Летом 1811 года Байрон вернулся в Англию. Его странствование по Востоку заняло два года. Он объездил значительную часть побережья Средиземного моря, посетил Португалию, Испанию, Мальту, Албанию, Турцию, Грецию.

Из своего путешествия он привез четыре человеческих черепа, склянку с ядом, несколько живых черепах и первые две песни «Паломничества Чайльд-Гарольда». Он не очень высоко ценил эту поэму и отдал первые две песни в полное распоряжение своего друга писателя Роберта Далласа, тот пришел от этого произведения в восторг и познакомил с рукописью издателя Джона Меррея, который разделил восхищение Далласа и немедленно приступил к печатанию поэмы. Опытный издатель, Меррей знал, что даже самому талантливому произведению нужна реклама, и он стал давать своим светским знакомым читать отрывки из «Чайльд-Гарольда», рассказывать об авторе, разжигая интерес будущих читателей.

«Паломничество Чайльд-Гарольда». Художник У. Тёрнер

Популярности Байрона способствовала и его первая речь в палате лордов, в которой он защищал права бедняков.

А жизнь шла своим чередом. Байрон много времени проводил в Ньюстеде, отшлифовывая первые две песни «Паломничества Чайльд Гарольда». А в остальном все шло как и раньше – его дом был полон друзей, по вечерам устраивались пирушки.

В дополнение к своим старым фаворитам – Люси, Раштону и нескольким слугам – Байрон нанял девушку из Уэльса Сьюзан Воган. Когда после Рождества он поехал в Лондон, она писала ему письма, вспоминая его поцелуй на прощание, который она до сих пор ощущает на своих губах, уверяла, что он первый ее любовник, вновь переживала, как Байрон, несмотря на присутствие маленького сына Флетчера, к которому она была приставлена нянькой, приходил в ее комнату, целовал ее.

Во время его отсутствия в Ньюстеде ревнующие Люси и Раштон изо всех сил травили Сьюзан, и она докладывала хозяину, что они распространяют слухи о близости Байрона с ней, а сами, намекала она, спят в одной постели, а вот она хранит верность своему хозяину. Раштон в ответных письмах Байрону клялся в верности и утверждал, что Сьюзан дарит свою благосклонность направо и налево. Байрон ответил Раштону нежным письмом.

Примерно к этому же времени относится один анекдотический эпизод, характеризующий отношение женщин к Байрону. Еще до своего отъезда на Восток Байрон подружился с капитаном Чарльзом Кэри, девятым лордом Фолклендом, который за пьянство был уволен из королевского флота. В результате пьяной ссоры с одним джентльменом состоялась дуэль, и Фолкленд был убит. Его жена родила уже после смерти мужа, и Байрон стал крестным отцом ребенка.

Потом Байрон уехал на Восток, а когда вернулся, то обрел огромную славу. И вот тут дала о себе знать леди Фолкленд. Она написала Байрону письмо, в котором сообщала, что прочитала первые две песни «Чайльд Гарольда» и другие его стихотворения и убедилась в том, что в них говорится о любви Байрона к ней. Если он считает, что будет с ней счастлив, пусть приедет и она будет принадлежать ему. Но он должен будет порвать все связи с другими женщинами и с недостойными друзьями. Байрон на это письмо не ответил.

У него в это время завязалась нежная дружба с известной светской красавицей леди Джерси, женщиной, славившейся своим вкусом и умом.

Байрон всегда был ей благодарен за то, что она оказалась одной из двух женщин (второй была мадам де Сталь), «которые, – как писал Байрон, – не отвернулись от него, когда весь Лондон был против него по поводу его разрыва с женой, а они вели себя мужественно и оставались ему добрыми и верными друзьями».

В конце февраля 1812 года были напечатаны две первые песни «Чайльд-Гарольда». Как вспоминал впоследствии Байрон, «однажды утром я проснулся знаменитостью». Слава обрушилась на него мощным водопадом! Известные люди искали знакомства с ним, его наперебой приглашали на светские вечера, на балы, девицы буквально вешались ему на шею. Герцогиня Девонширская писала: «Предмет разговоров, любопытства, энтузиазма в последнее время – это не Испания, не Португалия, а лорд Байрон. Поэма его у всех на столе, и всюду, где он ни появляется, за ним ухаживают, расточают ему похвалы и превозносят его. Он бледен и у него болезненный вид, сложен плохо, но лицо прекрасно, одним словом, он – единственная тема разговоров. Мужчины ревнуют к нему, а женщины ревнуют друг к другу».

