Мы расположились на террасе придорожной кафешки. Так себе заведеньице, что-то среднее между деревенской корчмой и испанской таверной с давно угасшими функциями питейного заведения и постоялого двора. Хотя нет, скорее между салуном Дикого Запада по количеству вооруженного люда и русским трактиром на Сибирском тракте. Главное отличие – отсутствие горячительного. Даже на пиво наложили табу, что уж говорить о том, что покрепче: фронт рядышком, так что сухой закон блюдут строго. Ну а полдюжины заштатных номеров в мансарде пустовали ввиду отсутствия спроса.
Для октября день выдался на редкость тёплым, как бывает поздним бабьим летом: на солнце – Африка, а в тенёчке – и свитерок впору. Или плед на плечи. Кофе горчило – дрянной порошок, одно название, но разве в этой глуши найдёшь кофе в зёрнах, да ещё настоящего бариста, который приготовит его в турочке да на песочке? Хорошо, хоть растворимый нашёлся…
– Я никого не предал. Мы никого не предали. Это нас предали. Это нас оставили умирать. А мы возьми и выживи. Так что, мы в этом виноваты? Мы виноваты в том, что выжили?
Пётр сверлит взглядом, словно пытается проникнуть в самую душу, голос на срыве, пальцы побелели, сжимая виски. Кипит у него сейчас всё внутри, бунтует, опоры ищет, а я молчу.
Пётр – это камень, а он и есть камень: характером твёрд, жизнь через такие жернова крутанула, что не каждому под силу. Так что давай, парень, выворачивай нутро, жалеть всё равно не буду. Мы тебя давно уже оценили: настоящий ты, штучный, таких немного, так ведь и золото в граммах на тонну меряется.
Его контузило там, на МАППе: снаряд рванул за стеной, обрушив её на Петра. Откопали, но по голове так шандарахнуло, что целый день тошнило и голова кругом. Два месяца прошло, а он тискает виски до сих пор: боль то и дело возвращалась в минуты волнения.
– Болит?
– Ага. Особенно на погоду.
– Это на всю оставшуюся. Меня порой так скручивает, что небо с овчинку, а уж дюжина лет миновала.
Позвал буфетчицу, она же официант в одном лице, какую-то скучно-пресную и равнодушно-вялую с ярко накрашенными губами и приклеенными ресницами:
– Пожалуйста, кофе средний абхазский и ещё чайничек зелёного с имбирём и мёдом.
Она по-коровьи тупо-равнодушно посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала или просто поленилась и отправилась за стойку. Средний абхазский – это для неё терра инкогнито, это из области фантастики, но для буфетчицы ничего неизведанного априори не существовало, и она насыпала две ложки кофе в чашку, бросила туда же пару кусочков сахара и плеснула кипятка – угадала! В другую чашку опустила пакетик чая с бергамотом: что имбирь, что бергамот – какая разница? Вместо мёда поставила сахарницу, но без ложки.
Пока буфетчица-официантка готовила зелье, я достал сигареты, выщелкнул одну, закурил. Пётр потянулся к пачке, но я банально-назидательно остановил:
– Тебе пока нельзя. Никотин вреден, его капля лошадь убивает, а тебе вообще микрона хватит. – И пояснил с улыбкой: – Никотин сосуды сужает, а отсюда головная боль непроходящая. Не надо, старик, ещё накуришься. Ты давай рассказывай, пока никого нет.
– Да что рассказывать? Когда нас после обмена привезли с границы, то сначала в госпиталь, а потом уже на правёж. Вызывают по одному в кабинет, за столом генерал столичный, смотрит люто и словно на кресте распинает своими вопросами с предрешенными ответами, вколачивая их в сознание калёными гвоздями:
– Вы не имели права сдаваться. Вы опозорили святое имя называться пограничниками. Вы обязаны были умереть, но не сдаваться. Застрелиться, взорвать себя, в рукопашную идти, но не сдаваться. Не было у вас такого права.
А мне до слёз обидно: за что он нас так? За то, что выжили? А почему мы должны были умереть? Кому польза от нашей смерти? Понимаешь, Саныч, погибшие ребята до сих пор по графе «пропавшие без вести» проходят. Мы видели, как их прошивали пули, как рвали осколки, как размазывали по стенам взрывы, а нам смотрят в глаза и гоняют заезженную пластинку: пропали без вести. Это мы-то, выжившие, оказывается, и не свидетели вовсе… Это нам верить нельзя…
– Да что ты комплексуешь? Этот хлыщ был с вами на переходе? Он выживал под взрывами? Его размазывало по стене? Глушило? Нет у него права судить вас. Вы держались до последнего патрона, вынесли плен, не сломались.
Конечно, излишне пафосно звучит, не ко времени и не к месту, но я намеренно так сказал. У него душа раной открытой кровоточит, а слова мои словно пластырь.
– Сутки спустя с нами уже другой генерал говорил. По-человечески и участливо. Мы почти все ранеными в плен попали, так он не спрашивал куда и когда ранили, а жалеючи так: «Болит?» Проверки, полиграф, следствие – нормальное, объективное, кропотливое, без оскорбления, госпиталь, теперь вот отпуск…
Два часа пролетели в одно касание. Уже прощаясь, Пётр, заглядывая в глаза, с надеждой выдохнул:
– Мы же не предатели, Саныч? Ну, скажи: не предатели мы?
– Дурачок, ну, конечно же, нет. Я бы тоже так поступил. И Старшина, и Бурый, и все наши. Вам Господь дал шанс выжить и отомстить. Не переживай. Всё будет хорошо.
Он не слабый – он сильный и не в утешении нуждался он, а в том, чтобы верили ему. Это не утешение – это укрепление веры в правоте сделанного. Ему же ведь ещё воевать, а плен ломает. Один раз выжил, может быть, случайно выжил, может быть, сцепив зубы, выжил, а во второй уже захочется опять выжить, но уже любой ценой. И вот этого «любой ценой» быть не должно. Это уже другое. Это уже из категории сущего и должного.
– Ты, мил-человек, делай, что должно, и будь, что будет. Не я сказал – Марк Аврелий говорил. Великий человек был, хоть и император. Научили его стоики, философы такие были, творить больше нравственных поступков. Даже в мелочах. Ты в храм иди. Найди батюшку, которому поверишь, исповедуйся ему – может, и легче станет. Может, и уйдут сомнения, а так будет тебя бросать от одного берега к другому, и мысли спеленают и зажмут в тиски так, что не вырваться. Тут крепость духа нужна, а она только в вере.
Всю вторую половину лета приграничье жило в тревоге: изо дня в день ждали нашествия, потому как Киев неспроста подтягивал к границе технику и арту, неспроста плотно заселили окрестные села, хутора, леса, посадки вдоль дорог бригады и батальоны ВСУ, теробороны и отряды ГУР. Неспроста диверсионно-разведывательные группы врага с завидной регулярностью щупали границу на прочность. Или на «дырявость».
Остро ощущали дыхание опасности пограничники первой, и единственной, линии обороны границы и тревожили суджанскую комендатуру звонками да донесениями. Та теребила областное управление, но там упорно твердили: «не паниковать, всё под контролем». А ВСУ с той стороны границы дерзили, откровенно насмехаясь и гоня к переходу танки, самоходки и бэтээры.
Впрочем, не только на Суджанском направлении накапливал враг силы прорыва, но и вообще от Белгорода до Брянска.
Граница не была оборудована ни КСП, ни «колючкой», необходимость в которых напрочь отпала с началом войны, ни сплошной линией противотанковых рвов и «пирамидок», а тем более минными полями и техническими средствами. Да и сил для её прикрытия у пограничников не было, поэтому поставили кое-где опорники да обложились «сигналками»[74]. К тому же изменилась концепция охраны границы, ликвидировали погранвойска, а саму элиту превратили в банальных контролёров. Могли бы и бабушек из ВОХРа поставить на погранпереходах.
И армия, и контора – при всех их рутинности и косности вещи крайне хрупкие и малейшее неловкое движение может разбить на мелкие осколки уже отлаженную систему. Так и случилось, когда ликвидировали погранвойска: отрапортовали о минимизации и экономической целесообразности, но не подумали, что границу просто превратили в решето. А ведь в пользу кого-то или чего-то было принято такое решение. Ну, да это было уже в прошлом, а пока границу держали только малочисленные и фактически безоружные пограничники.
