Второй раз повторили бросок на «ларгусе»[105] от Белгорода до Луганска за пять часов. И если первый пришёлся хоть и на зиму, но всё-таки днём, то теперь пусть и весною, но ночью и в дождь, да ещё в комендантский час. А всё потому, что надо было быть в конкретном месте в конкретное время без всяких оправданий и ссылок на невозможное. Таковы требования жанра, ничего не поделаешь: или играешь по установленным правилам, или не играешь вовсе.
А потом двое суток за рулём на изматывающем бездорожье. В какой-то момент наступает жуткое состояние, когда глаза открыты, но мозг уже отключился, отправив тебя в иную реальность, когда ничего не видишь, не осознаёшь и не понимаешь, и уже Господь управляет машиной. Но неожиданно словно тумблер щёлкнул и размыло желание спать, и нет пеленающей усталости, и ты уже механический робот, но без искусственного интеллекта. Ты просто автомат с выхолощенным сознанием, бездумно выполняющий команды.
Но это всё пустяки по сравнению с массой собранных историй. Не хотелось бы безымянных героев в своих очерках и зарисовках, но «бушуют» ревнители несуществующих тайн (если нет, то надо выдумать). Меня, в общем-то, не трогают, но «делают нервы» командирам, допустившим «чужаков» во вверенные им подразделения, съемки, контакты и прочее. Ну, как мы могли три года обходиться без их разрешений? Уму непостижимо, но всё-таки смогли, лицедействуя и перевоплощаясь во множество лиц. Самое простое: волонтеры «гумку» привезли. Принимайте, радуйтесь, осчастливили вас!
А порой мы просто измученные и запуганные войной селяне, что коровы свои ищут: совсем отбились от стада, а заодно от рук. Ну а то, что вдоль линии фронта да в запретной зоне ходим, так то корова виновата – она тварь хоть и божья, да неразумная. Бредёт себе, травку пощипывая, и не разумеет, что нельзя туда без пропуска и пароля.
Иногда мы беженцы, да и одежонка подходящая: цивильные куртки, свитера, рубашки, разбитые вдрызг боты или сапоги. То жена потерялась и её непременно надо искать на позициях, потому как блудлива с молодости и всё к мужикам тянет.
Однажды устали так, что со злом ответили: СМЕРШ работает. А у кого хватит смелости спросить документы у смершевца? На «опорник» грудью ломить – отваги ребятам не занимать, а вот дурных нет у смершевца документы спрашивать.
Так что запреты и страсть к «держать и не пущать» были бессильны перед нашими сумасбродством и дерзостью.
Как-то на блокпосту пошутили, что мы от Капицы из суперсекретной организации «Хочу все знать». Но, на беду, оказался там боец то ли из военной полиции, то ли из комендатуры, помладше годками, но с обильным инеем по вискам и роскошными усами, знаток советских научно-познавательных и популярных программ отечественного телевидения. Ухмыляясь и покуривая трубку, он задушевно так поделился сокровенным:
– Да я сам, мужики, режиссер передачи «Очумелые ручки» и вот этим… – Он покрутил перед нашими носами своими лапищами с чёрной каймой под ногтями. – Могу вам сделать осмотр печени без хирургического вмешательства. Так что колитесь подобру-поздорову, кто вы, зачем и почему проявились здесь в непотребном для вас месте и что с вами делать. Иначе отведем вон к тем кустам, и занесут вас в поминальный синодик.
Говорил он, тая улыбку в усах, вроде и добро говорил, да только поверили сразу, что исполнить сказанное для него – раз плюнуть.
Пожалуй, самая трепетная по душевности встреча была с «вагнерами» с непременным подвалом, игрой нервами и обещанием «завалить» тут же в развалинах Попасной. Фотокамера «Никон» сразу же перешла в руки симпатяги в балаклаве с миндалевидными глазами то ли как трофей, то ли как предмет моей шпионской деятельности. Двое других парней задышали в затылок, чуть ли не прижимаясь плечами и фиксируя движение в удобном для них направлении.