Байрон вскоре понял, что оказался заложником своего героя Чайльд Гарольда. Почитатели хотели видеть в нем циничного, разочарованного человека, каким он изобразил Чайльд Гарольда. И Байрон решил не обманывать их ожиданий, не разрушать их иллюзий. Он надел на себя маску Чайльд Гарольда и стал выступать в этой роли.

В тот год Байрон стал любимцем лондонского высшего света. Его соперницей оказалась знаменитая французская писательница мадам де Сталь. Между ними возникла интеллектуальная дружба, окрашенная известной долей ревности к литературному успеху.

Байрона в ту пору можно было увидеть во всех светских домах – у леди Мельбурн, у леди Холланд, леди Джерси. Он стал постоянным посетителем оперы, показываясь в разных ложах, не говоря уже о его собственной ложе. Его можно было увидеть на мужских обедах, таких, например, как у Шеридана и Роджерса, он играл на скачках, выпивал по несколько бутылок кларета в день, ложился спать на рассвете и просыпался с ужасной головной болью. Как говорил, по свидетельству Медвина, сам Байрон, «в то время я был просто искателем успеха на Бонд-стрит, известным человеком в гостиных, кафе и игорных домах: мои дни были посвящены визитам, завтракам, боксу – не говоря уже о выпивках».

Но Байрон тут же добавлял: «Не думайте тем не менее, что я получал хоть какое-то удовольствие от этих излишеств». Многие очевидцы отмечали, что в разгар этой охоты за развлечениями Байрон часто хмурился, погружаясь в свои мысли.

Среди поклонников Байрона был и литератор Сэмуэль Роджерс, человек известный, вхожий во многие аристократические дома Лондона. Он усиленно рекламировал новую поэтическую звезду, давая знакомым читать первые песни «Чайльд Гарольда».

Сэмуэль Роджерс. Художник Т. Филлипс

В числе знакомых Роджерса была и леди Каролина Лэм, дама, хорошо известная в светских кругах Лондона. «Чайльд Гарольд» произвел на леди Лэм ошеломляющее впечатление, и она выразила желание познакомиться с его автором.

Роджерс, несколько раздосадованный ее восторгом, постарался охладить ее пыл, сказав:

– Он хромой и грызет свои ногти.

– Даже если он уродлив, как Эзоп, я должна увидеть его, – отозвалась Каролина Лэм.

Они встретились на балу у леди Уэстморленд. Леди Каролина внимательно разглядывала его прекрасное лицо. Байрон стоял в центре зала в изысканной позе, слушая с подчеркнутой вежливостью комплименты в свой адрес, но с выражением скуки на лице.

Каролина Лэм (Лэмб) сразу же оценила всю невыгодность своего положения – ее божество было окружено женщинами, которые жадно ловили каждое его слово, ей к нему было не пробиться.

Байрон тут же заметил новую даму. Впрочем, не заметить ее было невозможно, настолько это была яркая и привлекательная личность – ее нельзя было назвать красавицей, но невозможно было оторвать от нее глаз – живое, выразительное лицо, большие газельи глаза, которые смотрели на окружающих вопросительно, придавая ее лицу детское выражение, кудрявые волосы цвета соломы. Ее рот вызывал воспоминание о лепестках розы, а когда она смеялась – а смеялась она часто – сверкали ослепительно белые зубы. Тонкие аристократические руки, которые никогда не оставались в покое. Фигура ее напоминала мальчишескую, отличаясь редкой подвижностью.

Таким же был и ее ум: живой, словно каждую минуту готовый к новым приключениям. Ее движения отличались стремительностью и грацией. Голос у нее был мягкий, с детскими интонациями. Она говорила отрывочными фразами, которые сплошь и рядом не заканчивала. Выглядела Каролина Лэм такой хрупкой и одинокой, что у всех мужчин возникало желание защитить ее. А она жила в мире мечтаний и, как всякий ребенок, верила, что наступит день, когда все ее мечты сбудутся.

Это была одна Каролина Лэм. Но рядом с этой Каролиной уживалась еще одна Каролина. Эта другая Каролина была испорченной, себялюбивой неврастеничкой. Ее изящный ротик мог извергать злобные проклятия, розовые губки могли надуваться и презрительно фыркать. Газельи глаза могли сверкать от гнева.

Ее настроение менялось со дня на день и с часу на час. Контролировать себя она не умела. Если с ней не соглашались, она визжала, стучала кулачками и царапалась. В припадке ярости могла бить посуду, выламывать ценные витражи из окон и кататься по полу.

