В две тысячи четырнадцатом Владимир Павлович Медведев, бывший старший прапорщик советского ВДВ, носил позывной «Медведь» и командовал ротой. Сначала была крохотная группа земляков-краснодонцев, раздобывших оружие через донских казаков и вставших на защиту родной земли от карателей. Пафосно? Да нет, они так и несли себя гордо и по-русски бунтарски, полагая, что в Киеве к власти пришли нацисты и направили карателей на Донбасс для приведения в повиновение непокорных. Потом «выросли» до взвода, а уже к лету в подчинении у Медведя была целая рота.
Был он по-мужицки крепок, сметлив и разговорчив, что нисколько не позволяло кому-либо считать его не в меру болтливым. Да нет, это была своеобразная «метода тестирования на вшивость», как пояснил Дэн. А Дэн знал, что говорил: вместе нахлебались фронтовой каши досыта.
Воевал Медведь отчаянно, напоказ, порой бравировал отвагой и ловил кураж, особенно когда выскакивал на кряж и мчался на своей раздолбанной «Ниве» вдоль «нейтралки», поливая из пулемёта укроповские траншеи: левой рукой вцепится в руль, а правой жмёт на спуск выставленного в окно пулемёта. Ну и особый шик – сигарета в уголке рта. Это был вызов, презрение к украм, а заодно и к смерти. Её он на дух не принимал, полагая, что его-то никакая укроповская пуля или осколок не возьмут.
Позывной – Бурый
Однако машина недолго бороздила степные просторы: накрыли укры беглым миномётным огнём дерзкого командира роты, благо дверца была открыта, и Медведя вынесло взрывной волной из салона. Приземлился удачно, интуитивно сгруппировавшись в комок мышц и воли. Конечно, контузило знатно, и минут двадцать сидел на «пятой точке», стиснув ладонями голову и мотая головой, как лошадь, отмахиваясь от оводов. А в двух десятках шагов догорала его «Нива»…
Вот тогда и пересеклись наши фронтовые пути-дорожки на взбунтовавшейся Луганщине.
После минского замирения Россия брови насупила, решив, что народную вольницу, да к тому же вооруженную, заявившую о строительстве республики на принципах равенства, справедливости и национализации, надо приструнить, а на роток накинуть платок. Не на шутку испугалась столица: а ну как и впрямь поднимут волну протеста идеями социализма, которые вроде бы и похоронили, а они, оказывается, живы в памяти поколения. Ополченцев, не пожелавших остепениться, разоружили и пропустили через «подвал», вразумляя, что на власть даже косого взгляда бросать нельзя, а тем более браться за оружие. Непорядок так супротив власти – какая-никакая, но от Бога!
Медведь пошёл по разряду непокорных, потому вместе с вверенными ему бойцами загребли «соратники» новой власти и отправили «на подвал». Времена были тёмные и муторные, и сам чёрт ногу сломит, кто свой, а кто чужой. Вроде все под одним флагом и одними чаяниями, а только одни стали истово «мочить» других. Причем в «одних» оказались и вчерашние уголовники, и вчерашние силовики-эсбэушники, прокурорские, судейские, милицейские и новая власть, которая вроде бы и против Киева, а на деле вроде бы и нет. И гнобили они тех, кто не только поднял свой голос против власти киевской, но еще размечтался о прежней жизни, советской, и экономики социалистической. Бунтари они и есть бунтари, поэтому во все времена и власть любая всегда стремилась их к ногтю прижать. Ну а главные смутьяны вроде Беднова, Ищенко, Мозгового и прочие носители крамолы, не внявшие увещеваниям и поверившие в справедливость, подлежали банальной стерилизации.
И за всем этим чувствовалась железная рука Москвы.
Задумался Медведь, не принял правила, установленные новой властью, но перечить не стал и, отсидев и пройдя прави́ло, вернулся к родному порогу, покряхтел-поохал, зализал раны и взялся с привычным усердием за обустройство хозяйства.