Переброшенные из глубины округа «силы прикрытия» растянули жиденькой цепочкой вдоль границы, а потом и вовсе к августу почти полностью убрали «на зимние квартиры». Здесь, «на земле», понимали, что Киев со дня на день двинет свои войска, но не понимали, для чего врагу создают фактически беспрепятственный проход. Это все равно что домушнику открывать двери.
Вэсэушники уже второго августа вели беспокоящий огонь, веером разбрасывая мины, особенно досаждали коварными польскими: выхода почти не слышно, в полёте беззвучны, да и взрыв непримечателен, зато если уж ложились, то густо, щедро засыпая осколками. Роились беспилотники, FPV-дронами уничтожали ту немногочисленную технику, что еще оставалась у «зеленых фуражек».
Четвёртого августа, с утра, заметно активизировались беспилотники, иногда спускаясь до бреющего, словно стригли макушки лесопосадок, весь день безнаказанно бороздя окрестности погранперехода и проходя до самой Суджи и дальше.
На вечерней зорьке, когда тени вытягивались длиннющими языками, появились четверо из пограничного спецназа. Зашли они со стороны Олешни, молчаливые, с острым взглядом, всем видом показывая, что не расположены к общению. Даже не пришли, а просочились бестелесными тенями и неслышно материализовались около щитового блока, отстоящего отдельно. Были они в непривычном камуфляже белорусского спецназа, в прочных и лёгких кроссовках с высокой шнуровкой и голенищем, облегающим голень. Вот уже третий месяц они бесшумно приведениями заскальзывали на ту сторону, так же бесшумно возвращались обратно, приходили в заранее условленное место, где в урочный час появлялась неприметная машина и забирала их.
– Вот черти из табакерки. На ночь встретить вас – весь день заикаться будешь, – проворчал с нотками гордости и затаённой зависти Пётр.
Уже полгода он оббивал пороги высоких кабинетов с просьбой перевести его в пограничный спецназ, но всё напрасно: начальство решило, что он нужнее на переходе. Даже не объясняя, чем и почему нужнее. Единственное, что добился, так это дополнительной головной боли встречать и провожать пограничную разведку.
Пришедшие были примерно одного возраста – едва за тридцать, одного роста – среднего или немногим выше, поджарые, внешне неброские и даже чем-то похожие друг на друга – и Рысь, и Жора, и старший группы Кобра И лишь Балу выделялся ростом и таящейся недюжинной силой в развороте плеч, в широченной спине, в квадратной голове с низко посаженными глазами и пудовых кулачищах.
– Поднимешь в двадцать три ноль-ноль, – негромко бросил Кобра, тиская руку Петра. – В левом вагончике никого? Тогда в нём и расположимся.
– Замётано. Когда к себе заберёшь? – без особой надежды спросил Пётр.
– Наверное, дальше вообще без нас будете. Чует моё сердце – со дня на день начнётся. Там тоже понимают. – Кобра поднял взгляд в вечернее небо. – Так что тебя сейчас не отпустят. Ну, да ладно: вернусь – поговорим. Проход подготовил?
– Да, вот здесь. – Он открыл планшет и пальцем ткнул в карту. – Место голое, одна радость, что там не ждут. У нас там сигналки стоят, а что у них – не знаю. Скорее всего, так вообще ничего нет. Они знают, что у нас приказ к ним не соваться, вот и барствуют. Я буду ждать вас в Олешне на выходе.
Когда Пётр минута в минуту тихонько постучал в дверь вагончика, то там уже никого не было: Кобра ещё час назад увёл свою группу. Ночь выдалась не воровская, а светлая, подсвеченная ломтиком луны и россыпью звезд. Не их это была ночь – дождичек бы сейчас да ветер, чтобы все звуки глушил, но что поделаешь: приказ есть приказ. Начальству нужна была галочка в отчёте: график был составлен на месяц вперёд и подлежал неукоснительному выполнению. Конечно, информацию бы свежую, с пылу с жару, а ещё лучше «языка», но в приказе на разведпоиск задача взять «языка» не стояла, да и не могла быть. В управлении только и твердили: не провоцировать, в направлении границы не стрелять, по беспилотникам огня не открывать.
Прикомандированный офицер ГРУ догнал Кобру уже во дворе и попросил:
– Слушай, капитан, возьми «языка». Христом Богом прошу. Чует сердце: вот-вот полезут, а эти… – Он кивнул вверх. – И слушать не хотят. Им всё Масленица.
Границу группа Кобры перешла тихо и незаметно. Между Новеньким и Басовкой вброд перебрались через речушку, вдоль посадки прошли в сторону Юнаковки, но к селу подходить не стали: собаки наверняка затянут такую волынку, что и мёртвого поднимут, не то что часовых. Хотя укры с проблемой ночной охраны не заморачивались.
Дворняги в сёлах умные и опасливые, зря шум не поднимают, потому как на неурочное «гав!» может и пуля прилететь, так что вдоль околицы села прошмыгнули тихо.
Бронетехнику укры не прятали в гаражи, сараи да под навесы: загнали в посадки вдоль дороги на полпути между Юнаковкой и переходом; экипажи спали тут же, не озаботившись охранением.
– Б…ть, даже кайфа никакого: бери, как слепых кутят, и топи, – ворчал капитан, плотоядно высматривая подходящего «языка» среди спящих.
Храпевшего на моторном отсеке сержанта они взяли по классике: сначала легонько толкнули, чтобы не вскрикнул, и тут же оглушили ударом в темя. Обмотав рот скотчем, Балу кулем взвалил его на плечо и понёс в лесочек по ту сторону дороги, словно вязанку хвороста.
Сержанта привели в чувство, в полголоса объяснив мрачные перспективы дёргаться, брыкаться, издавать звуки и вообще выказывать нежелание телепортироваться из незалэжной к клятым москалям. Он огорчился, но разум возобладал и вэсэушник бодро сообщил всё, что знал. Начал с привычного, что его мобилизовали, что он повар, но после затрещины Балу наступило прояснение, что «пурга» про повара не прокатит, потому как повара на решётках танковых двигателей не спят. И мозоля на правом указательном пальце от курка автомата у них тоже нет. И что эти мужики могут разговорить любого, а потом тихо и без шума прервать жизненный путь.
Сержант оказался красноречив на редкость, рассказав, что он из 22-й механизированной бригады, что на утро намечено наступление, что на взятие МАПП отведен час, а к вечеру должны полностью зачистить Суджу.
Они вернулись ещё до рассвета. В Олешне их ждал Пётр и изрядно потрёпанный уазик.
– Завтра начнут. – Кобра взахлёб пил газировку из поданной полторашки и скупо цедил слова между глотками. – Пленный подтвердил. МАПП будут сносить артой, а потом уже пойдут на зачистку. Атаку начнут по флангам через Куриловку и Алешню, ну и, вестимо, с хохляцкого перехода.
«Языка» засунули в машину, уложив на пол между передними и задними сиденьями, сзади разместились Балу, Жора и Рысь, положив ноги на скорчившегося пленного.
– Держитесь. – Кобра заглянул в глаза Петру. – Думаю, что смогу убедить хотя бы на дорогах выставить противотанковые заслоны и прикрыть вас. Советую: будет совсем туго – уходите, нам геройствовать не с руки, нас ещё Киев да Одесса ждут.
Машина, по-кошачьи урча, плавно тронулась и скрылась за поворотом. На востоке бледно-малиновым прорезалась полоска горизонта и стала расползаться, подкрашивая облака. Кобра не очень-то верил в то, что палец о палец ударят для усиления границы.
Во-первых, войска накануне отвели не за тем, чтобы вновь возвращать их на прежние позиции. И решили это наверняка на самом высоком уровне. Да на создание артиллерийских заслонов требовалось время, а его уже не осталось.
Во-вторых, прохождение информации будет долгим: сначала дежурный офицер доложит в оперотдел, там потребуют подтверждения от воздушной разведки, но у тех беспилотники на вес золота, и никто поднимать их в воздух не решится, потому что в случае потери даже одного из них так нахлобучат, что мало не покажется. И начнётся вялое движение добытых разведкой сведений наверх, где на каждом «этаже» будет находиться сомневающийся и опасающийся лишний раз тревожить начальство.
