– Под Новосёловкой беда – «трёхсотых» вывезти не можем. Ты знаешь, комбат, порой шкурой своей ощущаю, как лесополки и земля буквально стонут от боли. Они уже не кричат – искричались все, и силы иссякли. Да и не кричали они вовсе – так, стоны душу полосовали. Это поначалу, когда пули да осколки рвали их, крик стелился над всей ЛБС, а потом он всё глуше и глуше, и уже лежат они там молча, ни звука не издают, потому как непременно прилетит на голос смертушка. Это уже земля стонет, захлёбывается в этом стоне.
Остро отточенный карандаш замполита скользит по измятому листу бумаги, вычерчивая что-то замысловатое, взгляд опущен, голос тускл и глух. Мастер он карандаши затачивать своим ножом. Не канцелярским для разрезания бумаги, своим, как бритва, заточенным, на ремне кожаном правленым.
– Да не сходи ты с ума, комиссар. Ничего мы сделать не можем: нет больше санроты, последнего фельдшера вчера в горловский госпиталь отправили. И эвакуировать больше тоже не на чем, на носилках много не вынесешь, да и носилок почти нет. – Комбат тоскливо смотрит в приоткрытую дверцу буржуйки, где беснуется огонь, пожирая сосновые полешки. – Да мне и эвакуационные команды создавать не из кого – от батальона половина осталась. Еще так неделю повоюем – и сами в штурмы пойдем.
Ему действительно тоскливо, потому что взятие Новосёловки никто не отменял, батальон уже располовинили, резервов нет и не было с самого начала операции, а тут еще беда с эвакуацией «трёхсотых». К тому же средина осени выдалась тоже серой и тоскливой с промозглостью и слякотностью, нудным дождём, непросыхающей обувью и одеждой. Тыловики, сволочи, так и не прислали сапог и дождевиков, а печки в поле не поставишь, чтобы хотя бы просушиться. Мрак.
– Как им объяснить, что некому и не на чем их вытащить оттуда? Как в глаза им смотреть буду? Что скажу их матерям, женам, детям?
– Да кончай ныть, без тебя тошно. Не увидишь ты их никогда – ты здесь, а они там. Да тебя завтра самого на ноль помножат.
Дверь распахнулась, и ввалился, шумно дыша, зам по тылу с позывным Шмель. Был он мал росточком и шустр, но жилист и терпелив и даже со спины на пацана не тянул. Во всяком случае, терпел все сыпавшиеся на него шишки и даже не огрызался.
– Не помешал? Всё планируете, на какую крышу флаг поставить? А меня сейчас эфпивишки гоняли, как зайца в поле.
– Не загнали?
– Да нет, увернулся.
– Жаль. – Комбат опять закурил.
– Что жаль? – Шмель уже снял мокрый и грязный левый берц, пристроил его около печурки и принялся стаскивать правый.
– Что тебя, дурака, дрон не догнал.
– Мрачный ты человек, комбат. Нет бы в ножки упасть и поклоны в благодарности бить, что я, такой хороший, привез десяток носилок и что через пяток минут прибудет из пятнадцатого отряда сам товарищ начальник медслужбы для эвакуации наших «трёхсотых».
– Ну, Шмель, ну и гад же ты! Что ж ты сразу не сказал?! Дай, я тебя обниму и расцелую!
– Ага, щас, ещё чего надумал! Увидит кто – враз голубизну пришьют! И это на глазах комиссара обнимашки да поцелуйчики устраивать! Совсем мозги набекрень.
Шмель стащил правый берц, напялил его на палку и прислонил к поленнице дров – пусть сушится, и потянулся с хрустом.
– Пожрать хоть дадите?
– А куда от тебя, проглота, деться? – Комбат нажал на тангенту рации. – Сочините там что-нибудь для нашего дорогого зам по тыла, а то он, болезный, изголодался совсем.
Комбата и со Шмелём связывали не только служебные отношения, но и дружба, родившаяся еще в ополчении в четырнадцатом. Шуточки-прибауточки, подколочки, смешки-смешочки – обычный стиль общения этих двух закадычных друзей.
Принесли ещё теплую кашу, галеты и кружку чая. С кашей Шмель расправился в одно касание, а вот чай уже пил мелкими глотками, постанывая от удовольствия и закатывая глаза.
