Всё произошло как-то сразу: привычно погрузившись в «паутину» Интернета и просматривая новинки современной военной литературы, от невеликого ума кем-то отнесенной к «лейтенантской прозе» (и поэзию ведь тоже и туда же сгребли до кучи!), «споткнулся» на «Записках сумасшедшего капитана» Дина Ветербле.
Во-первых, цепляющее название книги. Сразу же захотелось узнать насчёт причины диагноза товарищу капитану и кто его поставил.
Во-вторых, ну право слово – необычная фамилия автора. На ум сразу и не пришло, что псевдоним это – мало ли материализовалось на просторах Донбасса ещё с четырнадцатого года представителей западной цивилизации, влекомых идеями коммунизма, социализма, интернационализма, антифашизма, антинацизма и прочих «измов». Даже ирландец Патрик, танкист и старлей королевских вооруженных сил Великобритании, добрался-таки до интербригады «Пятнашка», чтобы драться с англосаксами, поработившими бог весть когда его зелёный остров. А был ещё финский комсомолец Тармо, что значит «сила». И чех Иржи… Да много их было, замечательных, мужественных, цельных, идейных… Было…
Только вот имя у автора странное и не определить по нему, какого роду-племени его носитель. Что-то таинственным веяло и итальянским, словно бродишь среди виноградников, что возделаны на склонах холмов в провинциях Беневенто, Тревизо или Венето…
Но оказался он наш, славянин, а Дин Ветербле – просто псевдоним. И зовут автора «Записок» Дмитрий Леонов с позывным «Макар», нынче майор и командир отряда штурмов морской пехоты. Пока майор, но пророчу ему великое карьерное будущее по острому его уму, разумности, тщательной взвешенности слов и решений, отваги немереной, но не безрассудной.
Ну а в-третьих, упомянул его в «телеге» Костя Леушин, московский врач и тоже сумасшедший и потенциальный пациент соответствующей клиники. Ну, кто в здравом уме будет проводить свой отпуск во фронтовом госпитале?! Вытаскивать «трёхсотых» из взятых или не совсем взятых опорников и лесополок. Впрочем, ни себя, ни своих друзей не относил я к категории нормальных – повезло нам ощущать своё единство рода и крови.
Уже достаточно вышло из-под пера фронтовиков рассказов и повестей, чтобы сказать о новом направлении в современной литературе. И о писателях, рождённых этой сволочью по имени война и не потерявших лицо. И всё же об этой литературе потом, а пока о том самом авторе со странным псевдонимом и цепляющем названии книги.
Командир отряда Дмитрий Леонов (слева). Курская область, район Горналя
Прочитал всего несколько глав – и так захотелось найти его, заглянуть в глаза, расспросить и даже просто помолчать, пока души будут разговаривать. Что называется, запал на этого человека, притягивающего, неординарного, задорного, ершистого, не боящегося шагнуть в стремнину и идти против течения. Или не в ногу с остальными. Во всяком случае, таким был герой книги – капитан Пионов и надеялся, что таким окажется и командир штурмовиков майор Леонов.
Короче, благодаря Косте Леушину, пуповиной связавшему меня и автора книги, я оказался недели полторы спустя в курском захолустье, в полудюжине вёрст от хохлацкой глухомани. Поля да отголоски степи, помнящей и дружину князя Игоря, и тумены Батыя, густо замешаны здесь с лесным буреломом, тёмным и мрачным, и неожиданно солнечными лужайками соснового редколесья с невзрачным серо-рыжим хвойным подстилом. С опушки вдруг вставала щетина тростника по берегам бочажины, где один неловкий или неосторожный шаг – и уже сомкнётся навсегда над головой черная от торфа вода с контрастно зелёной ряской.
Среди этих васнецовских пейзажей в забытом Господом хуторке квартировало управление штурмового отряда 177-го полка морской пехоты, которым и командовал майор Леонов, он же Дин Ветербле. Книгу прочесть я не успел – всего-то пяток глав «проглотил» – и сайт, на котором она обосновалась, прочно ушёл в «отключку». Так что помимо желания встречи с нестандартным командиром штурмов теплилась надежда стать ещё и обладателем книги с автографом автора.
На предельной скорости «долетел» до условленного места, где оставил свою многострадальную «ласточку», поленившись забирать «броник» и шлем (всё равно гоу-про на него забыл дома). Здесь меня уже поджидал уазик с водителем без «брони». Если бы я напялил на себя пусть даже свой лёгкий сирийский кевлар, а на голову шлем, то наверняка упал бы в его глазах до самых пяток. Да здравствует лень и прущая наружу гордыня!
Кое-как затащил себя в кабину уазика (нога последнее время «ударилась в сепаратизм»), устроился поудобнее (спина за зиму совсем в разнос пошла), представился, услышал в ответ: «Алексей» и улыбнулся. Он посмотрел на меня с некоторой опаской – эдакая старая рухлядь не на шутку в поход собралась. А я радовался тому, что не придётся топать дюжину вёрст, на что уже мысленно обрёк себя, а поеду, как барин, на персональном авто.
Машина летела, вписываясь в поворот с жутким креном по самой кромке асфальта. С такой же скоростью она проносилась и по грунтовке, не снижала её и входя в «змейку» блокпостов. Душа замирала, хотя пора бы привыкнуть: так же передвигались и под Бахмутом, и под Попасной, только там были не дороги, а направления.
Штурмовик Алексей. Отряд «Шторм-177»
Здесь машины двигаются на предельной скорости, стараясь обогнать не только время, но и судьбу, а заодно посоперничать с материализовавшимся из засады «комиком» (так кличут дроны-камикадзе). Так что даже исхоженные-изъезженные пути-дорожки могут оказаться неисповедимыми.
Вдоль обочины сгоревшая до красной окалины бронетехника – БТР-82, БМП, несколько багги, «буханки» и прочее «железо», назначение и принадлежность на этой бешеной скорости и не разобрать, да разрушенные до груды кирпичей дома и постройки.
Лесополки не очень-то прорежены и порублены осколками, леса и рощи, конечно, горели и стволы обуглены, но совсем не та апокалиптическая картина, как от Донбасса до Херсона.
На бочажине с заросшими рогозом берегами замерла цапля – большая и изящная, как балерина, а в гнёздах на столбах – аисты, уже севшие на яйца. В прежние годы улетали они в глубь России подальше от беды, а теперь совсем рядышком от войны в своих высотках расселились. А на бесконечные бухи-бахи аисты ноль внимания: ведают, значит, что мир не за горами, а за синеющим на горизонте лесом.
Не знаю, как уж представил меня командиру Костя Леушин, но, судя по тону, тот отнюдь не воспылал радостью от предстоящей встречи со мною. Хорошо, хоть не послал в известное путешествие – воспитан, чёрт побери! И джентльмен к тому же: машину прислал в условленное место, а то пришлось бы пилить на своих двоих дюжину километров, да и то не факт, что добрался бы, несмотря на всё своё упрямство.