А Старшина уже поднимал артдивизион «в ружьё», метаясь по улицам разбитого в хлам города, чтобы спасать Саныча, то есть меня. Слава богу, не понадобилось: волей случая занесло в подвал к одному из командиров «музыкантов», который узнал в бродяжного вида наглеце человека из ближнего круга Марата Мусина, руководителя фронтового агентства «АННА Ньюс», всегда остававшегося в тени, но тем и привлекшим его внимание. А может, и неслучайно появился этот невысокий, но крепкий вагнеровский командир в балаклаве со смеющимися с хитринкой глазами в том злополучном подвале с едва мерцающей лампочкой и гудящем генераторе. Только охранявший его старший «лички» не скрывал чисто выбритого лица: а зачем скрывать, если срок мой на этой земле уже отмерян. Вот эта открытость лица «вагнеровца» как раз заставила пробежать между лопатками по спине холодку, зубы заломило, словно от глотка ледяной воды.
И всё-таки нам всегда чертовски везло, хотя дергать Бога за бороду, наверное, хватит. Но не сиделось дома – в этом году апрель выдался на удивление тёплым и звал погулять вольным казаком по курскому приграничью, будто своего мало. Хотя до фронта всего полчаса езды, но всё слишком домашнее, что ли.
Старшина накануне вечером строго-настрого приказал предстать пред его светлы очи ровно в восемь утра в славном городе Курске и ни секундой позже. Удивительно, но я, изрядно поплутав по закоулкам окраины областной столицы, ясным солнечным утром въехал на его улицу и замер у гостеприимно распахнутой калитки тютелька в тютельку в восемь ноль-ноль.
Ожидавший у ворот Старшина обнажил запястье, мельком взглянул на наручные часы и довольно хмыкнул.
Чашечка кофе в два глотка на ходу – и помчались за проводником на базу отдельного отряда спецназа. Причем исключительно офицерского с абсолютно сухим законом, отказом от курения и нецензурщины, непременными «качалками», внутренней субкультурой и железной дисциплиной.
– Не знай тебя, решил бы, что окунулся в девяностые с подвалами с низкими потолками, полом, устеленным матами, развешанными «грушами» да «мешками», штангами, «блинами», гантелями и непременно понятиями, – поделился я своими наблюдениями с командиром отряда Аркадием, на что он усмехнулся:
– Что-то есть, да только мы горячими утюгами лавочников не гладим, «стрелки» не забиваем и на «сходняки» никого не собираем. Но это отложенное. Пока. Вот когда всё закончится, тогда и нас пустят в дело. Или в расход.
Он рассмеялся, только холодный взгляд серых глаз остался прежним, да и смех был похож на усмешку. Закон жизни: использовали и за ненадобностью выбросили. Конечно, они не изъясняются вроде «извините, сэр, не могли бы вы подать вон ту гранатку, чтобы я передал её с выдернутой чекой нашим неразумным хохликам» или «не будете ли столь любезны занять вон тот опорничек, который нам не даёт покоя вот уже вторую неделю». Всё чётко, коротко и ясно, и я внутренне каждый раз подтягивался, и уходила расхлябанность.
Они, как на подбор, аполлоны, только плечи широки и спины трапецией, на животе пресс в кубиках – кино, да и только. Даже Старшина рот раскрыл от такой фактуры и поцокал языком: вот это да! А еще удивительной мужской красоты лица с излучаемыми свет глазами. И без киношной рафинированности. Трое или четверо пишут стихи и слагают песни, а парочка в дуэте и соло исполняют так, что плотно засевшие на экране «звёзды» взвыли бы с тоски и удавились от своей бесталанности. А товарищ капитан с позывным «Тайга» пишет летопись отряда сочным и удивительным по красоте слогом. Господи, ну сколько талантов взращивает земля Русская! И она же их принимает без скидки на возраст лучших из лучших…
И еще штришок: самый интеллигентный и добрый отрядный Доктор Айболит с позывным Пилюлькин, стеснительной улыбкой и мягким, вкрадчивым голосом однажды в рукопашной сломал две руки супостатам. Точнее, по руке каждому: огорчился, что хотели ему чистенькую и выглаженную форму попортить. Перехватывал вражью руку с ножом и просто ломал её легко, как прутик, приговаривая: «Не балуй!» Не об колено ломал, а руками: перехватывал одной рукой за кисть, а второй за локоть и – хрясь! А после боя старательно накладывал шины на их сломанные руки, перематывал и гипсовал, строго увещевая не баловать ножичками, ибо это вредно для здоровья. Пилюлькин был настолько убедителен, что эти два укропа поклялись никогда даже не смотреть в сторону острых предметов.
Их не знают в лицо и даже по именам – только позывные. Выполняли особые задачи что в мирное время (условно мирное, потому что для них война с беспределом, криминалом, террором и прочей отрыжкой человечества – суть их жизни), что сейчас. Причём выполняют настолько филигранно, что обходятся почти без потерь. Почти.