По весне завёл живность – бычков, коров, свиней и птицу, молоко, творог да мясо раздавал по интернатам и госпиталям, делился с однополчанами, особенно искалеченными и к труду уже неспособными. И всё бы хорошо, но одолела кого-то тоска-печаль о его благополучии. Тёмной ночкой полыхнули все его стога, обрекая скотину на бескормицу, и слизал огонь, как кот сметану, весь его будущий достаток.
Дознались бывшие ополченцы, чьих рук это дело, крута была бы их расправа, да только Медведь порешил:
– Не трогать его, мужики! Зависть уже сожрала этого опечалившегося изнутри, выжгла душу, разум замутила, а за зло совершенное Господь с него спросит. Ненависть да зависть и так морем разлились, пора осушать его, а не плодить.
Не согласились с ним его бывшие бойцы да казаки, но перечить не стали: слово его для них по-прежнему было законом.
Сейчас он Бурый. Почему не белый? Да всё потому, что в местах здешних медведи белые только в зоопарке. Правда, и бурых уж лет триста нет и в помине – проредил человек природу-матушку знатно. Недаром говорят, что человек – самое зловредное существо на земле. Медведь отшучивается: вот как двинет война в Заполярье, то тогда Белым станет.
После гибели сына ушёл на СВО. Сначала могилку ему обустроил, оградку сварил, цветочки посадил, а уж потом в военкомат пришёл.
Позавчера отвезли ему гуманитарку. Благодарил за детектор. Глаза блестят, говорлив и возбуждён, и лишь потом узнали причину: от свалившегося счастья весел. Хотела смертушка его с собою забрать, а он не дался, давай барахтаться, как та лягушка, что сметану в маслице сбила и выкарабкалась на свет божий. Сам ни словом не обмолвился, зато другие рассказали.
Два «урала» шли торопливо на предельной скорости – здесь правила дорожного движения не в цене. А день-то какой! Ну просто в радость, солнышко ласкает, словно мамина ладошка, пчела в облёт пошла, то ли жаворонок, то ли ещё какая пичуга облака таранит и поёт, поёт, поёт…
Дроны ждали в засаде. Есть такая новая «придумка» у вэсэушников: перевалят беспилотники передовую и затихарятся в ближнем тылу где-нибудь на опушке лесочка или у посадки в ожидании подходящей цели. Как только появится что стоящее, так сразу активизируются и устремляются в атаку. Высоко не поднимаются – по-над землёй пластаются и норовят под днище поднырнуть или в борт ударить.
– И не новая вовсе тактика, – ворчит Старшина, выслушав мой рассказ о случившемся с Бурым. – Помнишь, как в прошлом году под Попасной нас тоже пасли? Хотя здесь, может быть, и новая…
«Уралы» неслись к своей смерти, затаившейся на краю поля. Два дрона – две выбранные в жертвы машины. На дороге были и другие, но вот висевший в заоблачной выси беспилотник-разведчик выбрал почему-то именно два этих «урала» и направил на них «ждунов». Может быть, потому, что они были со снарядами для артдивизиона и шли тяжело, с надрывом.
Оба ударили в левые передние колёса с интервалом в минуту. Первая машина загорелась, водителя и сопровождающего контузило, но они не бросились искать укрытие. Старлей вывалился из кабины на обочину и тут же заорал в рацию:
– Бурый, б…ть, срочно нужна помощь! Атакованы дроном! Горим!
Машину потащило влево в кювет, но сержант еле удержал руль, что есть силы давя на педаль тормоза. Выскочив, он мгновенно сбросил бушлат и принялся им сбивать пламя. Сунув рацию в нагрудный карман, старлей сорвал с себя бушлат и бросился на помощь. Они отдавали себе отчет: если рванут в кузове снаряды, то половину округи разнесёт в щепки.
