические перчатки.
Первый рубеж охраны преодолел в одно касание: двое разморенных жарой бойцов только и поинтересовались куда и зачем. На втором двое развалившихся в плетёных креслах сынов гор довольно бесцеремонно остановили:
– Пастой, дарагой! Куда спешим? Кто такой красивый?
Скучно было мужикам, а тут новое лицо, и почему бы не поговорить?
– Начальник контрразведки армии полковник Малюта Скуратов! – рявкнул Саня и полоснул взглядом, словно клинком отсекая самое сокровенное.
Джигитам, несмотря на жарищу, стало холодно и неуютно. На Кавказе всегда трепетно относились к власти, а тем более к неограниченной власти контрразведки. Их мгновенно выдуло из кресел, и они мгновенно вытянулись в струну, козырнув и хором отчеканив:
– Здравия желаем, товарищ полковник! Проходите, товарищ полковник! Пожалуйста, сюда, товарищ полковник! – отталкивая друг друга, распахнули дверь.
Сама радушность – осталось только «поляну» накрыть. К счастью, майора они не знали или уже забыли историю царствования Ивана Васильевича по прозванию Грозный. Продукт девяностых – ничего не попишешь, но это как раз и спасло Коньшина.
В полутёмном коридоре его догнал запыхавшийся молоденький лейтенант:
– Извините, товарищ полковник, разрешите ваши документы?
«Ну, блин, дошутился», – мелькнуло у майора, но виду не подал.
– Документы, говоришь? – поправил он ремень автомата, прошелся ладонью по гранатам и потискал рукоять ножа, наполовину обнажая лезвие. – Ну, на, посмотри. Моли Бога, что мне некогда выяснять, почему ты такой ладный да румяный околачиваешься здесь, а не в штурмах долг Родине отдаёшь.
Иван Иванович вошёл в образ грозного царского опричника и протянул удостоверение вверх ногами. Лейтенант побледнел до полуобморочного состояния. Дрожащими руками он принял его, пожирая взглядом грозного начальника контрразведки, мысленно прощаясь с непыльной должностью, подержал секунду и, даже не взглянув в него, вернул дрожащей рукой: – Извините, товарищ полковник, извините…
– Ладно, иди служи, – милостиво махнул рукой майор.
В штабе капитан суетливо сунул Коньшину коробки с орденами и медалями, протянул акт:
– Пожалуйста, товарищ полковник, распишитесь здесь и здесь.
Замполит почувствовал, как удушающая петля захлестнула горло и зашатался стул. Всё, это провал, сейчас его по полной программе отымеют и жизнь покажется с овчинку. Вздохнув, он расписался, вывел свою фамилию и звание, услышал подобострастное «спасибо», подхватил коробки и ринулся к выходу.
И только в машине, уже за шлагбаумом, он перевёл дыхание, глотнул водички и улыбнулся: а как же здорово быть начальником контрразведки, да ещё целым полковником, когда тебе и «пожалуйста», и «спасибо», и вообще всего, что душа пожелает…
Благостные мысли прервал раздавшийся из рации бас:
– Майор, ты где? Ты, мать-перемать, почему до сих пор не забрал награды? Генерал орёт, как роженица! Три шкуры спущу, неделю будешь боевые листки выпускать и конспекты писать!
– Да забрал я всё, товарищ полковник, везу уже…
– Как забрал?! Куда забрал!! Ты что мне, мать-перемать, мозги ё…шь?!
Комполка еще долго заходился в крике, пока не услышал, что Коньшин уже у командующего и сейчас передаст коробки с наградами.
Оказалось, что от командующего звонили в штаб группировки, интересовались, не прибыл ли майор за наградами, а там отвечали, что никакого майора знать не знаем, а был начальник контрразведки полковник Малюта Скуратов, который и забрал награды.
Представ пред гневными очами командующего, Коньшин повинился, что назвался своим позывным не из озорства, а в воспитательных целях, потому как он не только штурман полка, но и воспитатель личного состава. Уж очень непочтительно вели себя гордые сыны гор.
Генерал ржал строевым конём, смахивая слезу, и трепал по плечу Ивана Ивановича:
– Ай да стервец, ай да гусар! Малюта Скуратов, говоришь? Полковник? Начальник контрразведки? Ну и наглец ты, майор. Напористый. Это ж надо: два рубежа охраны прошёл, как сперматозоид через два презерватива просочился. Ладно, иди, но смотри у меня!
Уж он-то знал, кто такой Малюта Скуратов.
Предыдущие выходные провел у вертолётчиков.
