Обычно в полдень канонада затихала, и лишь редкие взрывы рвали полуденный зной. Лёва прощупывал тээркой[59] улицу, подолгу всматриваясь в дверные проёмы, окна, подвалы, груды обломков стен и крыш в поисках признаков жизни. И не абы чей жизни, а выживших местных. А если это кто-то из эсэушников? Ежели вон в тех кирпичах со следами штукатурки снайперская «лёжка» и таится вражина, высматривает и выцеливает, а потом жмёт на спуск – и отлетает душа славного воина 138-й бригады, так и не понявшего, что и откуда прилетело? Нет, для того он и здесь, чтобы на этом крохотном участке смерть была под его контролем.
Длинная улица, широкая, с выкрашенными в синее палисадниками, с белёными стволами абрикосов и вишен, с кустами сирени и шток-розами. Наличники уцелевших окон тоже были синими, а стены белыми. Синее и белое. Не синее и желтое, а именно синее и белое. Как в Португалии. Или в Тунисе. Там тоже только два цвета: ослепительно-белый и яркий ультрамарин. Красиво, холодно и строго.
Лёва вздохнул: здесь не Коимбра и не Хаммамет, здесь Волчанск, словно бьющийся в припадке эпилептик от взрывов и грохота. Город ещё живёт, хотя нет, доживает, это уже агония. Это в упор стреляющие руины. И нет привычной тишины. И птиц нет – развалины давно не слышали их пение. Да какое там пение: ворон – и тех нет, хотя пищи для них вдоволь. И уже выцветшее небо затянуто чёрной пеленой. А может, небо совсем и не выцвело, а выжжено в пепельный цвет? И воздух пропитан удушающим запахом гари, густо замешанным на тошнотворном запахе гниющей крови и разлагающихся на жаре трупов.
Лёва привык к этому запаху: им пропитаны месяц не стиранные форменные рубашка, брюки, «разгрузка», чехол для бронеплит и даже начавшая расползаться прокисшая от пота и соли футболка. Он впитался в волосы и кожу, и ещё долго придётся жить с ним, потому что город так и не взят, а смена призрачна – никто бригаду отводить в тыл не будет. Да и осталось-то от неё всего ничего. Просто придут другие и растворят их в себе, а в штабе новой бригады примут их документы и зачислят в свой штат. И даже номера от прежней не оставят. Хотя нет, есть же знамя, есть традиции, и никто одним махом не перечеркнёт жизнь подразделения.
Мозг фиксирует какое-то шевеление в глубине шейки погреба во дворе дома метрах в трёхстах. Полуоторванная взрывом дверь обвисла на одной петле, и свет проникал под кирпичный свод, размывая мрак. Может, показалось? Он потянулся к «плётке»[60] с изрядно поцарапанным прикладом, приладился, навёл оптику. Так и есть: живое что-то мельтешит в темном провале погреба.
Лёва взял его в сетку прицела без всяких поправок: метров триста – не расстояние при четырёхкратном увеличении всего-то каких-то семь десятков метров – не ошибёшься, да и ветра нет, только бликуют осколки оконных стёкол. Палец с курка убрал: шептало подточено на микрон и достаточно лёгкого нажима, чтобы вырвалась смерть на свободу.
Он не торопился: может, то игра теней, может, хозяева, а грех на душу брать не хочется, ну а если и супостат, так успеется душу его чёрную отпустить в небеса на суд Божий.
В темноте опять что-то зашевелилось, и, согнувшись и держась за стену, на свет вышел старик. В прицел Лёва видел заросшее щетиной старческое лицо, заношенную и разорванную на плече фуфайку, потерявшую форму кепку. Старый и немощный, он еле двигался, перебирая руками кирпичную стену. Выбравшись из погреба, он несколько раз глубоко вздохнул, посмотрел вдоль улицы направо-налево, долго изучал небо, обернулся и кого-то окликнул.
Появилась собака – чёрная и лохматая, но лаять не стала, а озиралась по сторонам, задирала голову и то смотрела на старика, словно разгадывала его мысли, то вновь оглядывалась вокруг. Последним вышел тоже немолодой мужчина в тёмной куртке и тоже стал осматриваться, привалившись спиной к косяку двери.
Дураку понятно, что они хотят выбраться сюда, к нему, но не решаются: между ними лежала не только улица с разрушенными домами, но и таилась смерть.
Сзади послышался шорох.