– Ну, что там наши стратеги придумали? – Шмель отставил пустую чашку. – Обойти бы Новосёловку по флангам, так укры сами бы ушли. Задрала эта генеральская тупость.
– У тебя не спросили. Тоже мне Жуков. – Комбат выщелкнул из пачки сигарету, прикурил, затянулся. – Если по флангам работать начнём, так и война закончится. Там же наверху не дураки сидят, со знанием дела воюют. Им войну заканчивать незачем…
Дверь распахнулась, и на пороге вырос дежурный:
– Товарищ майор, прибыл фельдшер из пятнадцатой бригады. Просил доложить.
– Зови.
Игорь Александрович Придачин
Вошел крепкий парень в американской спецназовской форме: куртке без знаков различия, брюках со множеством накладных карманов, американских непромокаемых берцах. Дымчатые очки, размывающие жесткий и пытливый взгляд, резко очерченные скулы, жесткий рот, широкие плечи довершали внешний облик незнакомца.
– Разрешите? Начальник медсанчасти пятнадцатой бригады БАРС «Ермак» сержант Придачин.
«Суров мужик, знает себе цену», – с прищуром оценивающий взгляд комбата сканировал вошедшего. Он ему сразу глянулся, и улыбка тронула его плотно сжатые губы.
– Проходи, родной. Мы тебя, как чудо, ждем. Лесополки да опорники «трёхсотыми» завалены, а вытащить не можем: ни людей, ни машин, ни даже носилок. Выручай, брат.
– Помочь, конечно, можно, да только я один. Мне бы напарника.
– Нет у меня людей. Понимаешь? Нет! Тут Новосёлку требуют взять, а чем? Хоть яловая, но телись, мать твою!
– Я пойду. Меня возьмёшь? – Шмель по-птичьи скосил голову набок. – Со склада бригады выгреб всё, так что делать мне больше нечего. Записывай меня, комбат, в санитары. Тебя как зовут, сержант Придачин?
– Игорь.
– Ну вот что, Игорь, значит, судьба нас крепким узелком связала.
Новосёлка обуглилась. Лесополки тоже обуглились. Опорники вообще превратились в груду древесного угля. И среди этих обгоревших и обугленных кирпичей, шлака, дерева ещё теплилась жизнь: лежали штурмы с иссеченными осколками телами и ждали помощи. Или уже не ждали… А исполосованные болью души верили в спасение, в них теплилась надежда, и они ждали помощи.
В сумерках фельдшер Придачин и зам по тылу командира батальона капитан Шмель ушли на раздолбанной «буханке» к посёлку. Свистел в салоне ветер, врывающийся через насквозь прошитые осколками борта, исполнял какую-то разудалую и залихватскую песню. А впереди грохотало беспрерывно, аккомпанируя ветру, и в конвульсиях билась земля.
«Буханка» влетела на бешеной скорости в лесополку, сминая обгоревшие кусты и укрывшись под черными ветвями деревьев. Мгновенно выпрыгнувшие из неё Игорь и Шмель хватали за руки-ноги очередного «трёхсотого» – стонущего или орущего, тащили к машине и бросали на пол в распахнутую дверцу. Следующего, следующего, следующего… Не раскладывали, не укладывали ровненькими рядами, а швыряли сверху, сбоку, вдоль и поперек, лишь бы больше забрать и вывезти. И молчали мужики, корчась от разрывающей боли, стискивали зубы и сжимали их так, что крошились они, глуша стоны и крики, понимая, что вот эти двое – их ангелы-спасители, посланные свыше.
Утром и вечером, днём и ночью носилась «буханка» по лесополкам и взятым опорникам, врываясь в развалины домов, сараев, гаражей или дворы, где еще сохранились крыши или навесы, а то и просто замирая на дороге, в поле или на улице, чтобы забрать «трёхсотых».
Еще один «трехсотый»…
Игорь давно потерял счёт вынесенных-вывезенных им раненых. Потерял счет дням и ночам. Шёл, ехал, брал и нёс «трёхсотого» на руках, тащил на себе или волоком к машине, грузил, вталкивал себя на водительское место и нажимал на педаль газа. И ехал он, ехал, ехал, уворачиваясь от взрывов снарядов и мин и лавируя между воронками.