В то время как вэсэушники уже начнут разносить в хлам наши опорники, позиции, места дислокации подразделений, сёла, посёлки и городки, сея панику, наверх пойдут доклады о провокациях и попытках прорыва диверсионно-разведывательных групп, которые уже частично уничтожены, а частично выдавлены с нашей территории.
Кобра прекрасно знал психологию этих людей, поэтому решил прежде рассказать всё московскому куратору из Главного управления разведки, а уж потом печалить знаниями своё конторское руководство.
Сутки спустя Кобра со своей крохотной группой пограничного спецназа оседлает дорогу между Горнальским монастырём[75] и Гуево и будет держать её, дав возможность уйти и насельникам монастыря, и сельчанам, и солдатам-срочникам из войск прикрытия границы, успевших расстрелять все патроны в первом же бою.
От горящего монастыря будут подниматься клубы чёрного дыма и тянуть гарью. Кобра, Жора, Балу и Рысь будут драться отчаянно и умело, даже с какой-то бравадой и куражом, потому что им было по барабану и количество врагов, и их вооружение. Они испытывали даже какой-то внутренний кураж из-за того, что наконец-то могут зубами вцепиться в горло врагу и рвать его, рвать, рвать. И никто из прежних ревнителей тишины и покоя не будет останавливать их.
За пару километров до южной окраины Гуево на опушке леса они примут свой последний бой. Из «мухи» Жора всадит в борт «брэдли» гранату, стреножив его, а Балу двумя «эргэдэшками»[76] прикончит высыпавшийся из бронемашины десант. Но уйти им не дадут: FPV-дроны один за другим ударили им под ноги. Бросившегося к ним Кобру срежут пулемётной очередью, и он, вытащив две «лимонки», разжал усики и вытянул чеку, после чего, не отпуская скобу, сложил руки на груди, засунув их под «разгрузку». Он лежал на спине, провожая взглядом плывущие облака, и улыбка растягивала его губы. Они сделали всё, что могли, и даже больше, на несколько часов остановив наступавших. Он видел бегущих к нему и слышал их крики: «Zywcem brać! Zywcem!»[77]. Один из подбежавших пнул его берцем вбок, второй склонился над ним, злорадно скалясь: «U-u-u! Psia krew!»[78], и вдруг увидел в его глазах свою смерть. Кобра отпустил скобы и злорадно улыбнулся.
Рысь ушёл, расстреляв все патроны и гранатами расчистив себе выход. Да его и не преследовали: поляки и укры заценили хватку разведчика и не сунулись следом, понимая гарантированную смерть. Через двое суток он выйдет к Большесолдатскому, а оттуда доберётся в Курск и доложит о гибели группы.
В управлении кадровики будут гадать, куда же их отнести: к пропавшим без вести, «двухсотым» или попавшим в плен? И оставят их в списках без вести пропавших: мало ли что наговорил Рысь? Свидетель в этом деле – вовсе не свидетель и веры ему нет. А вдруг попали в плен? Пусть не сами сдались, а взяли их ранеными, но всё же плен… И лишь офицер-грушник процедит сквозь зубы: «такие в плен не сдаются и даже мертвыми в него не попадают».
Ночью четвёртого, ближе к полуночи, украинская «баба яга»[79] сбросила мину на крохотный опорник погранцов: прикомандированный сапёр из «мобиков»[80] был убит, еще несколько солдат ранено. Пётр не был близко знаком с сапёром и даже не знал, как зовут его, но всё равно его смерть воспринял как гибель близкого человека. Всего один раз ползал с ним вдоль нейтралки, расставляя мины-сигналки, но поговорить не удалось.
Зло наказуемо: Пётр «завалил» беспилотник, выпустив в него половину магазина, хотя этого не должно было случиться. Во-первых, из автомата сбить беспилотник – удача редкая, больше дело случая, а во-вторых, сбить его ночью – это вообще из области фантастики.
– Не иначе сам Господь тебе помогал, – глубокомысленно изрек армейский капитан.
И погибшего сапёра, и «трёхсотых» удалось эвакуировать на Суджу еще до рассвета, засунув ему в карман куртки рапорт об обстоятельствах случившегося. А беспилотники продолжали обрабатывать сбросами «опорники» и даже сбросили мину около райбольницы, куда привезли раненых.
Весь следующий день все небо с утра и до вечера плотно принадлежало беспилотникам ВСУ: работали разведчики, выискивая цели, затем прилетали FPV и дроны со сбросами, контролируя малейшее движение на земле и разбивая машины.
Технические средства разведки ВСУ не зафиксировали резкого всплеска активности средств связи в российском приграничье. Значит, русские ни о чём не подозревают, резервы не перебрасывают и вообще всё спокойно. А русские здесь, в суджанском приграничье, всё видели и всё понимали, завалили управление своими докладами, сообщениями и рапортами о готовящемся наступлении, а им твердили в ответ: не паниковать, на провокации не поддаваться, никакого наступления не будет.
Утро было обычным и даже день обещал быть солнечным и теплее предыдущего. И, как обычно, на весь день зарядил «артиллерийский дождь»: били по площадям ствольная артиллерия, миномёты, танки выезжали на прямую наводку и безбоязненно отстреливали боекомплект.
Егоров щупал сопредельную сторону ПНБ-3[81], давно изученную до травинки. У подполковника уже вошло в привычку утро начинать с осмотра дороги, ведущей в Юнаковку, и прилегающих посадок и полей, ровных, как столешница.
– Разведка вернулась. Сказали, что фашисты завтра полезут. – Пётр коротко доложил Егорову всё, о чём поведал Кобра.
Подполковник выругался:
– Да сам вижу, что укры вот-вот двинут. Хорошо, если завтра, а то вообще могут с часу на час, а то и с минуты на минуту. Передай на опорники: готовность номер один. В случае угрозы окружения отходить на центральный терминал.
Он был уверен, что из управления подмоги не будет – обескровленное ещё в самом начале СВО, оно едва контролировало границу, и мангруппы[82], без того давно растащенные по МАППам[83] да комендатурам, тоже не придут на помощь. Да и вообще они только числились на бумаге, потому что ни людей, ни вооружения, ни техники для них не было. Сколько смогут продержаться? Час, три, пять? Три десятка погранцов и столько же приданных срочников едва ли могли выстоять пару часов интенсивного боя со своими «мухами»[84] и парой пулемётов. Ну, а если попрут «бронёй»[85], то и вовсе смахнут их, как крошки со стола.
– Недобитки фашистские. – Егоров вэсэушников и вообще киевскую власть иначе как фашистами не величал. – Была бы моя воля, так давно бы закончил всё во Львове.
Он достал сигареты, закурил, ещё раз осмотрел давно изученные до самой хилой травиночки окрестности. Вздохнул. Затянулся. Для обороны место гиблое: нерасчерченные противотанковыми рвами, окопами да блиндажами поля. Отсутствие минных заграждений. Даже если бы по всем правилам фортификации оборону сделали, так кого в траншеи да дзоты сажать? Ничему нас не учит история, снова сорок первый год и «линия Сталина» без минного заграждения, пулемётов, пушек и вообще без армии. А пограничники опять отданы на заклание. Да и совсем они другие, нынешние погранцы, ни по назначению, ни по вооружению. Давно уже они просто контролёры на проходной. Только и оставили им зелёные фуражки в память о том, что когда-то они были элитой.
Егоров начинал службу в мангруппе в Афгане, знал цену пограничным войскам и их возможностям и внутренней стойкости и не мог согласиться с тем, что из элиты сделали подобие вахтёров.
– Не-а, не вахтёров, а вохров, – ворчал прапорщик Никодимов, который умудрился к концу службы остаться и без жилья, и без жены. – Раздали бы бабам берданки и вместо нас на переходы. Пограничники – это суперармия, а из нас сделали охранников на заводской проходной.
Пётр позвонил жене. Будет ли ещё возможность услышать родной голос? Сказал, чтобы не переживала, если несколько дней не будет связи – значит, так и должно быть. Ничего не поделаешь: служба, тут не только то, что самому хочется, а что начальство решит. Или что возможно.