В неказистой горенке и так было тесновато от пожившей и послужившей мебели: диван, стол к стене придвинутый и три стула в полукруг, какие-то полки, заставленные всякой всячиной. К тому же низковатый потолок несколько придавливал, и казалось, что при самом неудобном случае может пристроиться на плечах, находящихся в комнатёнке. Что ни говори, а всё-таки тесно даже мне с моими совсем не выдающимися габаритами. А тут ещё и людей многовато: замполит, большой и улыбающийся армянин по имени Сергей Георгиевич, возился у плиты, и его приходилось обходить на вираже, чтобы ненароком не уронить комиссарское тело прямо в огромную скворчащую сковороду; худенький мальчик робко и молча сидел на краешке дивана, сложив руки на острых коленках; мой сопровождающий хотя и худощавый, но далеко не субтильный, а высокий и крепко сбитый, ну и я, достаточно упитанный и претендующий на свое место под солнцем.
Замполит, солидный соответственно должности, с добродушной улыбкой предупредил, что командир сейчас будет – ночь не спал, отдыхает, и предложил чашечку кофе. Что значит традиционная культура Востока: радушие напоказ, словно всю жизнь мечтал напоить кофе незнакомого и незваного гостя, который, как известно, хуже татарина.
– Командир сейчас выйдет, – ровным тоном без эмоциональной окраски повторил Алексей, что доставил меня сюда. – Он ночью работал.
А вот теперь в его тоне звучала укоризна: ну, зачем будить?
Он был за последние три минуты вторым, кто предупредил: командир отдыхает. От его слов мне стало даже как-то неловко: человек отдыхал, а тут припёрся незнакомый дядя неизвестно для чего.
Майор появился из соседней комнаты, сразу сузив пространство вдвое. Был он роста среднего, но в плечах широкий и мощный – эдакий кубик с едва уловимыми следами сна на небритом лице, полноват, с пытливым взглядом карих глаз и склеивающим пальцы рукопожатием. Протянутую руку тиснул так, будто не с топчана встал, а от штанги оторвали его, и он еще по-прежнему сжимал её гриф. «Силён, медведь, – машинально отметил я. – Да у них тут добрая половина медвежьего племени: что замполит, что те двое во дворе, принимавших привезенные мною масксети, да и Алексей из тех же, просто после зимней спячки жирок не нагулял».
После бессонной ночи он выкроил часок для отдыха, а тут некстати хоть и званый, но довольно бесцеремонный гость, ради которого разбудили «чёрного берета» майора морской пехоты, командира отряда «Шторм» 177-го отдельного гвардейского полка морской пехоты Краснознамённой Каспийской флотилии Дмитрия Владимировича Леонова.
И всё же я не раскаивался в своей бесцеремонности: мне позарез нужен был именно он как психологический типаж воина и поэта и прозаика.
Он продемонстрировал классический образец подлинной дипломатии: тебе разорвали в клочья сон, а ты сама любезность, расплывшаяся в радушной улыбке.
Штурмовики
Невыспавшийся и наверняка голодный командир штурмов отнюдь не светился радостью и счастьем от одного только моего вида и с завидной периодичностью пытался выведать, кто я, какого роду-племени и звания и почему воспылал желанием встречи. Это сразу же напомнило экспресс-допрос «вагнерами» в подвале Попасной зимой двадцать третьего года.
Но то была ещё та компания, живущая по своим понятиям и своей культивируемой субкультурой, а эти штурмы – всё-таки регулярная часть доблестной Красной Армии. Впрочем, они тоже наверняка жили по своим особым правилам.
Командир был широк в плечах, кряжист, но легок и пружинист, ходил бесшумно, в глазах носились хвостатые чертики, улыбка то заползала в уголки рта и таилась там, то растягивала губы, приоткрывая белизну крепких и ровных зубов. Однако глаза жили отдельно сами по себе и пытливо щупали гостя. Поскольку Дмитрий Леонов, он же Дин Ветербле, уже отпахал в десанте и спецназе ГРУ, то проверка вновь прибывшего на психологическую прочность просто ритуальна.
Он нарисовал завлекательную, по его мнению, перспективу моего пребывания в его отряде: шикарный обед, знакомство с работой штаба, затем шатание по лесу в поисках приключений, стрельба из трофейного оружия, ужин. Он просто млел от программы непременного счастья, ожидая такой же реакции от меня, и был несколько огорчён, не видя должного восторга.
Коротко вразумил и огорчил, что уже настрелялся за свою жизнь до тошноты, штаб со всеми его прибамбасами неинтересен, обедать не желаю: давний принцип «на боевых» не отягощать организм едой, да и мозг работает на сытый желудок шалтай-болтай.
Заглянувший на огонёк долговязый с вислым носом капитан одобрительно хмыкнул:
– Утробу лучше не набивать, чтобы врачам с требухой меньше возни было, когда осколок или пуля брюхо вспорет, да и больше шансов выжить.
То ли спектакль продолжался, то ли это была импровизация статиста, но я сделал придурковатый вид, что ничего не понял, и поторопил командира, показывая на часы: время неумолимо скачет вприпрыжку, а надо еще многое успеть.
Стоп. Если продолжу эти описания встречи и дальнейшего бытия в деталях, то за неделю не выберусь, поэтому дальше отработаем штрихами.
– Дмитрий, позывной Макар, – сухо представился командир и, как рентгеном, просветил взглядом своих карих глаз. – Зачем пожаловали?
Во так в лоб: зачем приехал? Ни радости, ни пиетета, ни привычных проявлений гостеприимства: не изволите ли кофию? А может, чайку для сугреву души?
– Да вы садитесь. – Он кивнул на хлипкий с виду стул, не дожидаясь ответа.
– Может, кофе? Или чай? – вплыла в комнату расплывшаяся в улыбке физиономия замполита.
Чувствуется – мужик нормальный, свойский, у него даже весёлые бесенята в глазах на подтанцовках. И сам, несмотря на солидные габариты, парил по комнате, словно пёрышко лебединое. А как иначе? Штурма, что ни говори, а ходить бесшумно, словно добычу скрадывая, они могут, этого у них не отнять. Даже у замполитов, тем более когда практически весь командный состав у Макара – бывшие рядовые штурмовики. А их тенями скользить жизнь приучила, впитали они в себя, в характер, в сноровку навыки выживания. И подбирал он их не по принципу личной преданности, а в силу умения воевать, командовать, в душу солдатскую заглянуть, порыться в ней, вытащить наружу, рассмотреть-прощупать и обратно вложить, да так, чтобы хозяин её и не заметил даже.
– Кофе. Без сахара. Кружку, – принял я предложение, как дар свыше. Откажись – и не предложат больше, хотя к этому барскому напитку после Сирии отношусь равнодушно: вот там кофе – так кофе, сваренный в кружке на двух кирпичах, с запахом дыма и просто божественен.