Она могла обрушивать свой гнев на кого угодно – как на тех, кто мог противостоять ей, так и на тех, кто, будучи слугами, должны были беспрекословно подчиняться ей. Она могла проявить себя и щедрой, и злопамятной. Она восставала против всякой дисциплины. Когда ей что-то запрещали, обязательно делала это. Она была одержима желанием всегда быть в центре внимания, готова была на любые экстравагантные выходки, лишь бы привлечь к себе взгляды окружающих.

Эта другая Каролина не была ни хрупкой, ни беспомощной. Ее упрямство и решимость делать все по-своему заставляли тех, кто общался с ней, стремиться ущемить ее гордость.

Она не любила женщин, и они отвечали ей тем же.

У Каролины Лэм не было никаких этических ограничений и принципов. Она была отчаянной лгуньей.

Такой представала та, вторая, Каролина Лэм. Подлинная Каролина умещалась где-то между этими двумя крайностями. Она была личностью трагической и самым злейшим врагом самой себе. Она всегда оставалась ребенком и так никогда и не выросла.

Такова была женщина, которую увидел лорд Байрон на балу у леди Уэстморленд. Вообще-то Каролина Лэм вовсе не принадлежала к тому типу женщин, которые нравились Байрону.

Каролина Лэм (Лэмб). Художник Т. Лоуренс

Он не любил худых женщин, а Каролину можно было назвать просто тощей. Ему не нравились женщины-собственницы, стремящиеся подчинить себе мужчину, его не привлекали женщины, которые жаждали всегда быть в центре внимания – он сам любил, чтобы все взгляды были устремлены только на него. Его отталкивали женщины, сексуально озабоченные. Его вообще не тянуло к женщинам молодым, он предпочитал женщин старше него, но которые льстили ему и не предъявляли слишком много претензий.

Однако леди Каролина была очень привлекательна. Не было такого мужчины, который не проводил бы ее взглядом и не прикидывал бы про себя, как было бы хорошо затащить ее в постель. Кроме того, она была настоящей аристократкой и принадлежала к высшему свету, куда Байрон еще только рвался.

Его самолюбие было ущемлено тем, что она при первой их встрече не пожелала, чтобы его ей представили. А Каролина, вернувшись домой, записала в своем дневнике: «Злой сумасшедший, с которым опасно иметь дело».

Тем не менее через два дня они встретились в Холланд Хаузе – лондонском дворце, который в те времена был местом встреч политиков и писателей, сторонников партии вигов. И на этот раз его представили ей, и он спросил, почему она в прошлую встречу не захотела знакомиться с ним.

Леди Каролина почувствовала, что покорена. Вернувшись домой, она записала в дневнике: «Это прекрасное бледное лицо будет моей судьбой».

Здесь уместно сказать несколько слов о прошлом леди Каролины Лэм.

Каролина – в детстве в семейном кругу ее называли Каро – была единственной дочерью Фредерика Понсон-би, графа Бессбороу. Ее родители были типичными представителями партии аристократов-вигов, которые правили Англией весь восемнадцатый век. Отец был политиком, мать – светской красавицей, склонной заводить любовные интрижки. Но при этом мать была натурой артистичной, любила литературу, ее дом был полон картинами, скульптурами, она владела несколькими европейскими языками.

Каролина росла в этой атмосфере и с детства проявила себя весьма одаренной девочкой. Она свободно владела латынью и древнегреческим, прекрасно говорила по-французски и итальянски.

Когда Каролину начали вывозить в свет, она стала пользоваться успехом – желающих вступить с ней в брак оказалось немало. Она выбрала Уильяма Лэма, спокойного, уравновешенного молодого человека, начавшего делать успешную политическую карьеру.

Он был любимым сыном леди Мельбурн, женщины блистательной, которая придерживалась весьма свободных взглядов на любовь и секс. Его настоящим отцом был вовсе не сэр Мельбурн, а граф Эгремон, а ее четвертый сын, по слухам, был от принца Уэльского.

Уильям Лэм воспринял уроки матери и руководствовался в жизни ее циничными взглядами. Эти взгляды он привил и своей молоденькой жене. Каролина говорила о своем муже: «Его совершенно не волновали мои моральные устои. Я могла флиртовать и встречаться с кем хотела». Впоследствии леди Каролина обвинит своего мужа в равнодушии и безразличии к ней.