Взрывной волной от разорвавшейся сзади мины Шмеля, словно пушинку, подняло в воздух, перевернуло и швырнула на землю. Осколки и кирпичное крошево накрыли его. Сознание мутилось, тошнота подкатывала и перехватывала дыхание, огромная черная воронка закручивала и засасывала его, и он провалился в какую-то тёмную и вязкую массу.
Очнулся, когда его нёс на руках Игорь. Боль дико разламывала виски и затылок, но он через силу, прерывисто дыша, пошутил:
– Раньше я женщин на руках носил, а теперь самого несут. Хорошо, хоть не бабы. Ты уж, товарищ Игорь, нежнее неси да к груди прижми, не стесняйся…
Ни нести, ни прижимать к груди, ни даже слово произнести сил у Игоря уже не оставалось, но он упрямо шёл, пошатываясь и прижимая Шмеля к груди. А ноги заплетались, цепляясь одна за другую, и подступали одновременно страх, что не дойдёт, и злость на то, что силы оставят прежде, чем доплетётся до распахнутой дверцы машины.
Его самого мутило и швыряло из стороны в сторону, словно пьяного: контузило крепко той же самой взрывной волной, только оклемался чуток раньше.
Дошёл. У Шмеля были перебиты ноги ниже колена, и он втиснул его в кабину, ножом отсёк одна за другой четыре ветки и поочерёдно примотал их к левой и правой ногам и бережно усадил его на пассажирское сиденье.
Держась за машину, перешел к дверце водителя, забрался в кабину, перевёл дух и завел двигатель.
Опять началась гонка на перегонки со смертью. Сколько за эти несколько суток он состязался с нею? Десять, двадцать, сто раз? Не думал даже, а тут что-то навалилось, захлестнуло, вцепилось и не отпускает. Не к добру это, ой, не к добру, плохая примета. При чем здесь примета? Э-э-э, Игорь Александрович, да ты совсем сдал, парень, раз в приметы начинаешь верить.
– Эх, мужики, ну, что вы наделали? Ну, кто вам разрешил в себя железо собирать? Металлисты грёбаные… – уже на базе корил комбат. – Ну, Шмель ладно, он с детства на голову тронутый, но ты же, Игорёк, два высших образования имеешь. Уважаемый человек, а туда же. Я же запретил вам соваться на передок. Давай тебя еще потеряем, и что, на всех штурмов пусть комиссар сразу похоронки пишет?
– Да я ничего, меня только по голове шандарахнуло, а вот Шмеля жаль: обе ноги переломало. Такого напарника больше не будет… Ты давай, капитан, поправляйся, а то как я без тебя воевать-то буду? – Игорь заботливо подкладывает под голову зам по тылу бушлат.
Санитары подхватили носилки и почти бегом понесли Шмеля к «скорой помощи». Еще мгновение – и завихрилась поземка за «газелью», заметая следы.
Почти месяц Игорь Придачин мотался по ЛБС. Руль вырывали из рук ямы да ухабы, частоколом вставали то справа, то слева, то у самой лесополки взрывы взметнувшейся земли, оседавшей медленно, когда он уже успевал выскочить из зоны поражения осколками, а сзади шлейфом пластался грязно-сизый дым.
Озябший октябрь ронял листву с успевших продрогнуть деревьев, а начальника медицинского пункта отряда БАРС «Ермак» фельдшера сержанта Придачина и не думали возвращать к прежнему месту службы. «Буханка» давно дышала на ладан, но Игорь между бросками за «трёхсотыми» что-то латал в ней, что-то ремонтировал, что-то менял и «реанимировал» её раз за разом, хотя все давно ждали летального исхода.
Тринадцатого ноября утро выдалось зябкое. Порывистый ветер всё норовил сорвать тент, под которым укрылась машина, а в степи гуляла позёмка.
– Доставите «трёхсотых» в Пантелеймоновку и обратно на базу. – Комбат закурил и, глядя в сторону, как-то сразу севшим голосом произнёс: – Вы там поаккуратнее. Висят, сволочи, света белого не видать. По пять штук на бойца, и гоняются, как псы дворовые.