– Ну что, начнём знакомство? Какое у вас звание? – пытливо смотрел он на меня, словно сканируя мою реакцию.
Чувствуется, что наплёл Костя сверх меры товарищу майору и теперь он определяет алгоритм поведения: дистанцию держать или можно по-простецки? Наверняка порылся Макар в инете, наскрёб кое-какую инфу и присматривается, поглядывая искоса и оценивающе.
– Да никакого. Гражданский я, пенсионер, совсем дедушка, – небрежно отмахиваюсь, а сам в свою очередь пытаюсь понять его реакцию.
Ну, при чем здесь звание? Конечно, не военкор, а просто писатель, материал для книги собираю, природой любуюсь. Вот кофе попить приехал…
В общем-то, я тоже просмотрел все сайты и странички в соцсетях насчет товарища майора и тоже прощупывал его. Великое дело – этот Интернет: и официальная инфа, и сплетни, и досужие придумки, и фантазии, только успевай делить на пятьдесят.
Ни один мускул не дрогнул на лице Дмитрия, и даже щетина не вздыбилась: чувствуется школа – мимикой управляет на все сто и даже взгляд свой контролирует, а ведь глаза почти всегда выдают.
– Ну, тогда сейчас махнём в лес, со штурмами познакомлю, постреляем…
– Только никаких стрелялок, – открещиваюсь я от «боевой» программы.
Судя по тому, о чём написал Костя, то стрельбище входит в обязательную программу для гостей, поэтому прошу отрабатывать по произвольной.
– Мне бы со штурмами погутарить, а то времени и так в обрез, – мягко, но решительно прошу я, а у товарища майора напрочь пропал слух.
– Сейчас штаб посмотрим, – гнёт он своё. – Обедать будешь?
– Только кофе, но мне уже комиссар твой готовит.
– А может, всё-таки будешь? – еще раз спрашивает Дмитрий, уплетая жареное мясо.
– Мне нельзя, – отмахиваюсь я, используя уже отработанный прием и оставляя хозяину гадать: почему нельзя? То ли мясо нельзя? То ли со здоровьем беда?
Дмитрий быстро приканчивает обед на скорую руку и энергично направляется к двери.
Вздыхаю и плетусь молча за ним. Итак, первый раунд остался за ним. Хоть и по очкам, но всё-таки одолел старика.
Штаб – каморка в сараюшке с плазмой на стене, рациями на столе и линолеумом на земляном полу. Для полного счастья не хватает коровы в углу или, на худой конец, парочки овечек в закутке. Скудно и не масштабно, но зато стерильная чистота, какой, в принципе, здесь не должно быть. Как, впрочем, и штаба: не положено, достаточно командира да замполита. Да и что там планировать в этой крохотной боевой единице, когда командиру ставится задача, а он по своему разумению решает её.
В общем-то организацией управления подразделениями меня не удивишь: бывал от артдивизиона до штаба армии, где три десятка офицеров считывают аудио, видеоинформацию, поражался рабочей тишине, обилию электроники, абсолютному отсутствию суеты, отточенности команд и их исполнению.
А здесь всё простенько и атмосфера почти домашняя. В комнатушке двое: командир роты сержант Алексей Чихладзе с позывным Чех и ещё один парень, но даже позывного не запомнил: радости не выказал, от экрана не отрывался, что-то говорил в рацию, принимал сообщения, опять говорил. Алексей таил в уголках рта улыбку и какую-то иронию в слегка прищуренных глазах. И были в его взгляде и снисходительность, и даже превосходство, как смотрит человек рабочий на бездельника, праздно шатающегося и путающегося под ногами.
Еще в доме попросил я командира подыскать что-нибудь трофейное для школьного музея, поэтому Дмитрий сразу с полки взял портативную рацию и протянул:
– На, возьми, американская. Она, правда, не работает – осколок прошил, но как экспонат сойдёт. И шеврон в придачу. С этим нынче туго: раньше этого добра навалом, а теперь стилизация под единый шеврон. Так что сразу и не узнать, поляк это, француз, бандера или ещё какой гад ползучий.
Я повертел в руках черный пластмассовый пенал с антенной, поцарапанный и потёртый, но отказываться не стал: в музее пригодится. Как-никак, но трофей, да еще наверняка со своей историей.
Пока командир отряда отвлёкся на экран, придвинулся Чех и стал показывать записанные видео: вот он мчит на квадроцикле, стегают безжалостно ветки кустарника по рукам и куртке, размытая дождями грунтовка с огромными калюжинами, где-то справа вырастают один за другим дымы разрывов с грибовидными шапками. А вот тащат волоком «трёхсотого», засовывают в самодельную металлическую корзину на «квадрике», мостят ближе к бортику, сгибая ему ноги в коленях и складывая в какую-то несуразную скрюченную позу, а сверху кладут ещё одного. Один из грузивших быстро прыгает на сиденье и, квадроцикл, взревев, с места в карьер бросает по размочаленной взрывами грунтовке.
Внимательно смотрю кадры: меня не забирает, не захватывает – тысячу раз уже видел и наяву, и на записи, и во сне. Последнее страшит: всё чаще в сны приходит война. И просыпаешься разбитым, с ломотой в каждой клеточке тела, с тупой болью в затылке и сумеречным сознанием.
Чех думает, что мне интересно – всё-таки там война, а я скорее из любопытства здесь, как раз для того, чтобы прикоснуться к ней. И неведомо ему, я уже успел повидать её всякую с восемьдесят девятого года, и острота ушла, и даже профессиональный интерес только теплится, да и не писательский вовсе. Понять хочется этих людей, бросивших семью, работу, покой, разменявших уют на вот этот сырой лес, непросыхающую одежду и берцы, тухлую воду из бочажины пополам с ряской, водомерками и лягушками. На унижения, страх, отчаяние, упрямство, упорство. На дышащую в затылок смерть, а чаще в лицо.
А еще на ощущение победителя, способность выносить неимоверную физическую усталость, на проверку выносливости, на то, чтобы понять предел своей прочности. На многое чего ещё, что на гражданской жизни не встретишь.
Наверное, что-то такое увидал в моих глазах Чех и выключил телефон. Ну, что же он такое разглядел в них? Равнодушие? Так его не было. Но что-то он увидел же? Неужели душой скудею и истекает из неё доброта сердечная?
Сейчас нет необходимости лезть под пули да под взрывы – картинку выдаст беспилотник за десяток-другой верст от фронта, а ты сиди в тёплой комнате с включенным кондиционером или в прохладной и опять-таки с кондишеном и смотри на огромной плазме, как арта накрывает опорник, как взрывы снарядов и мин корчуют лесополку, как «комик» ныряет в амбразуру дзота или в окошко «блинчика» как упрямо ползут, идут, бегут или прорываются на мотоциклах и «квадриках» штурма, как их выкашивает смерть.
