Таких историй встретил я за годы войны немало. Сначала старался запомнить, потом записывал, а теперь просто слушаю и всё пытаюсь понять природу человеческую. Понять ту силу, что делает тебя стократно сильнее, способным выносить нечеловеческие страдания и нечеловеческое напряжение. Что это компас такой, который помогает выбрать тот единственный ориентир, который возвращает тебя к жизни. Или позволяет достойно закончить свой жизненный путь, как Сергей Бекетов, крымчанин, из Малореченского Алуштинского района, который встретил летящий в него FPV-дрон с улыбкой. Это было презрение к тем, кто послал ему смерть. Презрение к самой смерти. Его торжество над ними.
Какой силой духа обладать надо, чтобы вот так, лежа на боку и подперев голову, улыбаться навстречу несущейся смерти! Оператор не был солдатом, с его солдатским кодексом чести. Настоящий солдат уважает другого солдата, а это был убийца. Просто убийца.
Вот только две истории о том, как желание жить даёт силы выживать.
Мы пили обжигающий чай и говорили о проявлениях сути человеческой на этой войне. Цветущее разнотравье на окрестных холмах да цветы чубушника и шиповника у себя в саду собрал да высушил, бережно упаковал в бумажные пакеты, положил на полку в кладовке и… напрочь забыл. Так и пролежали бы они в забвении, коли не надумал бы навести в ней маломальский порядок. Теперь вот наслаждаемся вкусом прошлогоднего лета и мудрствуем – а что еще остаётся делать, коли где-то за лесом погромыхивает монотонно и ритмично, лампочка над головой подрагивает, а иногда раскачивается, гоняя тени из одного угла к другому, всё давно привычно и буднично, а я для них редкий гость с Большой земли. Даже с другой планеты и вообще из иной галактики.
Я не говорил – я слушал, внимал, вникал, а высоченный Носорог не говорил, а вещал густым басом, но негромко и неторопливо.
Уже со второй половины лета из Волчанска было не выбраться, чтобы не попасть под удар «стервятников». И не зайти в него. Всё небо в «птичках» и днём, и ночью, и лишь спасительный дождь и утренний туман давали шанс на жизнь. И то, если ты им воспользуешься.
Висят беспилотники стаями, кружат, добычу выцеливают, по полдюжины FPV на одного бойца бросаются и рвут плоть человеческую на куски, но всё никак не насытятся. А над руинами стелется тошнотворный и всепроникающий запах распухших и разлагающихся тел, густой и плотный, который давно впитали руки, волосы, одежда, вода, галеты… И даже воспалённые бессонницей, пылью и дымом глаза истекают этим липким запахом смерти.
В руинах агрегатного завода, в развалинах многоэтажек по несколько суток лежат «трёхсотые», дожидаясь помощи. Кто-то едва стонет, кто-то скулит тихо-тихо, кто-то отрешенно остановившимся взглядом смотрит на глубокие трещины в нависшей над ним полуразрушенной стене, которая неминуемо рухнет на него при следующем обстреле.
Кто-то даже не пытается отодвинуться от висящим над головой скрученным в спираль швеллером – то ли силы истекли по капельке, то ли накрыло безразличие к своей судьбе.
Кто-то совсем равнодушен к присевшей у изголовья смерти. Они смирились с её неизбежным приходом и уже безучастны ко всему, что было, что есть и что будет.
Но есть не смирившиеся, не сдавшиеся, сохранившие в себе вековечный русский дух бунтарства, вдруг вскипающий и сбрасывающий с себя смирение и покорность.
Кто-то сам идёт, стиснув зубы и давя рвущийся наружу крик, ковыляя и опираясь на автомат.
Кто-то идёт вдвоем, вцепившись друг в друга, чтобы не упасть и поддерживая друг друга.
Кто-то ползёт, сдирая в кровь ноги и руки. И висят на локтях и коленях лохмотья одежды вперемежку с лохмотьями кожи и мяса, а открытые и стёртые раны покрыты слоем грязи вперемежку с обильно сочащейся кровью. Если не в руках, то заброшены на спину автоматы, но никто из них не бросил оружие, потому что они сами смертельное для врага оружие силы духа, силы веры, силы сопротивления. Они та степень сжатия, степень определения предела сил человеческих, которая оказалась беспредельна.
Они знают, что им никто не поможет, потому что никто не вправе оставлять позиции здоровым или даже относительно здоровым, потому что лёгкие ранения или вообще ранения, позволяющие вести бой, совсем не основание для ухода. И чем бы ни оправдывал боец покидание позиции: контузией ли, голосом свыше или страстным желанием спасти тяжелораненого друга, смерть которого здесь неизбежна, если его не вынести. Любые мотивации всё равно будут восприняты как слабость, как трусость, как желание оправдать свой уход.