В терминале несуетливо пограничники набивали карманы разгрузок магазинами, укладывали гранаты в сумки, мотали жгуты на приклады, доливали фляги водой. Кто-то достал сухпай и внешне равнодушно жевал галеты, гася внутреннее беспокойство. И при всей обыденности – утро обычное, погода привычная, разносился в выцветшем небе птичий щебет и разве что цикады орали громче в непаханом третий год поле – всё равно давила какая-то напряженность, тревогой тиская сердце.
Время тянулось томительно медленно, и у каждого пульсировала мысль, что, может быть, всё обойдётся и никакого наступления не будет, а если и случится, то не здесь, не сейчас и не сегодня.
С утра арта противника разносила округу в районе Олешни – к этому уже привыкли. В полдень внутренне ожидаемые взрывы вздыбили асфальт на переходе всё-таки неожиданно, полосуя полусонную тишину дня на фрагменты. Снаряды и мины ложились плотно по всей территории перехода, рассекая его на квадраты, и затряслись, затанцевали в пляске смерти здания, земля, воздух. И хотя арта работала всего-то четверть часа, но казалось, что этот грохот никогда не закончится.
Находившиеся в терминале бросились под стены и распластались на ходившем ходуном полу. Сверху сыпались обломки кровли, грохот близких разрывов рвал барабанные перепонки и забивал нос и рот искрошенными и перемолотыми в пыль кирпичами, газоблоками, штукатуркой.
Тишина обрушилась так же внезапно, как и взорвалась. На мгновение всё замерло до слышимости заголосивших сверчков, как её тут же разобрали на молекулы пулемётными и автоматными очередями опорники.
Сметая и давя шлагбаумы, со стороны Юнаковки неторопливо двинулись два танка, стреляя на ходу из пушек. Следом, чуть в отдалении, поспевали два «брэдли»[86] с десантом.
– Ну, вот и война началась, – застёгивая ремешок шлема, негромко и даже буднично произнёс подполковник и распорядился: – Мы тут сами повоюем, а ты, прапорщик, со своими вали на правый фланг. Сдаётся мне, мы в самом начале большого шухера.
В тот день «шухера» не случилось: поползала «броня», постреляла и убралась восвояси.
– Заявочку сделали, суки. Ой, как страшно! – Егоров засмеялся зло и отрывисто. – Ничего, ответочка будет соответствующая.
Шестого августа, в три часа ночи, снаряды и мины вздыбили землю по всей линии границы, и грохот разрывов разорвал тишину, раскатившись по округе. Огненное зарево жадно пожирало небо над Суджей. Раскаты канонады доносились со стороны Олешни и Свердликово, охватывая подковой погранпереход.
Ждали наступление на МАПП, но укры обошли его слева и справа, концентрируя удар на Суджу. Лишь ближе к обеду двадцать вторая механизированная бригада ВСУ начала штурм МАППа. Они двинули танки и бэтээры со стороны Олешни вдоль бетонки. Одновременно загудел воздух рассерженными шмелями – это украинская беспилотная авиация понесла свои смертоносные сбросы на пограничный переход.
Танки шли не то чтобы ходко, но и не ползли, опасаясь подрыва. «Брэдли» тоже придержали бег, стараясь держать дистанцию и не лезть вперёд. Когда до позиций пограничников осталось около семисот метров, пулемётные расчёты окрыли плотный огонь, заставив спешиться десант и залечь.
Егоров повернулся к Петру:
– Давай-ка «мухами» поработай.
Тот вместе с сержантом, взяв по паре гранатомётов, короткими перебежками пробрался к будке. Сержант первой же гранатой сбил с танка динамическую защиту, а вторую загнал в решётку моторного отсека. Танк задымил и попятился. Пётр выстрелил по «брэдли», стреножив его: граната вошла в борт и рванула, выбросив в открытый люк столб дыма и пламени. Вторая граната сделала «свечку» перед бронетранспортёром и ушла в сторону.
Со стороны терминала вновь заработал пулемёт, не причиняя вэсэушникам особого вреда. Поднятый старлеем Коньшиным беспилотник отработал сбросами по украинской пехоте, заставив её перейти к обороне, а потом и вовсе отступить. Остальные бронетранспортёры остановились, поливая очередями терминал и вагончики, а затем попятились. Десант, отстреливаясь, короткими перебежками возвратился на исходную.
Атака захлебнулась, едва начавшись.
На самом переходе в терминале царило возбуждение. Все говорили громко, закуривая и перебивая друг друга, кто-то нервно смеялся, кто-то матерился, выплёскивая остатки страха:
– А я…! А он…! А тут эти черти выскочили с «граниками»…! И как въе…т!
– А я его как въе…л! Не меньше трёх положил! Видел, как кувыркались с «брони»?!
Они и сами поверили, что кого-то «задвухсотили», кого-то «затрёхсотили» и сожгли пару-тройку танков и «брэдли». А Пётр смотрел на них, слушал и думал, что они совсем ещё мальчишки и что это ребяческое восприятие войны моментально пройдёт, как только они окунутся в неё с головой. Как только упадёт к ним под ноги тело товарища, располосованное осколками, как только разметает по терминалу чьи-то руки, ноги, головы.
Их уже захватил азарт боя: они вышли победителями в этой короткой схватке. Они смогли подавить в себе страх, и их захватил кураж, в глазах заплясали чёртики и какой-то нервный, едва сдавливаемый, смех рвался наружу. Недолгая эйфория крохотной победы проходила, остывали они, и нависшая тишина начинала угнетать осознанием неминуемой беды. Все ждали повторного штурма, но вместо него укры начали методично складывать терминал и все строения артой. Изредка где-то в поле ложилась «ответка» – четыре-пять снарядов, на которые противник не обращал внимания.
– Сусликов гоняют, агрономы, – сплюнул командир «срочников», высокий и поджарый майор.
На вид было ему далеко за сорок: явно из мобилизованных.
– Вслепую работают, – попробовал вступиться за артиллеристов Пётр. – Некому корректировать.
Майор ничего не ответил, достал сигареты, но закуривать не стал, сунул пачку обратно в карман и побрёл к дальнему выходу, где копошились у пулемёта «срочники».
Опять стали рваться снаряды и мины, задрожала земля, и терминалы словно пустились в пляс: рушились стены, отлетала кусками кровля, и крыша зияла огромными дырами. Канонада переместилась от Свердликово дальше в глубину, со стороны Суджи и Олешни доносилась автоматно-пулемётная стрельба – шёл стрелковый бой.
Вновь на погранпереход двинулись танки и бронетранспортеры, стреляя на ходу, но гранатомётчики зажгли ещё один танк и «брэдли». По пехоте ударил АГС[87], заставив её сначала залечь, а потом споро уходить на исходную.
Самолёты сбросили кассетные бомбы, кромсая всё живое. Опять заработала артиллерия, перемешивая бетон, кирпичи и металл. Роями висели беспилотники, монотонно жужжа и время от времени заходя на цель и сбрасывая гранаты и мины.
Подполковник связался по рации с управлением, доложил обстановку, сообщил, что на переходе половина – необученные срочники, что надо сменить позиции и нужен приказ на отход, что нет возможности эвакуировать раненых и вынести убитых и что скоро закончится боекомплект…
Пётр не слышал, что отвечали Егорову, но по выражению лица командира и по тому, как в ярости он бросил трубку, было понятно, что ничего хорошего он не услышал.
– Суки! – сквозь зубы процедил подполковник.
Было ясно, что они окружены и надеяться остается только на себя. Помощи не будет.
В сгустившихся сумерках на внешний периметр выдвинули скрытые наблюдательные посты, наказав в бой не вступать: только смотреть, слушать и докладывать.
На западе стрельба стихла; со стороны Олешни она заметно поредела, а после полуночи и вовсе стихла и только из Суджи доносились стрельба и взрывы.
Ночь заползла на МАПП, по-воровски крадучись, и даже цикады не завели свой привычный скрипичный оркестр.
Подполковник вызвал Петра.
– Надо забрать наших с «опорников», а связи нет. Ты давай-ка со своими мотнись, передай мужикам, чтобы отходили на базу. Темнота – друг молодёжи, авось не заметят их укры.
Тот кивнул, взял троих пограничников и растворился в ночи. Вернулся только к рассвету, приведя бойцов.