Интересная картинка, динамичная, хоть сейчас бери и в кадр очередной клюквы вставляй. Можно запить горький вкус выкуренной сигареты чашкой кофе, поболтать о том о сём и сделать бодрый репортажик. И не всяк халтуру увидит или вообще не захочет увидеть. И будет обманутый обыватель верить в безрассудную отвагу военкора, который едва ли не берет со штурмами опорник или лесополку.
Но разве слепленная телекартинка заменит острокислый запах сгоревшего тротила, врывающиеся в тебя звуки взрывов, крики раненых, ощущение победителя над загнанным внутрь страхом, кураж и полное погружение в пестроту ощущений? Никогда, если ты уже не проходил всё это, не прочувствовал на собственной шкуре, не окунался с полным физическим и психическим погружением. Да и кому нужен этот придуманный лубок, коли есть возможность пройти хоть совсем крохотулечку, но честно вместе с этими ребятами?
Нельзя упускать возможность оказаться там, где ты сливаешься в единый монолит с бойцами и проживаешь их жизнь. Нет, не прав: их жизнь прожить нельзя. Она только их, эта жизнь, а вот чтобы прожить свою, но среди них и по их правилам всё-таки надо. Хотя бы для того, чтобы ценить жизнь вообще.
Привезенные с собою масксети, что сплела Светлана Горбачёва, и антитепловизорные покрывала, что подогнал Женя Бакало, свалил в кучу около старой яблони во дворе. Туда приставил коробку с двумя сотнями георгиевских ленточек – и получилась неплохая даже инсталляция. Эдакая привычная, довольно ординарная композиция, хотя и не освобожденная от своей практической функции, но уже с элементами символизма.
Ещё в штабе попросил командира дать пару человек для традиционной фотосессии: гуманитарка и около неё благодарные бойцы с лучезарными от счастья глазами. Дмитрий понимающе кивнул, что-то сказал Чеху и когда мы вышли во двор, то около привезенной гумки уже застыли два штурма. Изваяния, памятники, сфинксы, не шелохнутся в ожидании команды. Ребята крепкие, взгляды без тени любопытства – привычная процедура для отчета этим гражданским, втемяшившим в голову, что без их накидок или сетей лесополки не взять.
Как только расчехлил фотоаппарат, они сразу же по щелчку пальцев Чеха надели балаклавы, приосанились и колесом выкатили грудь. Мой «Nikon» стрекатнул короткой очередью, и они стянули балаклавы. Симпатичные лица, слегка небритые и усталые, но с тёплым взглядом.
– А вы могли быть фото прислать?
– Конечно. А куда и кому?
– А командиру нашему перешлите. Он передаст.
Усмехнулся: хитрецы, ни имён своих не назвали, ни телефонных номеров не дали, и фотографировались в балаклавах. Хотя объяснимо: разрешения от товарища майора не поступило, а самовольничать наказуемо.
Вообще-то, к этим фотоотчётам всегда относился с некоторой неприязнью, будто каждый раз приходится оправдываться в несовершенном «злодеянии». Вроде как под подозрением: довёз ли по назначению, тем ли отдал или «слевачил». Причем самое интересное в том, что волонтеры нечисты на руку судачат, как правило, непричастные к гуманитарке. Сидят такие обыватели в своей раковине и от зависти, что собственная жадность не позволяет даже с копеечкой расстаться, слухи распускают.
– Да ладно тебе, расфилософствовался. – Дмитрий будто мысли сканировал. – Поехали.
Наверное, сам не раз думал о том же. Хорошо, хоть видео снимать не стал с непременными благодарениями: «Дорогие волонтёры, низко кланяемся вам до самой земли-матушки за понимание нужды нашей».
А ведь это мы должны им в ножки кланяться, что нам предназначенные пули да осколки терзают их тела и отнимают их жизни. Что это они отправились на войну, закрутив рулетку: то ли вернутся обратно, то ли нет.
А ведь кто-то рванул штурмовать Ларс…
– Да поехали же, поехали, – торопит Дмитрий.
«Хантер»[99] рванул с места, сначала присев на задние колеса, а затем, после резкой перегазовки, вздыбился, опустился на передние и помчался. Асфальту повезло: редкие выбоины лишь придавали шарм движению «змейкой» на приличной скорости. Попытки снять сгоревшую технику или разрушенные дома заканчивались плачевно: скорость смазывала кадры, а останавливаться нельзя: «птички» караулят и так клюнут по темечку, что мало не покажется.
Сворачиваем на грунтовку – классическая, синусоидная, с калюжинами, наполненными недельной давности водой от прошедших дождей. Дорога ныряет в лес. Не тайга, а наш сосняк, прозрачный, без подроста, из тех, что зовётся мачтовым.
Кое-где виднеются оборванные растяжки, на стволе сосны проволочная петля и чека от «лимонки». Есть такая штука для утилизации людей: овальное тело гранаты с насечками на квадраты, разлетающиеся на две сотни метров. Ещё на Первой мировой славу себе заработала как потрошитель рядов наступающей пехоты. Но это так, к слову.
Бухает и бахает изрядно и довольно громко, а майор исподволь смотрит на мою реакцию: пригнусь, присяду или растянусь на земле, в страхе закрывая голову. И разочарованно вздыхает: у меня нулевая реакция. Спешу утешить его и подсластить горечь:
– Ты на меня, товарищ Дмитрий, как на красную девицу, не пялься. Я же с глухотой, эти громыхания не слышу и со зрением беда, так что ничего не жди.
Он улыбается и машет рукой: да ладно, проехали.
Стволы деревьев обуглены, трава выжжена. Пустой лес, глаз не радует.
– Свои плюсы, – басит комвзвола. – Зато клещей нет.
Клещей действительно нет, зато есть цепкие и дерзкие штурма. Обитают эти эльфы в «блинчиках». Каждое утро – забег по пересечёнке километра на три-четыре. Целыми сутками до автоматизма оттачивается каждое движение: перебежал, залёг, вскочил, побежал, упал, перекатился, отполз, вскочил, перебежал, упал, перекатился – и так до выматывания, до мыла на загривке, пока не закрепится мышечная память. А ещё стрельбы, рукопашка, метание ножей, топоров, сапёрных лопаток. Минирование и разминирование. Рэмбо. Универсальные солдаты, только у этих кавалергардов век недолог – и они это знают. Хотя есть и везунчики.
Командир взвода – невысокий крепыш, дышащий силой. Смуглый, что-то восточное в лице, половецкое, дерзко-упрямое. Наверное, из кумыков или ногайцев. Зовут Акиф, позывной Икс, старший сержант, четыре ранения, в совершенстве знание пяти языков. Хотя, включая русский и матерный, семь.
– Пять языков и взводным в штурмах? – переспрашиваю у Дмитрия. – Да ему место как минимум в «Вымпеле».
Тот тупит взгляд и старательно изображает временную потерю слуха.
