* * *

– У нас к зэкам отношение не просто настороженное. Для многих они отверженные, их надо бояться, они источают зло, причем абсолютное. Такое же абсолютное, как хохлы. Это в понимании обывателя, с открытым ртом внимающего «ящику». А вот власть не испугалась дать им в руки оружие. Знает, что в случае чего в пыль сотрёт. Знает, что часть утилизирует здесь, часть вернётся на отсидку, а часть перевернёт страницу своей биографии и начнёт с чистого листа.

Комбриг говорил рубленно, словно нарезку кромсал для салата, и от этого слова его звучали веско и убедительно. Он вообще подавляет при первой встрече и манерой держать себя, и скрипучим голосом, и взглядом.

– Заметил, что тема зэка на СВО табуирована? – продолжает он. – Да, кто-то пробил брешь, но чернухой: мат, жаргон, грязь. Это всё равно что подбросить дровишек в костёр. – Комбриг исподлобья смотрел на меня хоть и с долей любопытства, но тяжело и мрачно. – Да понты всё это, а ведь война другая. Там всему есть место. Никто тебе не разрешит писать о зэках. Их нахождение здесь вне правового поля с момента перевода из колонии на фронт. Заметь, я не сказал «освобождение» – освобождение у них будет только спустя полгода, да и то если доживут. Или смерть до истечения срока контракта – тоже освобождение. Ладно, оставим это. Отправлю тебя во второй отряд. Там все «кашники», так что до вечера впечатлений наберёшься выше крыши.

Комбриг опять воткнул в меня взгляд холодных, со стальным отливом, прищуренных глаз, выбивая пальцами дробь на столешнице. Я понимал его: он не хотел нарушать однажды данное обещание допустить меня в бригаду и теперь мысленно проклинал себя. Думал, что отмахнулся, как от надоедливой мухи, но муха оказалась клещом.

– В общении с ними никаких любезностей и жалости, не вздумай подстраиваться и, не приведи господи, угодничать – сразу нагнут и отношение будет, как к «шестёрке». Но и высокомерия, пренебрежения, превосходства быть не должно. Они психологи, профессора, только корочки им не ВАКи[31] всякие выдают, а сама жизнь. Чем ты проще, уверенней, независимей – тем лучше. Не забывай, что мы страна зэков и вертухаев. Во всяком случае, в недавнем прошлом. Среди этих мужиков с ломанными-переломанными судьбами гораздо больше порядочных, чем в чиновничьих кабинетах и депутатских креслах. Кстати, последних здесь почти нет. – Комбриг опять сверлил взглядом в надежде, что я передумаю и откажусь от своей затеи.

Я прожил жизнь, и у меня не было иллюзий насчёт бывших зэка. Дед всегда строго исповедовал зэковское «не верь, не бойся, не проси», ещё в сталинские посадки отмотав почти два десятка лет на Колыме, и наставлял: – Ты, внучек, по жизни если и гнись, то не ломайся. Слабых завсегда топчут, они из «шестёрок» не вылазят. Так по жизни и ползут на пузе, как битая шавка, а ежели голос подадут, то их под шконку всё равно загонят. Настоящий зэк – это характер. Блатная масть подлая, им веры нет, а вот с мужиками всегда можно найти язык.

Потом, уже во взрослой жизни, сводила меня судьба с этой отверженной навсегда или на время кастой со своими субкультурой, законами, величаемыми словом «понятия», образом жизни. Всяких приходилось встречать, но подлости в них было не более, чем на гражданке. Да и свалились они в зону не с луны, а из нашей, тоже довольно подлой, жизни. И всё же они другие и сразу узнаваемы: лицом, взглядом, манерой держать себя, говорить, идти, сидеть. Во всяком случае, я всегда вычленял из толпы бывшего сидельца.

«Кашники» – это тоже характер, это особый вид зэков, не масть, а именно вид. Воюющие зэки с разной, хотя и близкой, мотивацией. Были среди них и такие, которым и сидеть-то оставалось год, полгода, а то и три месяца, но они всё равно пошли на СВО, которая была для них очищением от прошлого. Даже чистилищем.

«Кашниками» их зовут из-за литеры «К» на жетоне с личным номером. У них нет имени. У них и на зоне по-большому счёту тоже не было имени – были номер, статья, срок освобождения, да и то предполагаемый с поправкой на плюс-минус, а имя – это уже что-то второстепенное.

* * *

Командир роты встретил нейтрально, без радости и огорчения, сидя за положенными друг на друга снарядными ящиками, изображающими стол. Ну, пришёл и пришёл, так что ж теперь – от радости вприсядку пускаться?