Водитель второй машины услышал жужжание и, увидев взрыв впереди идущего «урала» и катящееся по дороге оторванное колесо, заметив теперь на него заходящий слева FPV-дрон, низко, будто стригущий полевые цветы, резко нажал на тормоз. Дверцы кабины распахнулись одновременно, и из кабины ещё не остановившейся машины вывались водитель и старлей и бросились к старой ферме.
«Эфпивишка» ударила под бампер слева, оторвав его и вывернув колесо. Пламя нырнуло под капот, что-то там зажгло, и уже второй взрыв, гораздо меньшей силы, оторвал капот и зашвырнул его в посадку. Огонь лизнул лобовое стекло, нырнул через распахнутые дверцы в кабину, и из неё повалил чёрный дым.
А выскочившие из занимающейся пламенем первой машины водитель и сопровождающий бушлатами сбивали огонь, не давая ему начать пожирать тент кузова, руками срывали горящие куски, отбрасывая их в сторону и топча берцами. И руки их уже пузырились волдырями, но они словно не замечали этого.
Бурый успел оторваться на полкилометра, когда заорала рация, прося помощи. Еще хрипел динамик, как он уже крикнул водителю:
– Гони, мать твою!.. Гони!!!
Через минуту он уже был на месте. Машины горели: на первой водитель и старлей сбивали пламя, вторая только занималась, но её не тушили.
– Е…ашь ко второй машине! – крикнул он водителю, а сам, облокотившись на капот, стал короткими очередями бить навстречу заходящему в атаку беспилотнику.
Старший прапорщик советских воздушно-десантных войск Бурый политесам не обучен, но в изъяснению понятному и доходчивому даст фору любому, поэтому сержант крутнулся буквально на каблуке и через секунду уже тушил огонь на тенте второго «урала».
Попасть в беспилотник из автомата шансов практически нет, даже если ты олимпийский чемпион. Это всё равно, что из пушки по воробьям: шуму много, а толку мало. Останавливались машины, и из них выскакивали солдаты и офицеры: кто открывал огонь, кто помогал тушить «уралы». А ведь знали, что они под завязку загружены снарядами и если рванет, то встретятся на небесах.
Старший прапорщик Владимир Павлович Медведев
Через несколько минут скоротечная схватка закончилась. Дымились машины – огонь удалось сбить, лежали на поле и на дороге сбитые беспилотники, сидел прямо на асфальте Бурый, расставив ноги, вытирал лицо и курил сигарету, затягиваясь коротко и глубоко. Со стороны фермы возвращались водитель второй машины и сопровождавший груз капитан. Сзади них, след в след, шли, спотыкаясь, оглядываясь по сторонам и дырявя взглядом небо, два подполковника с брошенной ими легковушки.
– Господа офицера́, прошу до кабриолета. – Бурый таял в улыбке и разводил широко руками. – Все препятствия устранены, дорога свободна.
Если бы Бурый покрыл бы их матом, было бы понятно. Но вот это скоморошье «господа офицера́» словно отхлестало по щекам. Подполковники молча втиснулись в легковушку и рванули с места в карьер.
Засовывая пустой магазин в «разгрузку», сержант, водитель первого «урала», сказал, ни к кому не обращаясь:
– Вот, поди ж ты, какие сюрпризы жизнь подсовывает. Прапорщик Бурый, занудный служака, возможно, жулик, как все прапорщики. Бывший ополченец и казак. Мог сделать вид, что не понял, когда вызывали подмогу, или вовсе временно оглох. Так нет же, вернулся, организовал отражение атаки дронов, лично завалил один беспилотник. Орал на всех и крыл их матом, невзирая на звания и должности, изгоняя из них страх. И все духом воспряли. А те, со второй машины, сбежали. И два совсем больших начальника. А ведь даже не пытались сопротивляться. И эти люди презирают казаков и считают себя правильными офицерами, а на деле просто пид…сы!
А Бурый никого не осуждал. Он вообще никого и никогда не осуждает: каждый по силам груз тащит, так что ж винить-то слабого?
В минуты затишья