– Никуда не хочу, – вставляет свои пять копеек Икс. – Вот закончится эта лабуда, и уеду к себе в Кизляр. Но сначала всех нациков вычистим под корень – нет ничего хуже отложенных дел, а эту работу нашим детям оставлять нельзя.
– Как здесь оказался?
– За братом пошёл. Он только отслужил, не успел даже девку приголубить, а тут мобилизация. Ну, как можно оставаться: младший на фронте, а я в тылу? Вот и отправился следом. Сначала рядовым был, потом взводным назначили.
– Ждем приказа о присвоении ему младшего лейтенанта, – прорезался слух у командира, и он тихо добавляет: – Давно ждём. У меня и командир роты с рядовых начинал. Тоже долго ждали, зато теперь старлей.
– Слушай, у тебя, как у «вагнеров». Там тоже штурма себе самых достойных в командиры выбирали.
– Так надёжнее. Перед ними не поюлишь, хвост не занесёшь, как перед начальством…
Комвзвода Акиф, позывной – Икс
Икс сбрасывает бушлат, и я замечаю шрамы на руке: один, второй, третий…
– А что это? – тычу пальцем на бледно-розовое пятно на поверхности кисти, будто кожа стёсана.
– Это? – переспрашивает Икс. – Да это так, чепуха. В рукопашке ножом резанули и сняли шкурку. Теперь вот новая нарастает…
Рукопашная – это не уличная драка. Здесь всё всерьёз. Это звериная свалка: оскал, кровь из разорванного рта, рычание, вой, стоны, хрип, с хэканьем удары, входящие в плоть ножи, раскалывающие черепа и ключицы удары сапёрных лопаток…
Я на миг закрыл глаза и представил его в этой схватке. Жуть.
– Это у него не первая рукопашная и не последняя. У штурмов так часто. – Майор смотрит на меня серьёзно. Даже слишком серьёзно с долей снисходительности: ну, что этот «пиджак» понять может?
– Я знаю, Дмитрий, что такое рукопашная.
Взгляд его смягчается: он верит, что я знаю.
Мы прощаемся с Иксом, и я обещаю вернуться. Хотя бы для того, чтобы просто поговорить по душам, а не кавалерийским наскоком.
Главное, чтобы он вернулся – через трое суток они «уходят на задачу». Задача – это либо штурм, либо разведка за линией фронта со взятием «языка». Три года возвращался, вернётся и на этот раз.
Между прочим, командир отряда майор Дмитрий Леонов тоже бегло изъясняется, читает и пишет на английском, может говорить и читать на арабском, ну и, конечно, сносно размовлятыся похлеще щирого западенца.
У него даже «буханка» исписана арабской вязью. Наверняка он кое-что слышал о моей Сирии как штрих-пунктир в биографии, поэтому намекает на прочтение, но я уворачиваюсь: какой прочесть! И знал-то всего с дюжину слов, да и те давно забыл.
Кстати, нецензурщина в его устах редка, как, впрочем, за целый день не слышал бранного слова от его обезбашенных штурмов. Может, потому, что с улыбкой и доверительно сообщил им, словно великую тайну доверил, что мой изысканный слух коробит мат, на котором изъясняются товарищи военные, а у штурмов наверняка хватает словарного запаса для выражения эмоций.
За годы войны я нечасто встречал самодуров среди офицеров – были, конечно, дураки, да без них в России никуда. А вот интеллектуалы – совсем не редкость. В 103-й бригаде замкомбрига по бою подполковник Марков[100] – кандидат технических наук и умница. Его подчиненный, старший прапорщик (позабыл фамилию), пишет диссертацию, а в жизни просто Левша: из любого хлама может отремонтировать любую механику.
В оскольских лесах под Изюмом встретили комбата-рэбовца[101], а по совместительству – доктора наук. Он и по виду, и по манере вести беседу – интеллигент подлинный, с глубинной внутренней культурой, а не поделка «школы лидеров».
Тот же Филин – полковник Федотов Виктор Васильевич, эрудит и поэт, эдакий Денис Давыдов по манерам и делам бесшабашным.
Но они не в чести у начальства – дураки и подлецы почему-то оказались в почёте…
Какие-то горестные мысли нахлобучили забубённую головушку, совсем не ко времени и не к месту.
Для майора в диковину какие-то имена и произведения – другое поколение, другое читают и другие песни слушают, но это не важно. Главное – они искренние, совестливые и не виноваты в том, что расхлёбываются за страшные ошибки своих отцов, за то, что это мы позволили уничтожить с нашего молчаливого согласия Державу. Испугались, растерялись, накрыло всеобщее оглупление или отравление напористыми и слащавыми речами подлецов. А уж говорить они умели! У нас вообще историческая прививка веры в хорошего царя здесь и сейчас, а потом костерить начинаем его и волосы рвать на себе, каясь в глупости, доверчивости и покорности.
Позволили совершиться страшному преступлению не только перед детьми и внуками, перед потомками, но и перед миром. Не забыть, как в начале двухтысячных на конференции в Дели старый и мудрый сикх сказал, что мы уничтожили не просто свою страну – мы уничтожили веру людей всего мира в справедливость, потому что в масштабах цивилизации мы создали государство справедливости и мира.
Но вернёмся в лес. На обгоревших стволах – агитки. Подсуетился комиссар и не столько для воспитания невоспитуемых, сколько для начальственных глаз. Я рассмеялся, представив, как замполит – огромный тбилисский армянин с глазами цвета спелого чернослива, истово бьёт поклоны и басит: «Спаси и сохрани от гнева руководства!» Высокое начальство даже полкового уровня вряд ли здесь окажется, а уж какой-нибудь чин из заоблачной выси – НИ-КОГ-ДА! Здесь климат не тот, бесконечные «грозы да осадки».
Майор покосился на меня: очень уж неуместен смех, хотя что возьмёшь с этих гражданских.
Заглянули в «блинчик». Один штурмовик спал, но, разбуженный ввалившимися незваными гостями, попытался встать. Его тут же остановил повелительным жестом Дмитрий: отдыхай. Штурмовик натянул бушлат на голову, и тут же раздалось громкое посапывание. Вообще-то, когда выматываешься, то засыпаешь еще «в полёте»: голова не коснулась подушки, а ты уже в плену Морфея. По себе знаю.
– Под утро вернулись, – пояснил командир. – По укроповским тылам работали.
Двое бодрствовали: один чистил автомат, другой занимался уборкой.
– У нас правило: двое спят, третий бодрствует. Есть охрана по периметру базы, есть еще внутри лагеря, но всегда один бодрствующий в «блинчике», пока другие отдыхают. Мы частенько «языков» из блиндажей таскаем – беспечность чревата, – поясняет взводный Акиф.
Словно из-под земли, появился ещё один – невысокий, крепенький, улыбающийся. Майор Дмитрий поздоровался со всеми за руку, а этого туземного вида штурма приобнял и засыпал вопросами о прошлом захвате пленных и трофеев.