– Лось, – протянул он лапу, не снимая тактической перчатки.

– А зовут-то как? В смысле, по имени?

– А тебе к чему?

– Да так, для контакта, – ляпнул я.

– А на хрен мне твой контакт? Притаранил бы «морковок»[32] или «сапог»[33], в ножки бы сам поклонился, а ты «контакт». Был бы бабой – тогда дело другое, тогда можно и контакт, – передразнил он и вдруг прищурился: – А ты, случаем, не того? Ну, того-этого, не из тех, ну, как их…

На лбу его от напряжения вздулась вена.

– Да ты что? – настала моя очередь «мочить» неприветливого Лося. – Ты как мог подумать?

– Да ты извини. У вас же, артистов, там все друг с другом перетрахались и во все цвета перекрасились. И вообще это дело в почёте. Богема, одним словом.

– Я не артист, я – писатель!

– Да хрен редьки не слаще. Одним словом – паразит. Ладно, – примирительно улыбнулся он. – Ты чего к нам пожаловал?

В свою очередь я вздохнул и поведал ему о тяжкой писательской доле – для достоверности будущего литературного шедевра непосредственно собирать судьбы людские и случаи из их жизни. Тот взглянул, прищурясь, как на умалишенного, и буркнул:

– Пиши фантастику, всё равно никто вашу хрень не читает.

Стало как-то тускло от сказанного, померкло утро, словно серую краску плеснули на солнечное пятно, вздохнул: обижайся – не обижайся, а работать всё равно придётся. Ну и типчик этот ротный, с таким каши не сваришь.

– Ну и сколько тебе отвалят за твой «шедевр»?

– Нисколько. Я же ведь сам, по своей воле, за бесплатно. Точнее, по блату: мы с комбригом кореша, – приврал я последнее. – Сначала книгу написать надо, потом издателя найти, напечатать, продать, вот тогда процентик, может быть, и отстегнут.

– И сколько?

– Ну, тысяч пятьдесят, если тираж хороший.

– И сколько ты таких книжек за месяц нарисуешь?

– За месяц? Ну, ты и завернул. Одну в год – и то, если повезёт.

Лось смотрел на меня, как врач-психиатр на сумасшедшего или убогого, отставив на край стола кружку с чёрно-коричневой тягучей жидкостью. За бесплатно сунуть голову в преисподнюю, где каждую секунду тебя могут нашинковать свинцом и отправить каяться к архангелу Гавриилу – это было выше его понимания.

– Ну и дурак ты, братец. Будешь? – Он кивнул на кружку с чифирем.

– Не откажусь.

Чифирить по молодости приходилось, только баловство это было, а нынче сердечко-то поизносилось, поберечься бы, да только его предложение – это проявление доверия. Это жест: тебя приглашают в свою «стаю».

– Ну что ж, давай вживайся в ткань, спрашивай, а мы посмотрим, что ты за фрукт и с чем едят. – Лось цедил сквозь жёлтые зубы густой чёрно-коричневый обжигающий настой.

Сначала мы молча сжигали нёбо чифирем – несусветная горечь вприкуску с терпкой сигаретой, и сердце билось пойманной в силки птицей, потом сначала перебрасывались односложно и куцыми фразами, а затем ниточку ухватили – и потёк ручейком неспешный разговор. Говорили о погоде, об иссушающей жаре, от которой плавился мозг, о том, что здесь живёшь на инстинктах и появляется звериное чутьё опасности. Ещё мины не вышли из стволов укроповских миномётов, а тебя уже вдавливает в землю за секунду до вздымающейся от взрывов земли. Ротный говорил, что укры попритихли, как только узнали о появлении «кашников», и что хорошо бы взять холм слева – хоть и с пупочку величиной, зато обзор даёт, да и траншея сразу же в разряд второй линии переходит.

Тактик из меня хреновый, но я старательно оглядывал едва возвышающуюся над степью всхолмлённость и согласно кивал. Хотя моё мнение ему было до лампочки: это он так, чтобы я «в ткань вжился».

Иные жаждут военкора, спешат наговориться-исповедаться, душу излить или порисоваться, а Лось морщится и гримасничает, словно лимоны ест один за другим, и конца этому «счастью» не видать. Ему не хочется славы и известности тоже не хочется – ему нужен конец этой войны. Он желает, чтобы его бойцы встретились со своими матерями, женами, детьми. Он хочет одного: чтобы не было больше войны, а ещё чтобы не было больше хохлов.