Но теперь несколько слов о том, что привело меня в приграничье Курской области второго мая.
Как-то услышал байку, что месяц-другой назад поутру заехал в нашу деревеньку украинский танк. Постучал пушкой по крыше дома, словно путник прося крова. Испуганные хозяева выглянули и обалдели, то есть сильно удивились. А из танка глухо доносятся крики: «Мы сдаваться приехали, а выбраться не можем: люки заварены!» Сбежались мужики, нашли «болгарку», срезали швы сварочные и освободили «воинов света». На всякий случай обступили их с вилами наперевес, да только танкисты руки вверх тянут и говорят, что все снаряды в боеукладке нетронуты, ствол пушки блестит и в пулемёте лента заправлена, но не стреляная.
С сомнением слушал эти россказни: то ли байка, то ли «утка» пропагандистская. Уж очень неправдоподобно: и село безымянно, и куда танк делся, и почему наши военкоры из пропагандистского пула мимо прошли. Хотя про заваренные люки раньше много слухов бродило по соцсетям и даже по «ящику» без указания локации и идентифицирующих подробностей, да как-то улеглись сами по себе.
И всё же решил докопаться до истины: был ли «мальчик» или это всё досужие придумки? Старшина в сомнении пожал плечами: маловероятно, конечно, хотя слухи ходили, только время указывали разное: то ли в конце февраля этого года, то ли в начале марта, а может, и вовсе в прошлом году. Разматывали клубочек, расспрашивали в разных подразделениях, у местных допытывались и в конце концов вышли на десантуру из 11-й десантно-штурмовой бригады. Ну а потом и название села узнали, в котором случилось чудесное освобождение. Только туда сейчас не добраться: эфпивишки стаями гоняются за каждой божьей душой, да и ракеты летают, жить спокойно не дают.
Это должно было отложить поиск до лучших времён, да только когда они наступят? Никто из Министерства обороны и слушать не хотел, чтобы какие-то гражданские болтались вдоль ЛБС в собирании фольклора, к которому относила байка про танк с заваренными люками, но разве Старшину удержишь, когда он уже закусил удила? Каким-то чудом он вышел на этот отряд спецов, которые согласились помочь, но с условием, что ни место их базирования, ни имена, ни цели и задачи, ни фото с их лицами не станут достоянием общественности.
После долгих дипломатических переговоров высокие договаривающиеся стороны в лице командира и Старшины пришли к соглашению, что нам будет выделена охрана в лице капитана Олега с позывным Сибирь, и мы получаем право на фотографирование его с закрытым балаклавой лицом. Мы были довольны: по лесам шарились ДРГ и выбиравшиеся из окружения нацики и наёмники, голодные и озлобленные. К тому же стаями летали «стервятники», так что лишний «карамультук» не помешает.
Конечно, автомат против беспилотника не очень эффективен, но только не в руках Сибири. Ну а два старичка-разбойничка тоже навыка не утратили, так что доказать перевес щита над копьём в данном конкретном случае сможем.
Сибирь знал места эти сносно: исхожено-исползано немало еще в бытность прошлогоднего укроповского захода, а Старшина вообще ориентировался с закрытыми глазами. Но вот незадача: к искомому сельцу вело несколько дорог и надо было делать выбор. Условно безопасный путь отмели сразу: слишком долог, к тому же последние два десятка километров всё равно под присмотром беспилотников.
Три другие дороги отличались лишь частотой и глубиной вспашки снарядами да минами, но не отсутствием эфпивишек: те барражировали везде с несущественной разницей где гуще, а где пожиже. Выбрали самую короткую и, естественно, самую интересную.
Детектор орал и подвывал, как мартовский кот: «птички» летали где-то совсем рядом, то приближаясь, то отдаляясь. В какой-то момент они оказались, что называется, на броске гранаты, так что пришлось таранить придорожные кусты. Если бы покидание машины на время входило в программу Олимпийских игр, то мы заняли бы весь пьедестал.
Нам повезло: три наших беспилотника кого-то яростно атаковали, детектор разрывался, на шкале то и дело менялись частоты, расстояния и количество, дымом быстро заволокло окрестности и дорогу, чем мы не преминули воспользоваться. Машина в руках Старшины – вовсе не автомобиль, а реактивный болид, поэтому мы летим на бреющем в условиях нулевой видимости, закладывая глубокие виражи.