– Всё, на «опорниках» ни единой души, – доложил он Егорову. – Всё оружие и боеприпасы забрали.
– Ну и ладушки. Отдыхайте. Вы хоть пару часиков поспите, пока без вас обойдутся. Утром наверняка полезут.
Пётр пристроился в самом дальнем углу, подмостив под голову чью-то куртку, но сон долго не шёл. Мысли крутились вокруг жены и сынишки: как они там? А вдруг не суждено больше свидеться? Надо было отправить их к родным в Саратов – всё подальше от этой войны… Эх, не успел…
Он и не заметил, как его сморил сон – не отдыхающий, а тревожный, прерывистый, не расслабляющий. И не слышал старший прапорщик Петр Астахов, как взрывы снарядов и мин сотрясали опорник и как кружили вокруг беспилотники и сбрасывали боезаряды.
Он спал тяжелым солдатским сном, хотя точнее было бы сказать: «Он забылся тяжелым солдатским сном».
С утра жара не чувствовалась, хотя по всем признакам день обещал быть жарким – ни облачка, ни ветерка. В полдень солнце, по обыкновению, зноем выжигало кислород, но теперь в небо потянулись тёмные до черноты дымы и пламя вольницей разбежалось по окрестностям, накаляя и без того пылающий жаром воздух. Со всех сторон доносились автоматные и пулемётные очереди, щедро разбавив своей трескотнёй артиллерийскую канонаду.
Егоров, оторвавшись от ПНБ[88], повернулся к Петру:
– Судя по всему, одни мы остались. Хреново, брат, чует моё большое и доброе сердце, что драться нам придётся в колечке.
– Что-то не шибко они настойчивы. Почему ни вечером не полезли, ни ночью? – Пётр повернулся к подполковнику.
– А они по принципу работают: поймать моржа и душить не спеша. Мы же никуда не денемся, сутки – другие побарахтаемся и либо лапки в гору, либо смертью храбрых. Зачем им лезть на рожон, коли мы в капкане?
Начавшийся поутру беспокоящий артобстрел около полудня стих. Все на МАППе восприняли эту неожиданную тишину не с облегчением, а с настороженностью и даже опаской, что не предвещает она ничего хорошего. – Танки! Вижу идущую с тыла бронетехнику! – крикнул наблюдатель.
На дорогу со стороны Суджи выползли танки, «брэдли» и два «козака»[89], поливая пулемётным огнём терминалы. С запада, от Басовки, и с востока, от Олешни, также показались танки и бэтээры.
– Подковой охватывают. – Егоров повёл биноклем справа налево и взял рацию. – Действуй, Пётр, теперь твой выход. Сыграйте свою партию на бис.
МАПП молчал. Война нервов. Первыми не выдержали вэсэушники: танки остановились и стали из пушек расстреливать место, откуда накануне работали «мухи» пограничников. Стреляли наугад, по площади: «опорник» по-прежнему оставался для них невидимым.
Первый танк метров с трехсот стал прямой наводкой «разбирать» КПП. Бронетранспортёры осторожно двинулись на переход, поливая пулемётными очередями пограничную будку у шлагбаума и вагончики. МАПП молчал. Молчали опорники. Замолчали и танки, обходя переход по полю, поводя стволами онемевших пушек.
– Триста метров. Двести пятьдесят, двести, сто пятьдесят… – сквозь зубы считал подполковник, держа «баофенг» у резко очерченного рта.
Когда танки выползли на уровень «опорника», подставив борта, подполковник крикнул:
– Е…ашьте «мухами»!
Из укрытой щитами с дёрном траншеи по пояс высунулся пограничник, вскинул на плечо РПГ, нажал на спуск и отбросил пустую трубу. Он брал подаваемые ему снизу «мухи»,[90] клал на плечо, почти не целясь наводил на танки и стрелял. «Муха» снизу вверх, на плечо, спуск. «Муха» снизу вверх, на плечо, спуск. И так четыре раза.
Танк задымил и попятился. РПГ-26 – это не «сапог»[91], для танков болезненно, но не смертельно.
Второй танк всадил два снаряда рядом с позицией расчета гранатомётчиков. Одного погранца тяжело ранило и посекло осколками, второго отбросило на несколько метров и здорово контузило.
Старлей Манжиев «эфпивишкой» подбил «брэдли». Кто-то изловчился и из «граника»[92] стреножил «козака». Второй расчет гранатомётчиков обошел танк слева, и дважды его гранаты взорвались на динамической защите, сорвав её, а заодно повредив моторный отсек, из которого повалил густой чёрный дым.
«Бредли» ворвался на КПП и высадил десант, но пулемётчики заставили пехоту укрыться в ангаре. Пётр схватил два РПГ-26 и бросился к ангару, но не добежал: беспилотник сбросил мину, и осколки распороли его руку и ногу. Наскоро перевязавшись, Пётр пополз к ангару, волоча на ремне гранатомёты.
Два других «бредли» и два «козака» веером двинулись к КПП, остановились метров за двести, выбросили десант. Пограничники дроном подбили бронемашину, а АГС густо прошелся по пехоте, изрядно проредив её.
Пётр подобрался поближе к ангару, прицелился и чётко положил две гранаты в окошко. Два взрыва один за другим раздались внутри помещения, и крики вместе с огнем и дымом вырвались из распахнувшихся взрывной волной ворот.
– Ну, вот и повоевали, – удовлетворенно сказал Пётр и уже через секунду не мог вспомнить, то ли вслух произнёс, то ли мысленно.
Горели танк, горели бронетранспортёры, горела трава. Высыпавший из открывшихся люков десант рассыпался по полю, двинулся было на переход, отчаянно стреляя, но, встреченный пулемётным и автоматным огнём, остановился, попятился и, отстреливаясь, бросился обратно.
Вновь заработала артиллерия, взревели «грады», перепахивая МАПП и окрестности.
После полудня появилась наша «вертушка», но близко к переходу не подходила, сделала круг в стороне и ушла обратно на северо-восток. Связь с комендатурой и управлением то отсутствовала напрочь, то появлялась вновь, и Егоров просил помощь в эвакуации раненых, давал координаты противника, а ему обещали нанести удары «ланцетами», авиацией и артой и требовали стоять насмерть.
Пётр пытался дозвониться домой, сказать, что всё нормально, что у них по-прежнему тихо, но телефон упорно молчал: соединения не было. Над Суджей поднимался дым, слышались взрывы и автоматные очереди.
Через час вэсэушники попытались забрать своих раненых и двинулись к пограничному переходу на «козаках», но их отогнали пулемётным огнём. Едва бронемашины отошли на не досягаемое для пулемётов пограничников расстояние, как начался мощный обстрел пограничного перехода. Стреляли самоходки, стреляли танки, стреляли миномёты и орудия. Стреляли фугасными, зажигательными и химическими боеприпасами. Работали «эфпиви» и беспилотники, сбрасывая взрывчатку, мины, боеприпасы АГС.
Рушились стены и перекрытия, убивая и калеча защитников МАППа. Волна огненного вала выжигала и испепеляла все попадающееся на пути. Фугасы пробивали крыши, перекрытия, бетонные полы, рушили стены и взрывались глубоко в земле, вздыбливая её чуть ли не до небес. И долго еще в воздухе жила бетонно-кирпичная взвесь, забивая лёгкие, глаза и уши.
Едва только стихли взрывы, как Пётр, превозмогая боль, с бойцами и пограничниками стал перетаскивать раненых в дальнее помещение, раскладывая их вдоль стены, вкалывая обезболивающее, накладывая жгуты и перевязывая раны. С дюжину самых тяжелых перевязал сам, остальных – другие, а кто мог, тот сам себя бинтовал.
Погибших отнесли в дальнее помещение, бывшую кладовую: там не было окон, а бетонные стены были надежнее, нежели металлические конструкции остальных сооружений.
Ближе к вечеру вэсэушники вновь попробовали вытащить своих раненых и погибших, но подошедших к переходу бронемашин «козак» расстреляли из пулемётов и гранатомётов.
В ответ вновь обстрел и бомбёжка двумя «грачами»[93]. Разрушены опорные пункты, помещения, сооружения. Всё, что могло гореть, – горело, и тяжелый и густой дым заползал в каждую щель.