Оказалось – памирский таджик, приехал в столицу за счастьем, но отправился по этапу на долгий срок. Обиды не держит, во всяком случае, внешне не показывает, хотя и утверждает, что наркоту джентльмены в погонах подложили: деньжат не подкинул, а они наркоту подкинули. И не из жадности не дал вовсе, а потому что не было – не успел заработать. Вот как получается – денег не заработал, а срок схлопотал.
– А Господь делиться велел. Соблюдать божьи заповеди надо, – назидательно и веско произнёс Икс, пряча улыбку.
Памирец – «Пригожинский призыв»: воевал в «Шторм-Z», ранения, награды, после госпиталя вымолил право воевать у майора Дмитрия в морской пехоте.
– Музизом его зовут, – улыбается взводный Икс. – Почему-то не по-нашему, а с виду славянин.
Музиз – памирский таджик
Музиз ходит, как снежный барс: мягко и бесшумно. Если нужно взять «языка», то непременно в группу включают его. А мне думалось о том, что будет с ним после войны: депортируют обратно в Таджикистан, где отмотают ему срок за наёмничество или с учетом заслуг предоставят гражданство в соответствии с Указом Президента? Скорее первое.
Чистивший автомат штурмовик отложил его в сторону и встал. Невысокий, крепкий и жилистый, взгляд с прищуром, будто в прицел взял. Во взгляде уверенность и сила. Позывной Цапа, зовут Андрей Царапкин. Четыре ранения. У многих «четыре» – просто какие-то сакральные цифры. У Икса четыре, у Радия – четыре, у майора Дмитрия – четыре… Хотя нет, у него всё-таки три. И слава богу!
Цапа взял «блинчик», в котором сидели укроповские спецназовцы и поливали огнём всё, что шевелилось. Впрочем, всё снаряжение и вооружение – автоматы, пистолеты, гранаты – американские. Точнее, не автоматы, а штурмовые винтовки М-16, они же AR-15, а пистолеты аналог «глока»[102]. Винтовка так себе, а вот пистолет – залюбуешься: что точность, что вес – кроме рамы, остальное композит, а в руке просто спит!
Оказывается, от нашей позиции до опорника с тем самым блиндажом было шестьсот метров. Цапа поставленную задачу не обсуждал: надо – значит, возьмём. Шестьсот метров в шлеме, «броне», «разгрузке» с восемью магазинами и шестью гранатами, за спиной рюкзак с двенадцатью магазинами и десятком гранат. Шестьсот метров, да еще под скороговорку пулемётов, бьющих ни справа, ни слева, а в упор. Сто шагов под пулемётом – это нечто нереальное. Это просто запредельно, но Цапа со своими штурмами «взяли» на одном рывке.
Две с половиной минуты или сто пятьдесят секунд бега, когда сердце бьётся не в груди, а в горле, язык вываливается под задыхающийся хрип, когда легкие рвутся на свободу, ломая и круша рёбра, когда красные круги перед глазами.
Две с половиной минуты – это много или мало? Как знать, как знать… Скорострельность пулемета в среднем шестьсот выстрелов в минуту. За две с половиной – полторы тысячи. Значит, Цапу могли убить полторы тысячи раз.
– Ты женат? – начинаю тиранить Цапу.
– Да, конечно, и дети есть.
– О чём думал, когда бежал к опорнику?
– Как о чем? – Глаза у него красивые, глубокие, но во взгляде ошалелость от такого вопроса. – Добежать бы… Задачу выполнять надо, а не думать черт знает о чем.
Цапа первым спрыгнул в траншею, гранату влево, гранату – вправо, очередь вдоль стенки влево, очередь вправо, гранату в блиндаж, следом, пластаясь вдоль дна окопа, нырок в «блинчик» – и очередь веером. Всё, фенита ля комедия.
Штурмовик Андрей Царапкин. Позывной – Цапа
Пока другие «чистили» блиндаж, Цапа бросился к другому и опять повторилось по уже отработанной схеме: граната – очередь – граната – очередь и… пленные. Зато сегодня он взял опорник с «блинчиком», в котором собрал целый арсенал начиная от «глока» и заканчивая НЛАУ[103]. А между ними – штурмовые винтовки, штурмовые гранатометы, штурмовые гранаты. И опять всё американское.
Да не главное даже, что трофеи и пленные. Главное – понять психологию этого штурма. Кто спас его от неминуемой гибели? Любовь женщины? Богородица невидимым сделала? Судьба?..
Завтра он уходит со своей группой в поиск по ту сторону границы. Верю, что вернётся. Он всегда возвращается.
Вышли из блиндажа на свет божий. Казалось бы, ничего не изменилось: прежние таранящие небо сосны, смыкающиеся макушками где-то под облаками, едва уловимый запах прелой хвои; всё так же замер под сосной квадроцикл с самодельной «авоськой» для перевозки раненых и груза. А вот настроение сразу поднялось после тусклого блиндажного света, и задышалось легко.
Дмитрий приготовил вторую часть обязательной программы: поздравление командира роты с первым офицерским званием. Повернулся к Иксу, распорядился построить отряд. Он всего полгода командует, а уже рождаются свои отрядные традиции: построение, объявление приказа министра о присвоении звания, речь – проникновенная и словесами изящная, поздравления боевых товарищей.
В отряде практически все командиры – выходцы из рядовых, пулями да осколками меченные. Взводами командуют рядовые, ротами – сержанты. Будто из-под земли появлялись штурмовики, вытягивались в две шеренги, выравнивали строй. Место правофлангового занял Кандыба – отрядный пес. Осиротевший приблудный кобелёк из ближней деревеньки, умница редкостный, отважный без меры под стать остальным безбашенным штурмам.
Заметив мое удивление, Дмитрий улыбнулся:
– На счету у него два беспилотника – взял в прыжке. Решили с комиссаром наградить пса, вот и думаем, как она будет выглядеть. Кандыба ошейник не признаёт – вольный атаман, не иначе казачьих кровей, так что надо определить, кто за него медаль носить будет.
– Смирно! – Взводный Икс строевым подходит к командиру, отдаёт честь и рапортует.
Внутренней теплотой радость в душе разливается: не вольница вовсе этот отряд штурмовиков морской пехоты, а самая настоящая армия. Еще там, на хуторе, обратил внимание на дисциплину, подчеркнутое уважение к командиру, беспрекословное выполнение команд. И при этом сохраняется внутреннее достоинство. Нет, не в каждом подразделении, не в каждой воинской части такое увидишь.
Майор принимает рапорт, а я скашиваю взгляд на фланг, где замер Кандыба. Вытянулся в струнку, мордочку свою повернул к центру строя, где стоит Дмитрий, и не дышит. Никакой он не приблудный пёс «дворянской» породы, а такой же штурмовик, как и все.