И ползут на выход из города раненые и искалеченные. Изо всех сил от смерти и по смерти ползут солдаты. К жизни ползут, хотя кто-то приближается к своей смерти, но упрямо веря в жизнь.
Знают, что никто не поможет. Знают, что бредущий или ползущий «трёхсотый» – желанная цель, потому что ничто так не радует убийцу и садиста, как беспомощность жертвы. Знают: выползут – будут жить, а нет – так смерть по дороге достанет.
Кого-то жажда жить доводила до пункта сбора или блокпоста, где их уже ждало спасение. А кого всё-таки настигла смерть, то застыли они горушкой пиксельного мультикама[62] на дороге, на обочине, на тропе, вытянувшись или скрючившись эмбрионом. Придорожные холмики, верстовые тела.
Выползшие и выжившие, даже с до конца незатянувшимися ранами, они вернутся, но уже другими. Вернутся солдатами, познавшими вкус жизни и вкус смерти. Вернутся универсальными солдатами Победы.
Носорог затянулся сигаретой:
– Если думать о смерти, то тебя убьют. Непременно убьют. Программирование на жизнь спасает. Но если смерть неизбежна, то ты обязан принять её достойно. Помнишь, у Всеволода Вишневского в «Оптимистической трагедии»? Даже смерть должна быть партийной работой. Вот так!
Ты думаешь, что те, кто выползал из города, не боялись смерти? Боялись, но боролись с нею. Неравная схватка, а ведь и из неё выходили мужики победителями. Побеждает не тот, кто быстрее бегает, прыгает, стреляет, окапывается, маскируется. Это всё слагаемые науки выживания. Главное – дух. Главное – не распускать нервы и сжать зубы. Главное – жажда жизни.
Он допивает чай, тискает руку, наклоняется: этот циркуль складывается пополам, чтобы обнять. Я неловко носом тыкаюсь ему в верх «броника»: всё-таки велика детинушка – в прыжке до плеча ему не достать. Но не в росте он велик – в мудрости своей. В величии духа и веры.
Уже на обратном пути водитель рассказал, как в августе Носорог выбирался из города ползком: один осколок вошел в грудь через подмышку, второй перебил ногу – открытый оскольчатый перелом. Когда выползал, еще дважды был атакован «сбросом»: нашпиговали осколками, как буженину морковкой да чесноком. Трое суток полз, теряя сознание, шесть километров отчаянного сражения за жизнь. Вода закончилась на первом километре, замутнённое жаждой сознание и глаза тянущей ручонки дочурки: – Папка, ты должен жить. Мы ждём тебя. Мы в тебя верим.
Когда его нашли, он уже не говорил и даже не стонал, но даже на носилках продолжал ползти: подтягивался на руках и подтягивал ноги. С мерцающим сознанием, лежа на носилках, которые бегом к машине несли четверо бойцов, он продолжал ползти. К жизни выползал. И смерть отступила…
Воин новой России. Великий воин Великой России.
Уж который раз берусь за донбасские путевые заметки, но то душа не лежит, то кому-то свыше написанное не в масть: пять раз (!) слетал текст в компе, причем без восстановления. И опять обещаю себе, что вернусь ещё, непременно вернусь, тем более есть о чём поведать. И только собрался вечерком вернуться к компьютеру, как очередная подсечка вновь отбрасывает задуманное на потом.
И всё благодаря другу моему Саше Юдину, человеку редкого писательского дара. Писателей нынче много, а вот поцелованных Богом – раз-два и обчёлся. А всё потому, что жил он не на асфальте и «жизнь учил не по учебникам»: мяла она, давила, стирала в пыль, на землю сбивала и топтала, а он, набычившись и стиснув зубы, вставал, отряхивался, кровь с лица вытирал и опять шёл.
В рассказах его, повестях и романах нет вымученных сюжетов и героев – всё прожито и пережито. Вот-вот на полках магазинов появится его роман, что читается на одном дыхании – в рукописи читал-зачитывался. Да что там читается – как будто, изнывая от полуденного зноя, взахлёб пьёшь колодезную воду из ведра, что к журавлю привязано, и втекает в тебя жизненная сила. К его творчеству вернёмся после выхода книги, а пока о том, почему пришлось отложить работу над донбасскими очерками.
Не пишу о «поражении пяти бригад», убитых вэсэушников, «уничтожении инфраструктуры» и т. д. Противно. Да о вообще в области пропагандистской фантастики не работаю. Когда спрашиваешь у командования, что такое «поражение бригад», то они пожимают плечами и криво усмехаются: вопрос не по адресу. Как умудряются сосчитать убитых, им тоже не ведомо, а что касается уничтожения инфраструктуры, то это вообще ни о чём: что за инфраструктура и где, что такое уничтожить и т. д.