– Ну, что ты, как медведь, ломишься? – проворчал Лёва, не оборачиваясь. – Там старики намылились к нам, помочь бы…
– Надо рацию им сбросить, – пробравшийся Мага, умащиваясь рядышком, протянул полторашку воды Лёве. – Как позавчера бабулькам – божьим одуванчикам. Их вывели, и этих вытащим.
Вода давно стала дефицитом – полторашка на сутки на бойца в лучшем случае. Принесенную Магой воду Лёва пил с наслаждением, закрывая глаза, хотя она была до противности тёплая и совсем не утоляла жажду. Газировочки бы сейчас, да холодненькой…
Мага командир разведвзвода БПЛА. Он и его «птички» – глаза и уши бригады, точнее, того, что осталось. Это он организовал сброс рации женщинам и вёл их до первого рубежа бригады. Вэсэушники подняли свой беспилотник и отслеживали весь путь, но не стреляли: видели, что русские спасают их старушек, чьи внуки или сыновья сейчас, в Волчанске, быть может, целятся в них. И плевать, что это русские, кляты москали, враги спасают их матерей и бабушек. Главное – спасают.
А может, кто-то из них смотрел сейчас на экран монитора, видел этих двух старушек и молился, чтобы они дошли до рубежа русских, чтобы остались живы, и мысленно благодарил и Господа, и российских солдат, уровняв их в силе спасения. Может быть, за ними и впрямь сила правды, раз не один выстрел не раздался от их «побратимов»?
Этих двух старушек русские вывели на свои позиции и укрыли сначала в развалинах, а потом скоренько переправили их дальше вместе с «муравьями». И, может быть, те вэсэушники, чей палец не нажал на спуск автомата или пулемёта, подумали, что на этом крохотном пяточке растерзанной земли всего каких-то полчаса царило и властвовало добро.
– Давай срочно рацию цепляй к своим «пернатым» и записку, как ею пользоваться. – Лёва по-прежнему не сводил глаз с погреба.
Старик и второй, помоложе, всё так же выглядывали из подвала, озирались, поглядывали в небо и вдоль улицы. «Опасаются», – подумал Лёва. – «Ничего, мужики, сейчас будем вас вытаскивать. Вот только рацию ребята Мага доставят вам и будет всё о’кей».
Беспилотник крался низко, пластаясь по над землей, и казалось, что вот-вот зацепится за ветки кустарников и обрубки ветвей тополей, словно культяпки рук, в молитве тянущиеся в небо. Над входом в подвал он завис и медленно спустился на уровень головы: протяни только руки и возьми прикрепленную рацию. Тот, что помоложе, вытащил из гнезда портативную рацию и записку. Беспилотник тут же взмыл и, едва пролетев полсотни метров, рухнул в развалины, сбитый пулемётной очередью.
– Пасли, сволочи. – Лёва выругался. – Давай, Мага, выводи мужиков.
Он отложил эсвэдэшку и вновь прильнул к тээрке. «Жара, а они вырядились в фуфайку да куртку. Старики, одним словом, им всегда холодно – кровь-то остывает с годами. Хотя подвал – не Сочи, небось месяц там маялись…» – вздохнул Лёва.
Первым двинулся старик, следом тот, что моложе, и замыкала собака – огромный чёрный свалявшийся клубок шерсти. Не плелась, а шла, держа дистанцию метра в три, останавливалась, садилась, задирала голову, высматривая что-то в небе, поднималась и вновь шла, строго выдерживая эти три метра. Лёва смотрел на неё и видел её напряжение, сжатость в пружину, дрожь, прокатывающуюся волнами по её спине. «А ведь верная животина своим хозяевам», – мелькнуло в сознании. – Могла бы броситься вперёд и по камешкам винтом среди развалин, а она сзади идёт, словно прикрывает отход. Собака, а гасит инстинкт самосохранения, страх гасит…»
Они преодолели с сотню метров, как прилетела мина и взорвалась в развалинах. Вздыбленные взрывом обломки кирпича, штукатурки, рам и кровли взметнулись вверх и осыпались веером, осыпав их кирпичным крошевом и пылью. Старик присел, второй упал ничком, прикрыв голову руками, а собака припала к пыльному асфальту, вжимаясь в него. Не бросилась в сторону, не укрылась в каких-нибудь развалинах, а просто прижалась к дороге, положив голову на вытянутые лапы. Едва осела пыль, как они поднялись и заторопились вдоль улицы.