Игорь выехал ещё по темноте, быстро забрал раненых, надеясь хотя бы в мглистых рассветных сумерках добраться до госпиталя, но не успел: светало довольно быстро. При подъезде к Красногоровке и без того орущие детекторы вдруг взвыли, заглушая своей морзянкой все остальные звуки, предупреждая, что дрон где-то рядом и уже изготовился к атаке. Игорь крутил головой, просматривая справа налево и наоборот до самого горизонта, успевая пригнуться к приборной доске и взглядом сканировать низкое и мрачное небо.
И всё же беспилотник появился внезапно, вынырнув откуда-то сбоку, довернул на курс атаки и пошёл прямо в лоб.
Даже мысль не мелькнула выпрыгнуть: сам-то сможет, наверняка сможет, да только и Шмель, и лежащие вповалку в салоне «буханки» «трёхсотые» неминуемо перейдут в категорию «двухсотых».
Он резко нажал на тормоз и, схватив автомат, вывалился на дорогу. Привстав на одно колено, он пулю за пулей посылал в летящий дрон, моля, чтобы дрогнула рука оператора, чтобы беспилотник ошибся в траектории и ушел в сторону, взорвался перед машиной или позади неё. И Господь услышал: дрон взорвался в нескольких метрах, взрывной волной бросив сержанта на дорогу и изрешетив машину.
Два осколка разорвали ткань форменной куртки, в нагрудном кармане которой лежала миниатюрного формата Библия, ещё один остановила бронзовая иконка в наплечном кармашке, а четвёртый смял нательную иконку Божьей Матери.
Комбат нагнулся над Игорем, приобнял аккуратно, боясь причинить боль.
– Ну, ты и везунчик, парень! Шестнадцать осколков в тебя шло, четыре осколка иконки да Святое Писание остановили, остальные добрались, но не смертельно. Я распорядился наградной оформить…
«…начальник медицинского пункта – фельдшер пятнадцатого добровольческого отряда БАРС “Ермак” сержант Игорь Придачин, будучи приданным в оперативное подчинение для эвакуации раненых…».
Начальник штаба поднял голову и посмотрел на комбата:
– А когда он к нам прибыл?
– Четвёртого октября.
– Он что, у нас уже почти полтора месяца?
– Только бы у нас, а то и раненых из пятнадцатой, двадцать первой, тридцатой, сто четырнадцатой бригад и отряда «Шторм-Z» вытаскивал. Считай, половина второй гвардейской армии им спасена. Побольше бы таких… Пиши давай, не отвлекайся.
«…С 4 по 6 октября 2023 года Придачин И. А. эвакуировал 115 военнослужащих ВС РФ с н.п. Новосёловка–2, ДНР.
С 6 октября по 13 ноября 2023 года оказал квалифицированную первую медицинскую врачебную помощь более 500 раненым военнослужащим ВС РФ.
С 25 октября по 9 ноября 2023 года в районе “Террикона” и “Пентагона”, расположенного вблизи н.п. Авдеевка, ДНР, рискуя жизнью, под непрекращающимся артиллерийским огнём противника вытащил с линии боевого соприкосновения 114 раненых военнослужащим ВС РФ.
Раненым оказывал квалифицированную первую медицинскую врачебную помощь в медпункте в н.п. Красногоровка»[98].
– А написать, с какого он времени на СВО?
– Пиши, родимый, пиши. Что не нужно, в корпусе вычеркнут.
«…Придачин принимал участие в специальной военной операции с февраля 2022 г. … С 07 сентября 2023 года … на должности приданного в оперативное подчинение в/ч … 2 гвардейской общевойсковой армии, выполняющего боевые задачи в рамках специальной военной операции на территории Украины, ЛНР, ДНР.
За время прохождения военной службы сержант Придачин Игорь Александрович зарекомендовал себя с положительной стороны. Проявил себя как грамотный и мужественный доброволец, готовый в любой момент прийти на помощь своим товарищам.
Общевоинские уставы Вооруженных сил Российской Федерации знает и руководствуется ими в своей деятельности. Глубоко осознаёт долг воина, соблюдает правила воинской вежливости и дисциплины… Пользуется заслуженным авторитетом и уважением, как среди офицеров и прапорщиков, так среди солдат и сержантов.