Меня всегда интересовала психология и её составляющая. О судьбе штурмовика мне поведал Саша Юдин. Едва начав ходить после тяжелейшей операции на сердце, он отправился «интервьюировать» бойца, сердце которого располосовал осколок и которому сделали у нас в кардиоцентре уникальную операцию. Придет время, Саша сам оправится и напишет повесть об этом человеке. Настоящем человеке, сродни герою Бориса Полевого.
Я позволю себе только несколько штрихов к психологическому портрету этого штурмовика. «Картину маслом» сделает Александр Юдин, сам человек штучный, Богом поцелованный. И зовут бойца Павел Клинков с позывным «Альп» – альпинист, значит. Время – март 2025-го. Место – Харьковское направление. Массовка – штурмы отдельной бригады. Главный герой – ничем не примечательный, обыкновенный человек, по основной профессии – промышленный альпинист. На СВО пошел не ради денег – зарабатывал в полтора раза больше, а чтобы испытать себя, а заодно и судьбу. Как сказал Саня – адреналиновый наркоман, хотя можно и поспорить… А ещё он называет себя сталинградцем – не из Волгограда, а именно сталинградцем. Значит, несет в сердце своем, в душе своей то особое состояние, тот особый характер, упорство и стойкость, которые генетически присущи нам и которые безуспешно пытались вытравить в годы безвременья.
Тройка штурмов брала лесополку. Справа и слева – другие тройки и пятёрки с аналогичной задачей. Всё обычно и отработано до автоматизма: под прикрытием арты бросок к опорнику укров. Спрыгнули в окоп, гранату влево – взрыв – очередь вдоль траншеи – и бегом до следующего поворота. Товарищ гранату вправо – взрыв – очередь вдоль траншеи и тоже бегом до следующего поворота. И так, веером, «стерилизовали» опорник, пока укров вовсе не осталось.
Перевести бы дыхание, да заутюжили фашисты минами и снарядами зачищенные от них траншеи. Вздыбилась земля, тротил выжигал кислород, грохот глушил и гнул на дно окопа. Осколок вспорол бушлат, резанул – острый и раскалённый – сердце и застрял в «плитнике» изнутри. Двух боевых товарищей смело волной огненного шторма.
Один Павел остался. Совсем один. Горит, полыхает пламенем, печет грудь, ни вздохнуть, ни пошевелиться, а мозг занозила мысль: скорее наружу, к своим, иначе не выжить. Опустился на дно окопа, стирая «броником» стенку траншеи, со стоном повернул вполоборота голову вправо, а там голова друга к ногам катится с сигаретой в зубах. А влево и смотреть не стал – там вырос свечою гриб чёрного дыма вперемежку с землёю, срезая угол траншеи, а значит, все, кто там был, уже мешанка.
Даже если когда-нибудь в траншею вернутся команды, собирающие останки «двухсотых», и отправят крутой замес плоти, фрагментов костей и почвы в Ростов для генетической экспертизы, то вряд ли кто-то сможет установить принадлежность молекул и атомов штурмовику N. И останутся они навечно безымянными под как минимум трехзначным номером.
Павел выбрался из траншеи и пошёл к своим. Он, вообще-то, не знал, куда идти – просто повернулся спиной к траншее и пошёл. Словно неведомая сила вела, укрыв от стригущих воздух осколков. Шёл с заплетающимися ногами, устремив взгляд вперёд, на север, стиснув цевьё автомата. Даже не видел, куда шёл и как шёл: багрово-красная пелена из-под ног уходила за горизонт. Он не слышал взрывы рвавшихся снарядов. Он не слышал свиста пуль и осколков. Он просто шёл. Потом опустился на колени и двигался, волоча то правую, то левую ногу. Потом полз. На боку полз, поочерёдно подтягивая то левую ногу и отталкиваясь правой, то правую и отталкиваясь левой. Переворачивался на спину и снова полз, упираясь каблуками берц и выталкивая тело. А невидящий взгляд был устремлён вверх, к плывущим белым облакам. И так почти трое суток.
Он всё ещё полз, когда его окружили наши бойцы: лежал на спине, подтягивал то одну ногу, то другую, и каблуки просто скользили по земле, царапали её, но так и не находили опору.
Его увидели, приняли сначала за укра и хотели срезать короткой очередью, но сержант из контрактников не дал: пусть ползёт. Значит, жить хочет, а резать нить эту, связующую с жизнью, уже не по-божески. Ну а потом разобрались что к чему, бросились к нему, закрыли рану, забинтовали – и бегом на руках понесли в санроту. Его еще дважды передавали по цепочке, пока не доставили в нашу областную больницу.
Кардиохирурги не верили, что человек вообще способен с такой раной выжить, тем более идти. А Павел Клинков выжил и дошёл. Значит, не всё ещё на этой земле сделал. Значит, так Господу угодно, рано свой путь завершать. А может, для примера другим жить оставил, чтобы верили в свои силы. Чтобы никогда не сдавались.