Оставалось совсем ничего, просто рукой подать, каких-то полсотни шагов до рубежа штурмов, которые затащили их хотя бы в подвал, укрыли, пережидая обстрел, и отправили в тыл, когда вторая и третья мины легли друг за другом почти одновременно, преграждая путь. Взрывная волна докатилась до развалин «хрущёвки», где укрылись Мага и Лёва, и тугой напор воздуха, напитанный кисловатым запахом сгоревшего тротила, швырнул горсть осколков, перемешанных с битым кирпичом, асфальтом, землёй.
– Кажется, накрыли стариков. – Мага выругался, глядя на неподвижные тела. – Видят же, что гражданские, а всё равно долбят, сволочи. Охотятся, развлекаются, ну, ничего, придёт время – и затанцуете, скакуны.
– Мага, глазастенький ты наш. А не могли бы твои ребятки заглянуть во-о-он в тот архитектурный шедевр советского минимализма? – Лёва кивнул на «хрущёвку», потрёпанную попаданием мин и снарядов, с обвисшими плитами перекрытия, но всё ещё стоящую с вызывающим видом среди развороченных улиц. – Сдаётся мне, что сидит там корректировщик и на его руках кровь стариков и собачки.
Мага кивнул, что-то сказал в рацию – и через минуту два беспилотника уже висели над непокорённой «хрущёвкой».
– А собачка жива, – с ноткой радости произнёс он. – И старик вроде шевелится.
В рации среди разрядов помех он расслышал стон и тут же вызвал эвакуационную группу. С полдюжины штурмовиков дворами подобрались к дому, затаились, а затем рывком преодолели эти несколько метров, отделявших их от стариков. Они не успели растянуть волокуши, как молча, оскалив клыки, на них бросилась собака, волоча ногу. Они отпрянули, замерли на мгновение, кто-то потянулся к автомату, но Лёва прокричал в рацию:
– Не стрелять! – И повторил уже спокойно и твёрдо: – В собаку не стрелять! Будет мешать – вяжите и тащите сюда. Но в неё не стрелять!
Мага с интересом наблюдал битву титанов: эвакуаторов и раненой собаки, защищающей своих хозяев.
– Вот тебе и образец собачьей преданности. Верный пёс, верный. И отважный. Наверняка джигит, наших кровей. Уважаю.
– Ага, только у вас джигиты. А вот эти мужики, что за стариками пришли, не джигиты?
– Да ладно, не кипятись. Джигиты, конечно джигиты, – примирительно улыбнулся Мага.
Дважды пыталась эвакогруппа достать стариков и дважды отступала перед оскаленной рычащей пастью. И лишь когда очнувшийся старик, тот, что помоложе, едва разлепил губы:
– Это свои, свои, свои… – пёс затих и отступил.
Едва санитары уложили на тактические носилки стариков и собаку, как вновь разорвались мины, засыпая их осколками. Кто-то вскрикнул, кто-то застонал, кто-то приподнялся, опираясь на руки и мотая контуженной головой. Из развалин вынырнули ещё штурмы, посланные на помощь, закатили – затащили – погрузили на носилки раненых, стариков и поскуливающую от боли собаку: из располосованного бока пульсировала кровь, густо окрашивая шерсть багровым.
Тяжело дыша, штурмы сидели, привалившись спинами к остаткам стен, а перед ими лежали на носилках старики и собака, уже освобожденная от «плетёнок». «Трёхсотых» бойцов уже отправили в тыл, и сидевшие ждали, когда вернутся санитары. Старик был мёртв: осколок вошел ему точно в висок. Тот, что помоложе, кривил от боли рот, из уголка которого тоненьким ручейком сочилась кровь, и стонал. Собака лежала молча, часто-часто дышала, высунув язык и смотрела на Лёву и Магу.
– Верный пёс, верный, мне б такого. – Мага положил на голову собаки свою широченную ладонь и погладил. – И что теперь с ним делать? В санроту, вестимо, не примут этот блохосборник, а у себя оставить… Тебя как зовут, джигит? Впрочем, неважно, теперь будешь Верным.
Они с Лёвой обработали ему раны и перевязали, а потом на руках он понёс пса к себе во взвод.
А Лёва всё пытался понять, почему укры отпустили с миром старух, а вот этих стариков добивали упорно, с каким-то необъяснимым ожесточением. Может, потому, что они шли к русским?