Мы вышли из подвала, который мужики привычно называют «блинчик»[34]. Солнце шпарило во всю мощь, придавливая жаром к иссушенной земле. Сразу жажда ободрала горло, но вода осталась в «блинчике». Достали сигареты, закурили, но дым застрял в горле, осадняя его горечью.

Под навесом у сарая, рассевшись на корточках, молча и сосредоточенно курили бойцы. По всему «кашники» – сухие лица, сами поджарые, взгляды искоса. «Милого узнаю по походке», а зэков по манере сидеть на корточках. При каждом удобном и неудобном случае. «Иной и пяти минут не выдержит, затекут ноги, колени не распрямить, а они могут и час, и два сидеть “в позе орла”, да еще гуськом круги нарезать», – пронеслось в голове. В мою сторону они не смотрели. Я им был неинтересен. Я вообще был из другой жизни, в которую они решили вернуться, начисто расставшись с прежней, но были пока в пути.

– Слушай, ротный, а почему вот у тех, что на корточках сидят и стену сарая спинами шлифуют, на кистях то белый, то красный шнурок, а то и вообще два сразу? Или это так, фенечки для прикола?

– Помнишь у Цоя: «группа крови на рукаве, мой порядковый номер – на рукаве, пожелай мне удачи в бою…». У них группа крови на рубашке, номер – на жетоне, а насчёт удачи – это уже как Господь распорядится. Это амбрелла, эдакая каста отверженных. Берсерки, отчаянные и бесстрашные. Там, где никто не пройдёт, идут амбрелла. У кого гепатит неизлечимый, у кого СПИД, у кого еще какая-нибудь сказочная хреновина. Настроены на смерть они – и так уже одной ногой на том свете, ещё остался лишь шажочек. Но для меня это самая что ни на есть ударная сила. А вообще-то, амбрелла – это чёрный юмор «Оркестра».

Наш разговор прервал голос, вырвавшийся из динамики «азарта» на груди ротного. Пока он говорил по рации, я отошел в сторонку, достал из рюкзака блокнот с ручкой и переложил их в карман «разгрузки». Командир подозвал одного из сидевших у сарая, что-то сказал ему, тот вернулся к своим, и они, поднявшись, торопливо скрылись за углом.

– Что-то случилось? – полюбопытствовал я.

– Да нет, обычная работа. Комбриг просил разведке встречу обеспечить. Не в урочное время выходят, пошли в обход минного поля, вот амбреллу навстречу и послал.

* * *

Теперь уже бывший посёлок на картах отмечен как ротный опорный пункт. Все укрепления – окопчики да сдвоенные-строенные ячейки между домами, а еще подвалы, в которых укрывались при обстрелах. Самый мощный укреп – это желательно не до конца разрушенный кирпичный дом с цоколем, в котором пробивали амбразуру и получался вполне приличный дзот или даже дот.

От блиндажа ротного до «передка» три сотни метров скорбной сельской улицы с полуразрушенными или подчистую стёртыми домами и постройками. Прямо за околицей начиналось минное поле – иссушенная до соломенной ржавчины часть степи, засеянная вперемежку противопехотными и противотанковыми минами вкось и поперёк сначала украми, а когда их выбили, то и нашими. Поскольку бригады менялись, то схемы полей никто не составлял и лишь сапёры поначалу наугад «подсевали», а после двух подрывов махнули рукой: будь что будет.

Слева, метрах в трёхстах, перпендикулярно траншеям вольно гуляла редкая посадка со срезанными верхушками, давно прореженная взрывами да пулемётами. Она то устремлялась ровной строчкой в направлении вэсэушников, то вдруг виляла влево, затем вправо и вновь прямо. То ли еще в советскую давность сажали под трактор с пьяным трактористом, то ли подпахали-подрезали неровно края, и получилась лесополоса с загогулинами. Справа голая, как русская правда, пожухлая однотонно-охристая степь, всхолмленная вдали терриконами в сизой дымке.

Укры не лезли – тоже надеялись на «минку»[35]. Бои перешли в дремлющую фазу боёв местного значения и стороны лишь изредка играли в пинг-понг, посылая друг ругу пулемётные очереди и мины: наши восемьдесят вторые, а укры – шестидесятые польские, подлые в своей бесшумности.

Но фронт не спал: по ночам ходили через линию окопов и наши, и укроповские разведгруппы с разной удачливостью, минировали дороги, смотрели, засекали, наводили, а если везло, то брали «языков», все больше сморенных сном на постах.