На рассвете выпала роса. Россыпь алмазных капелек на кончике метёлок овсяницы. Будто бриллиантами щедро засыпали сизое поле, и они искрились и играли гранями.
– Вот и слёзы на траве. Наверное, нас оплакивает муравушка. – Незнакомый прапорщик из мотострелков криво усмехнулся.
Пётр промолчал. Он мысленно задавал себе вопросы, на которые не находил ответы. Где наши части прикрытия? Почему не идёт помощь? А областное управление ведёт себя так, как будто ничего не случилось…
Поутру подняли с главного терминала беспилотник в сторону Юнаковки. Дыша в затылок оператору, майор и капитан из армейского прикрытия около получаса пялились в экран, пока не замелькали на нём полосы помех и он не погас, будто задрапировали чёрным.
– Отлетал, болезный, – вздохнул капитан. – Сбили, суки. А картинку выдал классную. Надо Егорову сказать. Если сегодня всю эту махину двинут на нас, то сметут за четверть часа.
– Да ладно тебе, за четверть часа, – набычился майор. – Еще побрыкаемся… с полчасика, а то и с часик.
Пётр открыл банку тушёнки: когда ещё придётся, а силы нужны, но есть не хотелось.
Раздался крик наблюдателя:
– Танки на трассе со стороны Суджи!
– Может, то наши? – полыхнули надеждой глаза солдата, совсем молоденького и с конопушками на курносом носу. – Товарищ старший прапорщик, может, это и впрямь наши, а?
Пётр прильнул к биноклю, повёл им справа налево, потом обратно, опустил, вздохнул:
– Да нет, немцы это.
С лёгкой руки Егорова пограничники всех вэсэушников иначе как немцами и фашистами не называли.
Танки и бээмпэ остановились в полукилометре от МАПП и стали расползаться в рваную цепь. Пётр ещё раз поднёс бинокль к глазам: на бортах отчётливо был виден вольфсангель, или «волчий крюк», – зигзаг с вертикальной поперечиной.
– Эсэсовцы. Вторая танковая дивизия СС «Дас Райх». Между прочим, на Курской дуге воевала. Растрепали её там в хлам, – Пётр похлопал солдата по плечу. – Ничего, и этих последышей в землю закопаем.
Растянувшиеся цепью танки и бронемашины застыли в полукилометре – знали, что ничем их не достать. Из откинутых люков на броню выбрались экипажи, из десантных люков бээмпэшек высыпала и двинулась к переходу.
Вновь ударила арта, а затем со стороны Юнаковки тоже поползли танки и бээмпэ, сопровождаемые пехотой. Как под копирку, повторялся вчерашний день, разве что больше не летела «ответка», да с севера заходила «броня» вэсэушников, замыкая окружение. А ведь своих ждали…
Двое пограничников короткими перебежками добрались до въезда на переход и с двух «мух» стреножили бээмпэ. Попали удачно в моторный отсек и пламя сразу же обволокло машину. Кто сказал, что железо не горит? Горит, ещё как горит…
Зачастил АГС, густо пятная взрывами поле справа и слева от «брэдли». Высаженный десант откатился назад вместе с «бронёй», но через четверть часа вновь пошёл на штурм.
– Не стрелять, мать вашу! Подпустить метров на двести. – Подполковник выругался. – Для наших «мух» и это запредельно.
Как только вэсэушники зашли на переход, по ним плотно ударили автоматы и пулемёты. Они залегли, видимо, в расчете на поддержку танков и «брэдли», но те дальше снесённых шлагбаумов не пошли, памятуя о вчерашней судьбе «брони». Штурм со стороны Юнаковки опять захлебнулся.
Наступавшая со стороны Суджи бронетехника ближе двухсот метров подходить не стала, а пехота без поддержки на переход не полезла.
Не успели набить патронами магазины и пулемётные ленты, как оглушил грохот взрывов. Через пробитые стены и кровлю внутрь терминалов залетали и рвались внутри снаряды и мины. Крики раненых прорывались сквозь звуки разрывов. Воздух наполнился взвесью пыли, едкого и удушливого дыма от горящего пластика.
Обстрел стих так же внезапно, как и начался. Убитых оттащили в дальнюю комнату и выложили рядком, прикрыв лица куском ткани. Тяжелораненых уложили под стены, остальные перевязывались сами.
Ждали штурм, но вместо него вновь стала долбить арта, на этот раз стирая МАПП с лица земли.
Пётр снарядил магазины, рассовал их в карманы «разгрузки», взял бинокль и отправился в дальний терминал.
Мина пришла с тихими шелестом, без привычного завывания, и взорвалась громко и резко. Он бросился на пол, наотмашь больно ударился запястьем о торчащую арматуру, разбив часы. Чертыхнулся: только этого не хватало.
Мины[94] стали ложиться густо и тихо, разрываясь глухими негромкими хлопками. Польские, коварные своей бесшумностью и множеством осколков.
– К бою! – услышал он крик подполковника и подполз к окну.
На переход вновь заходили вэсэушники, но на этот раз на двух «козаках».
– Вот тузики, берегут пиндосовское имущество, – проворчал Егоров. – А нам какая печаль от этого? И вообще, какая разница, кого бить? – Сержант из армейского прикрытия приподнялся, беря пару РПГ.
– И из этих поминальные свечи зажжем.
– Погоди-ка, сынок, эти не на штурм полезли – опять недобитков своих собрать решили, – остановил его Егоров. – Тут одних агээсников с избытком будет.
Через минуту скороговоркой зачастил АГС, заставив бронемашины и пехоту вернуться обратно.
– Вот что, Пётр, распорядись, чтобы уничтожили документы, рации и телефоны. – Подполковник сидел на полу, расставив ноги, между которыми стоял цинк, и снаряжал магазины. – Эх, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.
Пётр без всякой надежды набрал номер телефона жены: тишина. Он вынул сим-карту, сломал её, затем извлёк аккумулятор и ударом приклада разбил его, после чего с каким-то остервенением размахнулся и саданул телефон об пол. Ну, вот и оборвалась ниточка, связующая с прошлой жизнью. Нет, с прошлой жизнью пуповиной связывает всё-таки память, а не эти штуки.
Он сгрёб в кучу все документы из сейфа и поджёг, глядя, как пламя жадно закручивает и корёжит бумагу. Никаких секретных документов на переходе не было, а те, что со штампом «для служебного пользования», никакой ценности ни для них, ни для врага не представляли. И всё же он добросовестно выполнил распоряжение командира, который по-прежнему подпирал спиной стену, прикрыв глаза. По измазанному копотью и грязью лицу подполковника пролегли две светлые полоски: он плакал. Молча и беззвучно, по-мужски. Это не были слёзы отчаяния – просто на мгновение сдали нервы. Только на мгновение, потому что в следующую минуту он вытер подшлемником лицо и улыбнулся:
– Мы еще повоюем.
С юга снова зашли две украинские «сушки»[95], стирая ракетами в пыль бывшие «опорники». Вторым заходом ударили в терминал, но промахнулись. Опять оглушающе ударили «тюльпаны», выворачивая куски асфальта и разваливая на части сооружения. «Хаймерсы» обрушили перекрытия корпуса терминала, похоронив под обломками укрывавшихся там. Взрывы были такой силы, что швеллера рвало, корёжило и закручивало в спираль. Не выдерживал металл, крошился кирпич, и невозможно было представить, что кто-то мог выжить в этом аду. МАПП густо затянуло чёрным дымом, сквозь который прорывались языки пламени.
С северо-востока зашла наша «сушка».
– Давай, братцы, мочи этих бандеровцев! – радостно закричал капитан.
Не заходя на погранпереход, штурмовик задрал нос, и от фюзеляжа отделилась серебристая капля, понёсшаяся прямо к терминалу.
– Ты что делаешь, гад?! – заорал капитан. – Мы же здесь! Мы живы, мать твою!
Мощный взрыв обрушил перекрытия, взбил тучу бетонной пыли, выжег кислород, оглушил и разметал попавших под удар ударной волны солдат и пограничников. Петру повезло: за мгновение до взрыва он успел нырнуть в досмотровую яму.