Впервые встретился с ними ещё весной двадцать второго. Тогда все от лейтенанта до полковника днём летали, а ночью охраняли свой родной аэродром. Кто-то на самом верху решил, что батальоны охраны вертолётчикам не нужны. А вокруг по ночам шныряла нечисть, и пришлось за несколько суток натянуть проволоку с консервными банками, рассыпать битое стекло по периметру – под ногой скрипит так противно и бьёт по нервам, что окраины города сразу же взрываются заполошным собачьим лаем, расставили «сигналки» и выставили посты.
Позвонил Дар Шиляев, взявшийся опекать вертолётчиков, и поведал об их беде. Быстренько подсуетились, купили с дюжину «баофенгов»[43] – китайские «партнёры» поставляли их и нам, и хохлам, поэтому запросто могли прослушивать друг друга, так что пришлось умельцам перепрошивать их, и пару простеньких «ночников». Дерьмовая штука, разве что для охоты на зайцев годились, но на безрыбье, как известно, и рак рыба.
Но всё это осталось в прошлом, да и вообще технологически война изменилась здорово. Давно появилась штатная охрана со всеми оптико-техническими наворотами, только вот бытовуха хромала.
Иногда старому, но неисправимому романтику с мозгами набекрень, которого некоторые помнили ещё по Сирии, удавалось уговорить разрешить посидеть в кабине «вертушки» для впечатлений. Экипажу я нагло впаривал, что командир велел взять с собою, да они особо не заморачивались: не пойдёшь же спрашивать, правду ли говорит этот шустрый дедуля со своими «броником» и разгрузкой.
На обилие моих красных корочек особист посматривал косо, но требовать для ознакомления не решался. Однажды на его робкий вопрос по поводу моей персоны я многозначительно ткнул пальцем в небо, а потом прикоснулся к губам: т-с-с-с, враг не дремлет. С тех пор он пребывал в задумчивости: почему этот непонятно кто, откуда и по чьему дозволению шарится по базе, да ещё ходит «на удар» с отморозками из поисково-спасательной группы?
Чурающийся полётов, как чёрт ладана, особист по возвращении шнырял вокруг экипажей, навострив уши и дотошно выпытывая, кто и как вёл себя на БЗ. Тогда как раз машины вернулись с «удара», и кто-то, смеясь, громко говорил, что если бы не вопли Коньшина в открытом эфире, то вряд ли пришли бы сегодня обратно, а уж «сушки» точно бы гробанулись.
Особист сделал стойку гончей перед броском в погоню за зайцем и метнулся к штабному кунгу. Через десять минут замполит стоял перед комполка, который с багрово-пятнистым от гнева лицом требовал ответа:
– Вам, товарищ майор, кто разрешил открытой связью работать? Вы знаете, что я с вами сделаю? Да я… – Ну и дальше по привычной армейской схеме распекания младшего старшим по званию и должности и доходчивыми словами, проникающими в глубину черепной коробки, где должен находиться мозг, начисто отсутствующий у Коньшина.
Ивану Ивановичу взгрустнулось: обращение комполка на «вы» означало высшую степень гнева. Вообще-то он был мужик строгий, но любил и всячески оберегал своих подчинённых. Но чтобы работать в открытом эфире, да ещё в бою – верх наглости! Вопиющее нарушение!
Пламенную речь комполка прервал вбежавший запыхавшийся дежурный и доложил, что Коньшина приказали срочно доставить к замкомандующему в любом виде. Даже разобранным по частям. Комполка скривился и издал мучительный стон, будто ему вырвали разом с полдюжины зубов и воткнули их в другое, не совсем подходящее для этого, место. При этом его стон напоминал рёв марала в брачный гон.
Он опустился на стул и посмотрел на майора долгим взглядом, словно того приговорили к смерти и он прощался с ним навсегда.
Сорок две минуты назад Ми-8 прикрывал «твикс – сладкую парочку» – Ка-52 и Ми-28, вышедших «на удар», и пару «сушек», которые должны были через пару минут после них «обработать» рощу за селом. Ка-52 «аллигатор», Ми-28 «ночной охотник» или по кодификации НАТО – «Havoc», то есть «Опустошитель» и старый работяга пенсионного возраста Ми-8 Бурого и Малюта с напрочь отмороженными на всю голову пээсэсниками[44]. Бурый – это позывной лётчика, а Малюта – штурмана. Радар супостата «берет» цель ещё на взлёте и ведёт до её поражения или исчезновения с экрана, но это уже от искусства пилотирования и подсказок штурмана зависит вернуться на базу целыми и невредимыми. Или даже просто вернуться.