Майор с телефона зачитывает приказ министра обороны о присвоении сержанту Алексею Чихладзе первого офицерского звания – младшего лейтенанта. Теплеют взгляды, улыбки, хлопают в ладоши. Чех выходит из строя, строевым шагом подходит к Леонову, и тот, пожав руку, обнимает его по-братски. Вот эти товарищеские объятия – ключ к пониманию, почему отряд – одна семья.
После команды «вольно» отряд рассыпается, штурма обступают Чеха, обнимают, жмут руку, улыбаются, шутят и расступаются: к нему семенит Кандыба, останавливается, встаёт на задние лапы и передними обхватывает его ногу, прислонив к ней свою лохматую голову.
Кандыба – любимец отряда. От пуль и осколков не прячется, взрывов не боится, охрану несет отменно и даже на штурмы ходит. «Академиев» пёс не кончал, чистый дворняга, но ума – палата.
Спрашиваю у Дмитрия:
– Ну, вот выполните здесь все задачи, перебросят вас в другое место, а что с Кандыбой будет?
– О чём речь? – удивляется майор. – Конечно, с нами поедет. Он же наш, штурмовик, хотя и не в списочном составе. Как положено, на довольствии стоит, базу охраняет, даже на взятие Горнальского монастыря ходил, изловчился хватануть за ногу наемника. Хотя какие, к чёрту, наёмники – регулярные натовцы. То ли поляк попался, то ли француз, а может, американец – не важно, фашист, одним словом. Здоровый гад попался, стал ломать нашего штурма, а тут Кандыба. Вцепился ему в ляжку, тот от неожиданности взвыл и хватку ослабил, а боец и осадил его прикладом. Кандыба вражескую ногу отпустил, когда супостата повалили на землю ударом приклада: вкусная, наверное. Правда, удар не рассчитал. А за сбитые «мавики» орден ему полагается.
– Ты говорил, что он завалил пару беспилотников, но как?
Дмитрий подзывает оператора:
– Ну-ка, покажи гостю, как наш Кандыба работает.
Штурма расступились амфитеатром, освобождая «пятачок». Кандыба, как заправский артист, занял место в центре, обводя всех взглядом карих глаз, словно говоря:
– Ну что, двуногие, готовы? Сейчас покажу вам, как надо со всякой летающей нечестью расправляться.
Отрядный пёс Кандыба на тренировке по ловле БПЛА
Запустили «мавик». Опустил его оператор на метровую высоту, и Кандыба продемонстрировал свою ловкость и бесстрашие: в прыжке несколько раз пытался схватить его, но он каждый раз рывком уходил на высоту, словно дразня. Тогда Кандыба делает вид, что его абсолютно не интересует этот назойливо жужжащий убийца.
Оператор снижает беспилотник до метра, и тут Кандыба взвивается в прыжке, вытянувшись в струну, и бьёт лапами по корпусу. «Мавик» переворачивается и штопором падает на хвойную подстилку. Всё, охота окончена. Оператор достает из кармана кусочек чего-то съедобного – стимул! – и протягивает Кандыбе. Тот благодарно одними губами снимает с ладони вкусняшку – воспитан им, благороден.
А Чех всё ещё в окружении штурмов. Подхожу, жму руку, задаю глупый вопрос: рад ли? Он радости не скрывает: взял в ипотеку квартиру дочери, ежемесячно платить по двадцать пять тысяч, так что к звездочкам, может, и доплату какую положат. Да и вообще трое детей у него, каждая копейка на счету.
А о том, что шансов получить первым фашистскую пулю, не думает. А может, и думает об этом, но не говорит: знает и без меня, что для снайпера командир – цель лакомая и спасает лишь Господь, да только не поспевает за всем.
Две группы штурмов вернулись с зачисток окрестностей Гуева и Горналя. Месяц работали «чистильщики» на территории, давно освобожденной. Во всяком случае, так утверждает «ящик». Наверное, ложь во благо, дабы поддержать дух солдатский на других направлениях и вселить веру обществу в несокрушимость нашей армии. А что вселять, если и так знаем, на что способен наш солдат.
Кого-то утомляли две недели субтропиков на лежаках и в тени пляжных зонтов с непременным охлаждённым фрэшом и дармовым дешевым алкоголем. А эти мужики вряд ли знают, что такое пляжи Варадеро, Доминиканы и даже Анталии. Зато не желающим не то что разделять боль сражающейся России, но даже слышать о войне со злом, никогда не понять этих мужиков. Да и не хотят они этого понимания…
Костёр не развести, не просушиться, мокрые, грязные, сухарь да фляжка воды с обеззараживающими таблетками «аква-бриз» на завтрак, обед и ужин, да и то не всегда. Спали на земле, а это апрель, да и в мае холодрыга редкостная. С собою «пенка» толщиной в палец поверх лапника. Короче, все прелести «тягот и лишений воинской службы», которые надо «стойко переносить», как написано в Уставе.
Тридцать два дня и тридцать две ночи бесплотными тенями и призраками перемещались штурма во времени и пространстве в постоянной опасности. Тридцать два дня и тридцать две ночи выносливости, стойкости духа и мужества.
Тридцать два дня и тридцать две ночи ежесуточного самопожертвования.
О наградах не думали, о смерти тоже.
– Ты что, Саныч, какая смерть? Задача еще не выполнена, война не закончена, а ты смерть…
Раненых ночами выносили на руках за дюжину километров, а порой и несколько суток, но все из «трёхсотых», кто еще мог держаться на ногах – оставались. Не мыслили даже, чтобы оставить своих ребят, раз в силах держать автомат. Стыдно уйти. Двужильные они, что ли? Или даже семижильные? Да нет, просто люди они, для которых совесть – основное мерило поступка. Для которых честь и достоинство – высшее достояние.
Места для боев гиблые, болотистые да лесистые, с реками и речушками, бочажками с торфяниками, лесными озерцами. А в лесах полно «немчуры», что комарья на болоте. Немчурой штурмы зовут и нациков, и наемников, и вообще вэсэушников, предавших память своих отцов и дедов, отказавшихся от генной памяти поля Куликова, поля Бородинского и поля Прохоровского.
В «автономке» работали совсем крохотные группы взводных Фрола, он же Саша, и Димы с позывным Ракета. Совсем молодые ребята с очень взрослым взглядом. Нет, не глаза стариков, поживших и умудрённых жизнью, но взглядом знающих цену дружбе и товариществу, жизни и смерти. Они пока сержанты, но представления на присвоение им офицерских званий уже ушли. Присвоят или нет – как карта ляжет. И наград не ждут: они штурмы, у них срок жизни ничтожно мал, и если вернулся живым – будь счастлив. Но это было до того, как пришел майор Леонов. Воевать научил, выживать научил, а теперь вот и награды пошли.