Подполковник лежал всё там же, у стены, где сидел, только без сознания, с развороченной челюстью и разбитой головой. Пётр бросился к нему, на ходу доставая шприц-тюбик с обезболивающим. После двух ампул Егоров едва слышно застонал, так и не открыв глаза и вряд ли понимая, где находится и что происходит. Подполз санитар и стал перевязывать его, каждый раз запрокидывая ему падающую на грудь голову, словно Егоров согласно кивает, смирившись с происходящим и со своей страшной раной.
Петру осколок распорол плечо, рука беспомощно обвисла и тупо ныла: даже нефопам снял только пронизывающую боль, загнав оставшуюся куда-то в подкорку.
Когда вэсэушники вновь пошли на штурм, развороченные взрывами терминалы встретили их огнём. Немыслимо, но пограничники и три десятка мальчишек-срочников не просто выжили, но ещё и сражались, и казалось, что это руины стреляют в упор.
На блеклом выцветшем небе висело бледное и белёсое солнце. Может быть, раскалённое до бела? Безветрие и плавящая жара добивала раненых, и без того лишённых сил. Мучила жажда и вода из уцелевших батарей – кирпично-ржавая, процеженная через противогазные коробки и бинты, всё равно хранила стойкий кислый привкус и запах ржавого железа и ещё сильнее вызывала желание пить, пить, пить… Сухпайки ещё оставались, но никто даже не притронулся к ним, а вот боеприпасы подходили к концу.
С ещё большим ожесточением заработала арта, зашелестели мины, и крупнокалиберные снаряды стали методично перепахивать асфальт. Терминал заходил ходуном, словно в эпилептическом припадке.
– Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше… – во весь голос заорал старшина-контрактник из войскового прикрытия границы, стараясь перекричать грохот разрывов.
Петру нравился этот неунывающий парень, жаль только, что не успел ближе познакомиться.
– За двое суток ни одна падла на помощь не пришла, – разлепил обветренные губы Логачёв, туго пеленая бинтом ногу. – По факту бросили нас и наши, и войска. Списали в расход без остатка.
– А может, так надо? Может, нами затаскивают бандеровскую сволочь на нашу территорию, чтобы прихлопнуть сразу одним махом? – робко возразил Пётр.
– Знаешь, сколько снарядов и мин по нам выпустили?
Пётр пожал плечами:
– Не знаю, не считал. Зато медицинские рюкзаки посчитал: четыре израсходовал.
– А я считал. Больше тысячи! И это помимо двух наших ФАБов.
Пётр молчал, набивая магазин патронами. Ему не хотелось спорить и вообще обсуждать, что да как, да почему: начальству виднее, да и не знают они многого, чтобы делать какие-то умозаключения. Лучше уж молчать в тряпочку: глядишь, и за умного сойдёшь.
Терминал снова забился в эпилептическом припадке, дрожали стены и разлетались куски кровли, со свистом рассекая воздух. Через четверть часа все здания и укрытия были повреждены, разбиты, разворочены. Артобстрел прекратился, раздавались стоны, кто-то громко матерился и звал на помощь.
Двое суток сражался погранпереход «Суджа». Двое суток безмерной отваги и мужества. Двое суток без сна и воды. Их расстреливали днём и ночью, а они стояли. Их жгли фосфором, плавился металл, разрывали барабанные перепонки взрывы, а они сражались. Двое суток бессмертия.
Огороженный сеткой клочок Русской земли в поле с вагончиками, терминалами, техническими помещениями, способными защитить разве что от дождя, но никак не от бомб, снарядов, осколков и пуль, погибал, но не сдавался.
А потом у пограничников и взвода прикрытия границы закончились боеприпасы, и среди развалин валялись пустые тубы гранатомётов РПГ-26 и опустошенные коробки магазинов РПК.
Логачев, майор-пограничник, принявший на себя командование обороной, склонившись к рации, хрипел:
– По красной ракете сразу же накрывайте нас артой. Повторяю, красная ракета означает, что вызываю огонь на себя.
Через час осколок искорёжил рацию, лишив сражающихся связи, а ещё через час над МАПП в небо взвилась красная ракета. И даже после того, как артиллерия перепахала территорию погранперехода, они сражались. И снова красная ракета вспорола затянутое гарью и сизым дымом августовское небо. Только вот принять этот сигнал уже было некому – наша арта была уже далеко.
Опять зашли самолёты, но только украинские, сбросив ФАБы на терминал. Бомбы взорвались у периметра, разнеся вагончик и ограждение. Вновь зароились эфпивишки, арта била фосфорными и химическими снарядами, выжигала и выкуривала. Насыщенный пылью и гарью воздух забивал нос и рот, вызывая удушливый кашель.
А солнце беспощадно пекло, и от жары у Петра учащённо пульсировали вены на висках и будто распухала голова, вызывая желание снять шлем.
Логачёв приподнялся, откинулся на стену, зафиксировал повязку, встал, опираясь на автомат, и заковылял к проходу, переступив через ошмётки разбитой рации. Уже на выходе он обернулся:
– Ну, вот и всё, товарищ старший прапорщик, фенита ля комедия. Патронов осталось, чтобы воробьёв попугать. Я к армейцам погутарить о дальнейшей нашей жизни. Как закончишь… – он кивнул на раненого, которого перевязывал Пётр, – подходи.
Логачёв, капитан и майор из армейского прикрытия негромко и как-то буднично обсуждали ситуацию. Пётр сидел молча. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не пытался убедить других в своей правоте. Они просто размышляли вслух, словно советуясь. Никто не хотел брать на себя ответственность за принимаемое решение, но прекрасно понимая, что не брать не получится. И всё же пусть оно будет коллективное.
То, что помощь не придёт, было ясно ещё двое суток назад. Патронов почти не осталось – едва хватит на пять минут боя, если не меньше. Прорываться некуда: охватившие подковой погранпереход со стороны Суджи штурмовые группы 22-й мехбригады ВСУ даже подойти на выстрел не дадут. На Олешню и Басовку не пройти – голое поле, где, как зайцев, перестреляют.
Высказались все, но никто так и не произнёс вслух нависшее в воздухе страшное слово: плен. И всё же майор, опустив голову, глухо произнёс:
– Мы будем сдаваться. Больше половины взвода ранены. Мы отвечаем перед матерями этих мальчишек. А так хоть им жизни сохраним. Ну и раненым заодно: они здесь без врача до утра загнутся. Да и бессмысленно теперь здесь оставаться… Наши жизни ещё нужны будут…
– Смысл всегда есть, но это уже философия. – Логачёв встал. – Забирай и наших раненых – пусть у них будет шанс. А мы ещё побарахтаемся.
Он шёл по проходу терминала, подволакивая ногу и ссутулив плечи, словно нёс тяжесть. Логачёв нисколько не сожалел, что не поддержал армейцев, что взял на себя ответственность за жизнь раненого Егорова, раненых и живых пограничников, что не стал убеждать офицеров в необходимости драться, даже умирая, драться, потому что нет никаких срочников, а есть солдаты, давшие присягу и перешедшие уже на иной уровень бытия.
Пётр внутренне был согласен с майором, но вслух ничего говорить не стал. А зачем? Убеждать, что они отвечают за жизнь солдат перед их матерями – это лукавство? Или это оправдание перед своей совестью, потому что никто и никогда не обвинит их в том, что они остались верны присяге. Даже матери солдат не обвинят их, что командиры поведут солдат в плен.
Обстрел прекратился. Тишина не нависла – она обрушилась своей неожиданностью и даже непривычностью.
Офицеры шли первыми, следом, ссутулившись, словно придавленные тяжким грузом, выходили на дорогу солдаты. Несли раненых, кто-то шёл, опираясь на товарища, кто-то ковылял сам.
Пётр стоял и смотрел вслед уходящим, потом ушёл в дальнюю комнату, снял бронежилет, достал из гранатной сумки «лимонку», присел у стены и закрыл глаза. Он мысленно прощался с женой и сынишкой и просил у них прощения.
Чья-то рука сильно сжала плечо. Он поднял голову: Логачёв. Губы плотно сжаты, скулы очерчены, взгляд – металл.