Вот и на этот раз посланная комбригом разведка третьи сутки шарилась по ближним тылам, высматривая и нанося понятные только посвященным тайные знаки и символы на карту. Чтобы по возвращении в оперативном отделе штаба поколдовали бы над ней и выдали варианты решений начштабу и комбригу.

Третьи сутки они оставались незамеченными для врага. Третьи сутки они спали «на кулаке» по два-три часа, и мозг от усталости отказывался работать и фиксировать увиденное глазами. На третьи сутки у них закончился сухпай и теперь оставалось по паре галет – весь НЗ[36]. Командир приял решение выходить, но перед выходом ближе к линии фронта разжиться «языком». Непременно и безотносительно к любой ситуации.

* * *

Разведгруппа не вышла в контрольное время к сухой старице. Сапёры прождали до рассвета и ушли лишь с запылавшей зарёй, окрасившей узкую полоску неба, падающей за горизонт, и вновь установив на тропе мины. Комбриг смотрел на карту, словно искал в ней ответ: где? Где? Где разведгруппа и почему она не вышла на связь? Звуки стрелковки не порвали в клочья ночь, и никто из дозорных не слышал стрельбы. Значит, боя при выходе не было: либо не успели до рассвета выйти к фронту, либо что-то помешало и они залегли, либо… А вот о другом «либо» думать не хотелось.

Разведчики

Командир разведчиков не включил рацию: запеленгуют – и тогда всё, точка, не выбраться. Немногим за полночь они взяли «языка» в прифронтовом посёлке – всего-то пяток километров от фронта. Бредущего по улице слегла оглушили и оттащили за угол сарая, где перемотали скотчем руки за спиной и им же заклеили рот, недвусмысленно пригрозив, что, если будет брыкаться – порешат. «Язык» покорно закивал головой в готовности выполнять все указания, лишь бы в живых оставили.

Выбраться из посёлка не удалось. Можно было, конечно, выскользнуть, но по центральной улице стали входить машины, автобусы и бэтээры, выбрасывая привезенных ими солдат, и расползались по улицам в ожидании других, которых нужно было забрать и увезти. Взять из прибывших при ротации «языка» – удача, о которой можно только мечтать, и командир решил остаться.

Вчистую сработать не удалось: «язык» попался дебёлый, заорал и, сбитый на землю, закрутился юлой, пока не погасили ударом приклада. Шум был достаточно красноречив, и из темноты ударили очереди.

Бежали, спотыкаясь в темноте и падая, таща не только двух «языков», но и двоих раненых. Спасло то, что бросились не к линии фронта, а в тыл к украм.

Рассвет застал их километрах в десяти от линии фронта. Вроде и немного, пару часов ходу, да только кругом враг. Затаиться бы, дождаться ночи и тогда идти, но раненые силы теряют и сами уже изрядно вымотались.

Их обнаружили уже на краю заминированного поля. Небольшое такое поле, метров двести глубиной, а за ним наши траншеи. Обходить сил уже не осталось, да и на сколько оно тянется – никто из них не знал, идти же к своим по минам – гарантированная смерть. Связались по рации, доложили, и комбриг распорядился ждать эвакогруппы.

А за спиной в трёх сотнях метров позиции укров, через которые им удалось проскочить, пройти, проползти, тенями просочиться. Но теперь всё, лафа кончилась. Теперь счёт на минуты, а то и на секунды: сейчас их «срисуют», доложат кому следует, и кто-то, радостно потирая руки, отдаст команду, и накроют для порядка минами, а потом пошлют группу захвата собрать едва живых раненых и контуженных разведосов. Так что ждать здесь – это агония самоубийцы.

Может быть, и дождались бы, да только не судьба… Двое залегли, взяв в прицел и посадку, и терриконы, и опорник укров. Один лёг у «языков», сорвал травинку и, зажав её между зубами, буднично сказал:

– Заорёте – кончу. Дёргаться будете – тоже кончу. Ножом. Как свиней.

Не поверить ему было нельзя: слишком равнодушно произнёс и веско. И взгляд ничего не выражающий, пустой, такому что человека зарезать, что курице голову свернуть.

Командир достал нож и пополз к нашим позициям, щупая землю лезвием. Снял одну противопехотку, ещё одну, ещё… На пятой с подвыванием и свистом легла первая мина в сотне метров. «Началось», – мелькнуло и у разведосов, и у «языков». «Господи, спаси и сохрани. Господи…»

Вторая вздыбила землю немного ближе, но даже не слышен звук стригущих траву осколков. Мины ложились вразброс, и командир подумал, что наверняка укры просто отсекают им пути и берут в полукольцо: на поле разведосы не полезут, а так прижмут к кромке и будут брать.