Как уже говорил, часто взводами командуют сержанты и даже рядовые. Да и ротные – зачастую тоже сержанты: много офицеров выбила война в первый год. Сейчас четвертый пошел, а беда та же самая. Зато есть еще майоры Леоновы, которые «выращивают» командиров из вчерашних работяг и даже сидельцев, из своих солдат. Критерий один: умение воевать и внутренняя дисциплина. Плевать на цвет глаз, смуглая у тебя кожа или белая, волосы черные или русые, какому Богу ты молишься. Главное, как ты освоил науку воевать и не просто воевать, а побеждать, сберегая людей. Сберечь и победить!
Смотрел на них, слушал, записывал и понимал, что семья это. Что это то самое братство, рождённое войною. Что они друг за друга глотку порвут. Что вернутся домой, а там всё иное: отношения иные, взгляды иные, ценности иные… Нет, не сломаются, потому как они штурмовики отряда «Шторм-177» полка морской пехоты. «Чёрные береты», страх и ужас для врага…
Они совсем другие. Это другой мир, другой уровень сознания, потому что они видели и пережили такое, чего не знают на гражданке. И дай бог, чтобы не узнали.
И ещё раз о командире штурмов – майоре Дмитрии Леонове. Весёлый, добродушный, прямой, а ещё жесткий и требовательный – командир, выпестованный войной.
За годы службы истоптал он немало троп, износил немало берц – и Кавказ, и Сирия, и Украина. Морская пехота – и горы и ущелья Кавказа что-то не очень вяжутся. Ещё меньше «стыкуются» пустыни Сирии. Песчаный океан мало чем напоминает Каспий, но для морпехов что берег морской и пустынный, что песчаные барханы – всё едино, была бы задача поставлена, а уж они решат её.
С Украиной вроде как выровнялось, и солёный бриз с Чёрного моря приносил вечерами запах йода, но вот теперь судьба забросила в леса, болота да поля курские, привычные для других родов войск. А вот без морпехов не обошлись!
С двадцать четвёртого февраля двадцать второго года – на Украине сначала командиром роты морской пехоты, потом начштаба батальона, теперь вот командир отряда штурмовиков. Штурмы – особая категория бойцов и особая психология. Рэмбо отдыхает и вообще детский сад по сравнению с каждым штурмом. Ну какой ещё голливудский герой способен подняться в рост и пройти полкилометра под огнём автоматов, пулеметов, миномётов? Какую внутреннюю силу и мотивацию надо иметь, чтобы просто поняться в атаку всем смертям назло?
Трижды раненный, удостоенный ордена Мужества, двух медалей «За Отвагу», медали «За заслуги перед Отечеством», ещё полдюжины медалей. Но дороже этих воинских знаков доблести вера солдат в своего командира. Какими глазами смотрели они на него, ловя каждое его слово!
Будь моя воля – как минимум одна Звезда, но украшала бы его грудь за великие ратные дела, самоотверженные и на грани самопожертвования. Хотя грудь у него широкая, так что еще не одна Звезда и полдюжины «Мужиков»[104] разместятся.
Не знаю, есть ли у него какая гражданская профессия, но вот профессией защитника Отечества он овладел в совершенстве.
Наверное, не случайно нарекли род его фамилией Леонов: знаменитая фамилия.
Был во время Великой Отечественной легендарный разведчик, командир отряда Виктор Леонов, дважды Герой Советского Союза. Тоже сумасшедший капитан. У них вообще много общего, а не только фамилия.
Был дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов, легендарный космонавт.
Был генерал-лейтенант Николай Леонов, человек «тихой и незаметной профессии», легендарный разведчик.
В строю Леоновых добавилось – Дмитрий Леонов, пока ещё майор, тоже разведчик, штурмовик, спецназовец. Морская пехота России может гордиться своим сыном.
Дмитрий Леонов харизматичен. Речь ясная и чёткая, а язык сочный и красочный. Слушать его интересно. А еще он пишет стихи и песни. Вот ведь как: командир отряда штурмов майор Леонов – поэт, прозаик, и на разных языках потолковать может. Смотрел на него и видел в нём знаменитого партизана и поэта Дениса Давыдова – так же отважен, дерзок и талантлив. И вообще спецназовец Русской Императорской армии, как и майор Леонов.
Кстати, поручик Лермонтов тоже из спецназа, так что считаем, что Дмитрий призван спецназом в литературу и в одном строю и с Давыдовым, и с Лермонтовым.
Это его штурма брали Гуево и Горнальский монастырь. Поскольку к славе он равнодушен, то на экране «ящика» мелькали другие. Наверное, позабавил его своей настырностью незнакомый дяденька, и он всё-таки снизошёл, согласившись встретиться.
О многом писать не стал – оставил на потом. Дай бог, встреча непоследняя. Обратная дорога показалась короче, хотя всё та же. И машина всё тот же «хантер». И водитель прежний – Алексей. Только «птички» размножились – жужжат, как рой пчелиный, да сгоревшей техники прибавилось. И ещё лужи от дождей распластались по дороге, и грунтовки расползлись, и трава мокрая и пониклая, и земелька сырая, для лежания не комфортная. Короче, сыро и грязно.
Поля распаханы и боронками пройдены, огороды ухоженные, межой расчерченные по квадратам да прямоугольникам, а по ним важно «председатель» прохаживается – аист. Совсем не боится на обочину выходить и с укоризной разглядывать проносящиеся машины. Ему покой нужен, а тут разъездились всякие…
Не успеваю снять – скорость бешеная, резкость не навести, а тише нельзя – враз в мишень превратимся. В точке «сброса» прощаемся. Замечательный мужик, этот Алексей. Малоразговорчив, да и понятно: всё еще боль потери не отпустила и саднит рана, кровоточит… У него сын год назад погиб, вот и пошел сначала в военкомат, а потом уже в штурмы. На место сына. И не только по зову крови, по зову мести:
– Не хочу, чтобы внукам доставалось доделывать то, что мы не успели, не смогли, не дали… Нам заканчивать надо, именно нам, а не нашим детям и внукам…
Один день. Всего один день в отряде «Шторм-177» полка морской пехоты. Элиты элит.
Машина уже скрылась за поворотом, а я всё стоял на дороге и смотрел туда, на запад, куда ушёл «хантер». Садилось солнце, звенел в вышине жаворонок, в саду возле храма заливались птахи, и сладковатый запах сирени стелился вдоль улицы. И словно не было войны…
Смотрел, думал, завидовал: мужики дело делают, а я… Вернусь, обязательно вернусь и поживу с ними хотя бы недельку, если командир, конечно, позволит. Буду писать о них, фотографировать, снимать видео и вживаться в эту настоящую жизнь без лжи, подлости и гордыни, где твоя цена определяется не словами, а поступками. Где стоящий за спиной не воткнет тебе нож между лопаток, но прикроет собою.
До встречи, Дин Ветербле, он же командир отчаянных, отважных, мужественных и настоящих мужчин майор Дмитрий Леонов. Будь аккуратен – тебе еще по Крещатику победный шаг печатать!