– Не смей. Мы должны жить, чтобы никто потом не придумывал небылицы о нашей смерти. Мы дрались до последнего, но не стали умирать и нас нельзя в этом винить. Мы не струсили. Мы не изменили присяге. Нас бросили. Нас предали. Нас предали еще летом, когда ушли войска прикрытия границы. Нас бросили второй раз, когда еще работала рация и мы просили помощи. Мы дважды вызывали огонь на себя. Нас дважды ФАБами утюжили, а мы выжили. Для чего? Да чтобы ни одна сволочь не придумывала небылиц о том, как мы дрались и погибли. Чтобы мы правду рассказали о том, что здесь происходило. Надо жить, Пётр, надо жить! Я приказываю тебе жить.
Спустя час вернулся сержант.
– Укропы обещали расстрелять всех пленных, если вы не сдадитесь.
Он помолчал, обвёл взглядом всех:
– Если останетесь, то я с вами. Я обратно не пойду. Всё одно погибать, так уж лучше здесь и в бою. Если бы не командиры, то я бы и тогда не пошел.
Он помолчал и выдавил, глядя в сторону:
– Говорят, что у соседей вчера солдат расстреляли, потому что погранцы не вышли…
Все молчали. Кто-то из пограничников глухо произнёс:
– Патронов уже нет. У меня меньше половины магазина осталось. И гранат тоже нет.
– Задарма погибать не хочется, а забрать какого-нибудь укра с собою не получится – нечем, – донеслось от прохода.
Логачёв спокойно и как-то обреченно произнёс:
– Ну что, мужики, потопали? Давайте-ка раненых берите и пошли.
Первым шёл майор, подволакивая ногу и опираясь на палку, за ним Пётр, следом вразнобой двигались остальные. Они шли навстречу неизвестности, готовые к смерти. Шли неторопливо, кто-то смотрел под ноги, кто на небо, и ни в глазах их, ни на лицах не было страха. Шли уставшие работяги, словно после рабочей смены. На носилках несли тяжелораненых. Егоров едва переставлял ноги, но всё же шёл шел сам, поддерживаемый с двух сторон пограничниками, опустив голову.
Со стороны Суджи и с севера, и с востока, и с запада едва доносилась канонада.
Их убивать не стали. Сначала окружили, приказали лечь лицом вниз на асфальт, а замешкавшиеся тут же были сбиты наземь ударами прикладов, кулаков, ног. Затем обыскали, завязали глаза, посадили в машины и повезли в сторону Юнаковки.
А навстречу через переход по уже развороченному взрывами асфальту втягивались колонны техники, конца которым не было видно, и быстро двигались в сторону Суджи.
Пленных пограничников пересадили в автозаки[96] и привезли под Сумы на какое-то предприятие с подвалами. Выгружали жёстко: швыряли из кузова наземь, пинали берцами, стараясь ударить как можно больнее в пах, в живот, по рёбрам. Со связанными за спиной руками и с завязанными глазами, они не видели ни тех, кто избивал их, ни летящие в них берцы, но на животном инстинкте предчувствовали удар и группировались.
Потом им сняли с глаз повязки, развязали руки и загнали в подвал. Фильтрация, заполнение документов и трое суток, выматывающие своей неопределённостью и тупым однообразием: допрашивали, били, опять допрашивали и опять били. Били за то, что сопротивлялись. За то, что сожгли танки и бэтээры. За то, что не называли, кто стрелял из АГС, гранатомётов, пулеметов, кто запускал беспилотники. Просматривали видео, пытаясь вычислить стрелявших, и снова били. Били за то, что не сдавались. Били день за днём – утром, днём и ночью. Били за пережитый страх. За то, что они пограничники. За то, что русские. Били просто так, потому что можно безнаказанно бить.
Никто никого не выдал.
Через трое суток перевезли в Черниговскую область, разместив в каких-то подвалах. Бетонные полы, бетонные стены, бетонные потолки, забиравшие тепло тела. Замкнутое пространство без окон, холодное и сырое. Раз в день выводили в уборную, два раза в сутки кормёжка – в термосах приносили натуральную баланду. Охранники лютовали: оскорбляли, плевали в миски, били по держащим посуду рукам и хохотали.
Поначалу, недели две подряд, приходил невысокий крепыш в маске в сопровождении двоих и тоже в масках. Допрашивал ровным, безэмоциональным голосом, по-русски говорил чисто с правильным литературным выговором без фрикативного «г», характерного для южнорусских областей, не бил, расспрашивал обстоятельно, профессионально ставя вопросы. По всему видно было, что он профи. Не допытывался, когда отмалчивались, но предупреждал, что если кто соврёт, то сразу подпишет себе смертный приговор. Произносил угрозу негромко, но так, что сомнений не оставалось: убьют. А ещё говорил, чтобы передали своим привет от Сан Саныча.
Вот это «передайте привет от Сан Саныча» вселяло, как ни странно, надежду на обмен. А может, он намеренно так говорил? Кто знает…
Егорова и Логачёва отделили сразу же, не заводя в подвал, и Пётр их больше не видел. Тяжелораненых тоже куда-то увезли. Остальным раз в неделю-полторы бросали бинты для перевязки – вот и вся медпомощь, только чтобы не сдохли.
Попавших в плен десантников и морпехов, как правило, просто забивали. Кто в тельняшке – это дорога в один конец. Ломали руки-ноги, калечили и бросали умирать.
На четвёртые сутки охрана хотела погнать пленных пограничников на работы, но те отказались. За всё время неволи их так и не смогли заставить за дополнительную пайку драить уборную, а тем более служить капо. Были и такие, сломавшиеся, всегда с опущенными головами и потупившие взгляд. Таких на обмен не брали.
А в областном управлении все два месяца плена они числились пропавшим без вести, но только не для родных. Те молились и верили, что они живы и вернутся.
Их держали в подвале. Сыро, холодно, бетонный пол забирал остатки тепла. Дважды в день в термосах приносили еду.
Как-то заметил на мешке с хлебом бирку: Черкасская область.
– Далековато завезли, и за месяц пешком не выберешься, – как бы размышляя вслух, заметил сержант, перехватив взгляд Петра.
– Нас обменяют, – ответил Пётр. – Помнишь того крепыша в балаклаве? Не случайно он просил передать нашим привет от Сан Саныча.
– Ага, обменяют, если раньше не сдохнем.
– А вот программировать себя на смерть, дружище, не надо. Мы выжили, сражаясь, но бой ещё не закончен. Теперь надо выживать, сцепив зубы, не теряя достоинство. Выживать, но не любой ценой.
Со Старшиной мы встретились через час.
– Ты понимаешь, радость переполняет, что он здесь, с нами. Он поначалу даже чурался нас. Обниму при встрече, а по спине его дрожь волнами и в глаза заглядывает, как побитая собака. Ну, какая сволочь вбила ему в голову, что они должны были умереть, но не сдаваться?
Старшина мудрый. За спиной жизнь – колдобина на колдобине, ловчая яма на яме. Падал, вставал, карабкался и выкарабкался. Мужик сильный, закалка советской десантуры.
– Вот была Курская битва – выгнулись дугой, но выстояли. Всего-то немцы на дюжину километров вспороли нашу оборону, а теперь? Сколько земли отдали, сколько людей положили, сколько жизней да душ покалечило. Вот теперь любят говорить: вторая Курская битва. А как связать их? Одна входит в историю через парадную дверь, да только другая – через чёрный ход. И весь пафос в фарс превращается. Лжи много здесь, а правда, наверное, слишком страшная и неудобная.
Старшина молчит, супит брови, думает.
– Он сейчас в сто раз сильнее прежнего. Всё, что нас не убивает, делает нас в десять, в сто раз сильнее.
Я затягиваюсь сигаретой, Старшина тянет сквозь зубы обжигающий чай.
– Пацан он ещё. Совсем мальчишка. Хотя нет, это уже в прошлом. Они только теперь мужчинами стали. Он после себя род должен оставить. Война порой под корень выкорчёвывает, так что за каждым детишек целый взвод стоять должен. И нечего мужиками разбрасываться. Обязаны они делать детей. Троих, пятерых, много-много детей, потому и не имели они права умирать.
– Знаешь, Старшина, о чем подумалось? Памятники обязаны поставить пограничникам на каждом пограничном переходе. Чтобы помнили тех, кто с одними автоматами стоял против танков. Кто здесь остался навсегда. Кто заплатил своей жизнью за ложь чужую, равнодушие и глупость. Кому земля наша Русская свята. Чтобы было куда положить цветы.