«Вертушки» крадучись шли по балочкам и низинкам, прижимаясь к земле, и только пузатая «восьмёрка», будто деревенская баба на сносях, степенно ползла поодаль. И вдруг из посадки по курсу навстречу потянулись к машинам трассеры. Мысль сработала молниеносно: «Минимум с пяти точек бьют, а это тысяча двести пятьдесят выстрелов в минуту из ПКМ или три тысячи из КПВ[45]. В любом случае кранты, завалят «вертушки», а потом и «сушки»».
Ещё на подлете к цели навстречу протянулись трассеры – ждали и теперь встречают с радостью и салютом. Входить в зону поражения – стопроцентное сбитие, но не входить – невыполнение боевой задачи.
Решение пришло мгновенно: зажечь поле и прикрыться дымом. И Малюта заорал:
– Командир, зажигай стерню и солому. Дым закроет машины и для «сушек» укрытие.
И в эфир ушло открытым текстом, чтобы «стрекозы» не поднимались выше двухсот метров, прикрылись расстилающимся по стерне и поднимающимся дымом и работали с кабрирования. Что штурмовиков уже ждут и им тоже надо работать из дымовой завесы и в неё же «нырять» после штурмовки.
Коньшин проорал всё это в считанные секунды, не заботясь о том, что его слушают укры: не успеют среагировать! Да, нарушил запрет на пользование открытой связью, но на чашу весов поставлены машины и жизнь экипажей.
Пока занималась стерня и расползалась чернота по небесной синеве, по «вертушкам» отработали два «стингера», но их увели тепловые ловушки. Третью ракету ждать не стали, заходить «на удар» поопасались, задрали носы и с кабрирования ударили нурсами[46].
А «восьмёрка» Малюты и Бурого нарезала круги над полем немного в стороне, и они видели, как экипажи отработали, с креном легли на обратный курс и нырнули в дымовую завесу. Дым застил хохлам глаза, и они пропустили момент, когда «сушки» с оглушающим воем выскочили из черно-синих клубов, в мгновение перепахали ракетами посадку и в крутом вираже скрылись в дыму.
Всё, задача выполнена.
Пока Коньшина командирский уазик мчал к генералу, комполка подсуетился и нарисовал грозный приказ о наказании майора. Главное – вовремя отреагировать. И не себя спасал полковник, а замполита: будут мозги выворачивать, а он им сразу же приказ – наказан. И всё, разведут руками и отвалят восвояси ни с чем.
Генерал уже знал от командира штурмовиков о том, что сноровка вертолётчиков спасла его «сушки» от неминуемой гибели, но всё равно сохранял строгость, как того требует должность.
– Ну что, майор с дурацким позывным Малюта, давай кайся. Ты, болезный, с ума сошёл или как? Почему в открытом эфире работал?
Пока Иван Иванович коротко и чётко докладывал, генерал смотрел на него и думал о том, что этому майору надо в ноги кланяться за спасение «вертушек», «сушек» и их экипажей, что не о себе он думал, когда выходил в эфир, что на таких мужиках с нестандартным мышлением, отважных до безрассудства, держится армия, а может, и страна. Такому и ордена не жалко, да что напишешь в наградном? Что нарушил запрет? Так только волю дай – и сразу же эпидемия вольницы подкосит дисциплину, а это уже бардак и анархия, это недопустимо. Да и особисты вой поднимут…
Генерал вздохнул:
– Сколько годков-то тебе, болезный?
– Тридцать два. Через месяц тридцать три будет.
Генерал смотрел на него и думал, что через месяц этот майор достигнет возраста Христа, но месяц – это запредельно много и его ещё надо прожить. Что он, как ангел небесный, сражается с темными силами зла, а его ещё едва не сделали без вины виноватым.
Он встал, подошёл к сейфу, достал бутылку коньяка и стопку, налил и пододвинул ему:
– За тебя поднять бы, да не могу – в округ вызывают, так что один выпей. Разрешаю. Хотя нет: приказываю. За себя и за тех ребят, которых ты сегодня спас.
Когда Коньшин вышел, генерал приказал соединить его с комполка:
– Ну, что ты решил с этим замполитом?
– Неполное служебное объявим, товарищ генерал. Я уже приказ подготовил.
– Ну и дурак же ты, Степан Петрович. Ты бы на его месте как поступил?
– Да так же, товарищ генерал, – после секундного молчания ответил комполка. – Ладно, объяви, а я подготовлю приказ о снятии ранее наложенного взыскания. Парню орден давать надо, а мы свои задницы прикрываем…
Орден замполиту и по совместительству штурману эскадрильи майору Ивану Ивановичу Коньшину с позывным Малюта не дали, но неполное служебное соответствие сняли в тот же день.