В строевом отношении подтянут, всегда аккуратен. Физически развит хорошо. Постоянно держит свой внешний вид, вверенное оружие в образцовом состоянии. На критику командиров и товарищей реагирует адекватно, делая правильные выводы. В экстремальных ситуациях ориентируется быстро и правильно. Владеет навыками обращения с оружием СВД, ПМ, АК–74, АК–12, РПК, ПКМ и РПГ–7В.
13.11.2023 г. в 08:00 доброволец Придачин И. А., эвакуируя раненых в госпиталь н.п. Пантелеймоновка, ДНР в районе н.п. Красногоровка, ДНР, первым обнаружив барражирующий боеприпас типа FPV-дрона “Камикадзе” противника, рискуя жизнью, открыл автоматический огонь и попытался предотвратить его попадание в автомобиль с ранеными. В результате атаки дрона, произошёл взрыв, от которого Придачин И. А. получил МВТ, множественные осколочные ранения обеих рук, слепое осколочное ранение левого плеча, ЧМТ. Несмотря на множественные ранения (16 осколков), Придачин И. А., оказал первую доврачебную медицинскую помощь пострадавшим при атаке и был госпитализирован в госпиталь…
За храбрость и мужество, проявленные при выполнении боевых задач во время специальной военной операции на территории Украины, ЛНР, ДНР представлен к государственной награде орден Мужества.
По характеру выдержан, спокоен, целеустремлен. Морально устойчив. Идеологически выдержан. За время службы проявил себя, как хорошо обученный доброволец, умеющий в нужный момент правильно оценить обстановку и принять обдуманное решение, проявив при этом решимость и военную смекалку.
Вредных привычек и наклонностей не имеет, коммуникабелен.
Постоянно повышает свою боевую готовность и профессиональное мастерство, изучая при этом необходимую литературу…
Закончив писать, начштаба еще раз пробежал взглядом написанное, удовлетворенно хмыкнул и протянул представление комбату:
– А ведь парень действительно геройский. У него, оказывается, две «За Отвагу» он еще за Чечню получил и две за нынешнюю. Четыре! Понимаешь? Четыре «За Отвагу»! А ведь ни словом не обмолвился! Да, мужик настоящий.
В штабе майор из наградного отдела долго крутил представление, внимательно перечитывал, курил, потом протянул коллеге:
– Глянь-ка, что придумали. Какой-то сержант за две недели полбатальона с ЛБС вытащил. А еще полтысячи перевязал и зелёнкой смазал.
Эвакуация раненых после атаки ракетами «Хаймерс»
Тот взял наградной, внимательно прочитал и улыбнулся, возвращая:
– Там еще Бердычей нет и Каменки с Весёлой не хватает, где их бригада работала. Да и знаю его немного по рассказам командиров. И потом подумай сам: ну, зачем комбату лишнего писать чужаку, когда можно было бы по своим разбросать. Да и проверяется легко: сверка по госпиталям кем «трёхсотые» доставлены – и сразу всё ясно, как божий день.
– Слышь, а какой у него позывной?
– Не помню. А зачем тебе?
– Да так, на всякий случай. Я вот думаю, что за эти полтора месяца он, контуженный и раненый, для стольких мужиков ангелом-хранителем стал. Хотя нет, ангелом-спасателем. Или просто спасателем. Так и напишу: позывной – Спасатель.
Пройдет ещё полгода. Сержант Придачин вытащит с передка еще немало бойцов, сам будем контужен, но ордена своего так и не дождётся.
Куртку пришлось выбросить – решето сплошное, только пшено просеивать. Бронзовую нательную иконку носит по-прежнему и даже на той же самой тесёмке.
Миниатюрную Библию всё так же положил в нагрудный карман, но теперь частенько почитывает, как только минута свободная выдаётся.
В наплечном кармашке вновь покоится резная на металле иконка Благоверного Князя Игоря Черниговского, его небесного покровителя.
Осколки хирурги вытащили не все – с полдюжины оставили: носи, мол, солдат, крепче будешь. Характер у тебя стальной, так что в довесок к нему и осколки в теле, как броня.