Командир поднял голову, посмотрел на совсем близкие наши траншеи – на десяток метров меньше, чем было до того, как он начал разминирование: нет, не успеть, не добраться.

А амбрелла, посланная комбригом на выручку, уже вышла к границе поля и лесопосадки, чтобы по ней обойти мины и вытащить разведгруппу. Оставалось всего с полкилометра…

* * *

Сидевшие в траншее «кашники» не знали ни о разведгруппе, ни о приказе комбрига. В тээрки[37] они засекли разведосов еще минут двадцать назад, когда те пробирались к линии фронта. Видели, как двоих «языков» – легко узнаваемы по закрывающему рты скотчу и связанным рукам, положили на землю, и рядом пристроился один с автоматом, как еще двое ковылявших, поддерживая друг друга – видимо, раненых, кулями свалились на траву и замерли, как двое других развернулись лицом к вражеским позициям и как ещё один пополз по минному полю, втыкая перед собою в землю лезвие ножа.

Они смотрели, курили, и старший с позывным Куга с резко очерченным лицом и глубокими бороздами по щекам проскрипел:

– Разведосы причалили. За час, пожалуй, на животе борозду запашут, если раньше их укры не достанут.

Он едва успел проговорить эти слова, как мины взрыхлили землю.

– А вот теперь достанут. – Он выругался, сделал пару глубоких затяжек и бросил сигарету под ноги, придавив её берцем. – Надо идти.

Он забросил автомат за спину, взял пучок коротких щупов и, легко выбросив сухое, мускулистое тело из траншеи, зашагал по полю. Шел неторопливо, смотря под ноги, втыкая по границам проложенной им тропы щупы и раскладывая извлечённые им мины.

Из траншеи поднялась дюжина «кашников» и молча пошла на заминированное поле. На глазах ведь разворачивалась трагедия разведгруппы, понимали, что погибнут ребята, но не могли допустить этого. Поднялись и пошли цепочкой след в след: первый, второй, третий… Без приказа вышли из траншеи. Без приказа на смерть пошли во имя жизни. Молча.

Куга подорвался первым, когда прошёл почти полсотни метров. Отброшенный взрывом, он лежал на спине, глядя в плывущие облака, и жизнь истекала из него вместе с кровью, хлеставшей из обрубков оторванных ног. Шедший вторым молча переступил через него и, так же согнувшись, пошел неторопливо, щупая перед собою щупом и раскладывая извлеченные мины. Он прошёл совсем немного, когда вздыбившаяся земля отшвырнула его в сторону.

Так и шли они молча, один за другим, и когда один падал замертво или раненным, его место занимал следующий. Раненые с оторванными ногами или руками оставались лежать, как вешки на свободной от мин тропе. А командир разведчиков смотрел на идущих по полю «кашников», стиснув зубы, и думал о том, что святее их для него сегодня никого не было.

Четверо «двухсотых», шестеро «трёхсотых» и тропа, свободная от мин, обозначенная щупами и телами. Вкололи противошоковое, наложили жгуты, перебинтовали, сказали:

– Лежите, мужики, ждите, а если можете – ползите обратно.

А сами опять идут, тропу торят, путь к спасению топчут.

Дошли двое из дюжины. Они подхватили раненых и первыми двинулись назад. Следом шли «языки» – бежать некуда: шаг в сторону – и вырвавшаяся на свободу душа устремится на суд Божий. Командир и оставшиеся двое волоком тащили подобранных раненых «кашников». На всех рук не хватило, и командир, наклоняясь над каждым, просил:

– Потерпите, братцы, сейчас только этих отнесём и сразу же за вами вернёмся. Не помирайте, прошу вас.

И они верили, что за ними придут.

И за ними вернулись.

А потом командир разведгруппы обнял каждого «кашника», говоря с трудом от перехватывающего спазмами горла:

– Спасибо, брат, мы ведь с жизнью уж распрощались… До последнего дыхания буду помнить и молиться за вас.

Никто не заподозрит командира даже в крохах сентиментальности, а тут что-то прорвало…

«Кашники», изгои, прокажённые.

Зэки без имени с литерой «К» на жетоне.

Герои земли Русской, плоть и кровь её.

Смогут ли сломить нас? Победить ли смогут?

НИКТО и НИКОГДА!

А, по сводкам, места здесь тихие, почти сельская пастораль… И совсем редкие бои местного значения…