Да бог с ними, с «птичками» рукотворными. Едва ушли от беспилотников, как расплескалось справа по курсу гладь озера, а на нём белоснежные то ли барашки от волн, то ли пена. Оказалось – лебеди. Обычно пара-другая, а тут как под Евпаторией – около сотни, а может, и того больше. Фотоаппарат бы сюда, да разбил объектив несколько дней назад у морпехов при «выполнении гимнастических упражнений»: кувырков, прыжков и бега с препятствиями. Молодость свою армейскую вспомнил, сдачу норм ВСК[106]. А снимать на телефон – это всё равно что в противогазе целовать ручку даме. Но Старшина, одной рукой крутя баранку, второй всё-таки фотографировал на телефонную камеру. Попала в объектив только четверть стаи лебединой, да и то в кадр не вошёл взлёт её: легкий, стремительный и шумный. Красота неописуемая и такой восторг вызвала, что даже на секунду забыли о беснующихся где-то рядом эфпивишках.
Всё-таки танк был. Украинский. Т-62. Их у нас на консервации с гулькин нос, но вэсэушники где-то разжились ими и в мехбригады рассовали. Как-никак, а техника, пусть и ползающая, зато стреляющая. И экипаж в танке с заваренными люками тоже был. Только случилось это на четвёртый день прорыва границы в августе прошлого года, а не в феврале, марте или апреле этого года.
За полчаса до появления в селе в размытых утренних сумерках призраком появился танк перед позициями десантников 11-й десантно-штурмовой бригады. Сначала рычание утробное и лязг траков а потом и сам он выплыл из рассветного тумана. Раннее ещё было утро и росное, когда по низинам да балкам стлался парным молоком холодный туман, а солнце всё ещё путалось за поросшим лесом холмом, карабкаясь к макушке.
Десантники хотели было из «граника» в борт засадить, да только раздались истошные вопли из этого железного чудища. Оказывается, что по приказу начальства заварили все люки и послали экипаж героически умирать за ридну нэньку. Видно, малый срок жизни отпустили они им, раз не предусмотрели немаловажный фактор: заварить-то «побратимы» люки заварили, да только ведь экипажу надо не только воевать, но и нужду справлять, а как, коли все выходы блокированы сварными швами?
– Короче, на четвёртые сутки «загазованность» превысила допустимую норму, вот и рванули они сдаваться, – покуривая сигарету, молвил Владимир Николаевич. Тот самый, что помогал извлекать из «неволи» танкистов.
Танк по крыше дома пушкой своей гладкоствольной не стучал, да и танкисты не орали благим матом, умоляя освободить: уже проорали на «опорнике» о своей беде и десантура направила их в это село. В сопровождении уазика и двоих десантников.
Он вошел на единственную улицу села ходко и остановился у храма. Ошалевший от грохочущего и пылящего чудища петух, взлетевший было на изгородь, что-то заголосил пронзительно и ринулся обратно во двор, рассекая опущенными крыльями пыль. Дворняга робко тявкнула и нырнула в будку от греха подальше. Стайка воробьев, оживлённо гомонящих в чубушнике, обступивших церковную ограду, вспорхнула из кустов чубушника и подняли несусветный гвалт.
Сладкий утренний сон Владимиру Николаевичу действительно прервали, только не танкисты, а десантники. Намаялся за день, картошку выкапывая, а тут натруженная спина ныла так, что хоть волком вой. Торопился с картошкой-то: а ну как укры село займут? Тогда картошке конец, да и хозяйство разорят. Повезло им: вэсэушники вокруг сёла да хутора позанимали, а к ним в село почему-то не зашли. Может, силы подистощились, может, стратегия такая, только уже на третий день десантура подошла и село в оборону взяла.
Разбудили его, попросили помочь люки вскрыть. Танк – не консервная банка, его так просто не распотрошить. Три отрезных диска на «болгарке» Владимир Николаевич перевёл, пока срезал сварные швы.
Вылезли танкисты шустро, будто пробка из бутылки шампанского вышибленная, и не руки их вверх взмыли, а штаны к берцам вмиг спустили. И сидели они в позе орла с блаженными улыбками, благодаря избавителей. Поскольку картина здорово тянет на натурализм, то оставим пленников на этой лужайке в центре села.
Дал Владимир ведра и давай освобождённый из неволи экипаж мыть танк изнутри, открыв все люки. Выдраили его так, что «военприемку» он прошёл бы на «пять». Селяне стояли поодаль и смотрели: мужики курили, женщины сетовали:
– Это что же удумали, ироды. Живых людей в ентом склепе замуровать без воды и уборной. Да рази можно?
Когда «уборку» закончили, трое забрались в уазик, а четвертый и десантник полезли в танк. Без охраны поехали, как свои.
Вот так клубочек и распустили в ниточку, добравшись до самого кончика. «Факт, конечно, был, да мотивация у них с изъянчиком, – хмыкнул капитан Олег. – Я бы даже сказал, что с запашком…».
Слушали мы Владимира Николаевича, смотрели на лес за балкой, на старый покосившийся храм – мощный, кряжистый, но давший крен. И что-то символичное было в этом «пизанском наклоне»: то ли подняться желает, то ли сопротивляется из последних сил падению. Символ непокорности и непокоряемости русской веры и русского духа.
А в поднебесье заливался жаворонок, и всё о том, что противоестественно убивать и калечить. Что создал Господь землю вовсе не для того, чтобы курочить её взрывами. Что не сеял он зло – это люди сами по недомыслию ли или по злобе своей решили гнобить себе подобных. А может, о любви и мире пел…
– Вон на той колокольне снайпершу сняли как раз в третий день после того, как танкистов освободили. – Владимир Николаевич показал сначала в сторону храма, затем на неказистый дом на склоне в густых зарослях чубушника. – Вон в том домике медпункт был, и жила там Наташа из Луганска. И снайпер, и медсестра – всё в одном лице. Хорошая дивчина, да только глаза тёмные от грусти: видно, что горя нахлебалась через край. Вот она как раз заметила отблеск оптики, когда раненых выгружали, но виду не подала. Занесли всех бойцов в дом, десантники вроде разбрелись по округе, а сами в колечко колоколенку ту взяли. Сама она, Наташа-то, в окошко вылезла с обратной стороны – и крадучись к храму. Приладила винтовочку и…бац! Одним выстрелом снайпершу сняла. А может, не снайперша вовсе, а наблюдатель, но всё одно вражина.
Владимир Николаевич мял в пальцах давно погасшую сигарету, потом положил окурок на землю и тщательно вдавил его в землю. Опять долго смотрел на храм, вздохнул и продолжил:
– Наши ребята поднялись на колокольню, но по лестнице вытаскивать тело её не стали – узкий проход и крутой, а сбросили вниз. Там уже обыскали, подъехал «Урал», за руки, за ноги раскачали и бросили в кузов. Точно, снайперша она была: с колокольни винтовку принесли, бинокль, что-то ещё. Тоже в кузов положили и увезли. Вроде молодая была, волосы белые, длинные – косынка слетела, и рассыпались они по траве. А лица не видел – как-то ко мне боком лежала.
Не солдат, не мужик, а женщина лежала, и не умершая по воле Божьей, а убитая людьми. И как-то мне не по себе стало. Ей бы род человеческий продолжать, жизнь зарождать, а она сама смерть несла и приняла её в чужой стороне. А Наташа не подходила к ней: в тот же вечер уехала. Поначалу переписывалась с нашими женщинами, но о снайперше на колокольне ни словом не обмолвилась, а потом связь оборвалась.
Владимир Николаевич – мужик занятный. Дебёлый, кряжистый, эдакий медведь, и сила чувствуется медвежья в его лапищах, в развороте плеч, в негромком говоре, каком-то размеренном и веском. И смотрит он на собеседника как-то по-особому, с прищуром и чуть голову склонив набок.
Вроде бы обо всём переговорили и наслушались, уже прощались, пожимая руки с пожеланиями беречь себя, когда он неожиданно произнёс:
– Тут в феврале короткий бой был. Наши прищучили америкосов, когда те заплутали и ломанули по околице села в сторону границы. Немного их было, с дюжину, и тихонько прошмыгнуть могли, да со страху стрелять начали по нашему дозору. Ну те в ответ огнём их прижали, остальные подоспели и кого положили, кого в плен взяли. А двоих вон в том заброшенном колхозном садочке оставили. – Владимир Николаевич показал рукой на поднимавшийся частокол деревьев и густым подростом по опушке, которые поначалу приняли за лес. – Только стрелять закончили и пиндосы руки в гору потянули, как прилетели кассетники и засыпали «лепестками» да «колокольчиками» и сад, и посадки, и поля и даже часть наших огородов. Приезжали потом сапёры, огороды очистили, а сад и лесополосу трогать не стали: не до них сейчас.
– Так пиндосы и сейчас там?
– Да где ж им быть? Ить мертвяки пока ещё сами не ходють.
Старшина сделал стойку, как охотничья собака, и шумно втянул в себя воздух. Я издал стон и закрыл глаза: всё, Старшина взял след, и с мыслью поскорее выбираться отсюда предстояло расстаться.
Солнце вскарабкалось в зенит и пригревало по-летнему.
Сбросив куртку, Старшина вот уже четверть часа щупал пальчиками земельку, осторожно разгребая прошлогоднюю листву и убирая каждую веточку вокруг убитого. Был он в зимнем камуфляже с белым капюшоном и в белой маске. Не в балаклаве, а именно плотной кожаной маске, закрывавшей лицо до самых глаз. А может, и не кожаной, а из плотного, влагоотталкивающего материала, но теперь это уже не важно: защитная маска превратилась в посмертную маску, из-под которой вползали опарыши.
Защелкнув карабин на разгрузке, Старшина размотал шнур и, отойдя на дюжину метров, прилёг рядышком, укрывшись за поваленным стволом дерева.
– Нахрен он нужен, этот дохлый фашист, – опять затянул я свою волынку, но Старшина отрезал:
– Надо. – И потянул шнур.
С трудом, но удалось почти на метр перетащить убитого: под ним ничего не было, значит, погиб в бою и «побратимы» не успели его заминировать.
Старшина вернулся к нему, стащил разгрузку, осмотрел, снял с него «броник» – хороший, керамика, наверняка пятого класса защиты. Обнажив нож, стал аккуратно разрезать куртку, форменку, теплое нательное бельё с крестами по всему полю. Армейская одежда и камуфляж были явно иностранного производства, а берцы и вовсе американские. Нож с ножнами на липучке смахивал на швейцарский штурмовой, пластиковая кобура, в которой покоился девятнадцатизарядный австрийский «глок», американская автоматическая штурмовая винтовка. Даже по этому минимуму «ассортимента» было ясно, что непростой «двухсотый», очень информационный даже в таком «полуразобранном» виде, тащить бы его надо к себе и передавать контрикам: пусть образцы для ДНК отбирают, пытаются отпечатки снять, осмотрят криминалисты и фотографируют…
Ни документов, ни жетона у него не было, но внешнему виду можно было предположить, что он либо наемник, либо спецназовец. По-хорошему грузить бы его в нашу машину и везти за сотню верст в Курск, а потом пытаться пристроить его кому-нибудь, но зная нашу бюрократию и её виртуозность по отпихиванию и отмахиванию – да никогда!
Споров нашивки и шевроны, Старшина присел на поваленную сосну и «выпал в осадок», устремив взгляд куда-то вдаль. О чем думал, дорогой мой Витя Носов, старшина советских ВДВ? О том, что зря полезли мы в этот сад и тронули упокоившихся там укров? Пусть бы дожидались специальных команд, которые упаковали бы их в пластиковые мешки, если к тому времени будет что паковать. Или об этом конкретном безымянном украинском солдате, а может, наемнике, пришедшем сюда убивать и встретившем свою смерть, как кару, именно за то, что пришел на чужую ему землю убивать. Что это его смерть – плата за ненависть, захлебнувшую его сознание и лишившую его разума.
Через четверть часа я не выдержал и затеребил его:
– Вить, ехать пора. Солнце к закату двинулось, а мне еще в Белгород возвращаться…
– Да, да, сейчас…
Он встал непривычно по-стариковски устало, словно взвалили ему на плечи тяжесть, прихватил алую пехотную лопатку, подошел к «подснежнику»[107], постоял в раздумье, отмерил пару шагов, расчистил место и стал копать. Он углубился по пояс, когда я предложил сменить его, но Старшина отказался:
– Не надо, я сам.
Он выкопал яму метра в полтора, мы положили в неё убитого, на лицо натянули капюшон и сверху положили пару еловых лап. Когда насыпали холмик над могилой, Старшина вытер пучком пожухлой травы лоток лопатки и всунул её в чехол:
– Человек он всё-таки, потому и должен быть похоронен по-человечески. Не знаем, кто он был при жизни, но пусть будет так. Мы же всё-таки люди…
А негров искать мы не стали: тяжело на сердце стало. Может, ещё вернёмся, а может, и нет…