Семейная жизнь Уильяма Лэма и Каролины текла по накатанному руслу. Это привычное течение было взорвано появлением на их семейном горизонте лорда Байрона.

Впоследствии, когда ее роман с Байроном уже оборвался, Каролина Лэм писала другу Байрона Медвину: «Это случилось после того, как вышли в свет первые песни „Чайльд Гарольда“, а лорд Байрон вернулся из Греции – тогда на мое несчастье я познакомилась с ним. В то время я была самым счастливым и самым веселым существом – я вышла замуж по любви, любила своего мужа со всей страстью… В Мельбурн Хаузе, где я жила, каждый день звучали вальсы и кадрили. Леди Джерси, леди Коупер, герцог Девонширский, мисс Милбэнк и многие иностранцы приезжали учиться этим танцам. Вы можете себе представить сорок или пятьдесят человек, танцующих с двенадцати часов дня почти до обеда – все молодые, веселые. По вечерам мы устраивали ужин или ехали на бал – такова была жизнь, которую я вела, когда Мул и Роджерс представили мне лорда Байрона».

Слова Каролины о любви к мужу можно считать большим преувеличением. О свободе ее нравов ходили разные слухи. Ее горничная-француженка рассказывала, в частности, о том, как заболел маленький сын Каролины и она пригласила к нему «молодого врача, крепкого мужчину». Он зачастую оставался ночевать в их доме, и леди Каролина не раз по ночам посылала за ним. А однажды горничная, стелившая его постель, обнаружила в ней женский чулок, очень похожий на чулки леди Каролины.

Менее чем через пять лет после замужества леди Каролины ее свекровь леди Мельбурн послала ей следующее предупреждение:

«Я пишу вам несколько строк для того, чтобы предотвратить ваше появление у меня с ворохом лжи и лести… Я вижу, что у вас нет стыда или раскаяния по поводу вашего недавнего поведения… Вы вели себя прошлым вечером бесстыдно и так отвратительно, что я не могу этого забыть».

Речь в этой записке идет об интересе, который леди Каролина проявила к сэру Годфри Уэбстеру. Каролина вежливо ответила на эту записку, ссылаясь на то, что она была невинной и неосведомленной до тех пор, пока Уильям Лэм не научил ее многим штучкам, о которых она ничего и не знала.

Теперь она потеряла голову от лорда Байрона. Она написала ему анонимное письмо, в котором сообщала, что и она, и все окружающие ее считают его поэму замечательной. Он должен быть счастлив, не должен сожалеть о прошлом и скрывать свой талант в мраке. Она добавляла, что не заслуживает его внимания. Он с ней не знаком и ему не следует тратить свое время на попытки установить ее имя, лучше сжечь это письмо. Далее следовала чисто женская хитрость – конечно, если он захочет, он легко может открыть, кто она.

За этим письмом последовало второе, в котором она восхваляла его ум. Он не должен думать, что она влюблена в него, она любит другого, имя которого она не может назвать.

Это письмо заинтриговало Байрона, и он не мог успокоиться, пока не узнал, кто эта женщина, написавшая ему такие письма.

Он был наслышан о Каролине Лэм, о ее эксцентризме, и это пробуждало в нем интерес к ее особе.

Их встреча – Каролины Лэм и лорда Байрона – должна была произойти.

Каролина впоследствии вспоминала о том, как произошло их знакомство:

«Я сидела с лордом и леди Холланд, когда доложили о его приезде. Леди Холланд сказала: „Я должна представить вам лорда Байрона“. Лорд Байрон при этом сказал: „Это предложение было сделано вам раньше, могу ли я спросить, почему вы тогда отказались?“ Он попросил разрешения навестить меня и приехал ко мне с визитом на следующий день. У меня сидели Роджерс и Мур, я только что вернулась с прогулки верхом и была грязная и потная. Когда доложили, что приехал лорд Байрон, я выбежала из комнаты, чтобы умыться. Когда я вернулась, Роджерс сказал: „Лорд Байрон, вы счастливый мужчина. Леди Каролина сидела здесь с нами в столь неприглядном виде, но когда доложили о вашем приезде, она убежала, чтобы привести свою красоту в порядок“. Лорд Байрон высказал желание приехать ко мне с визитом в восемь часов, когда я буду одна. Я сказала, что он может приехать».

Он приехал и «с этого момента более девяти месяцев он почти жил в Мельбурн Хаузе».

Во всем, что произошло потом, леди Каролина винила своего мужа Уильяма Лэма: «Он совершенно не заботился о моей нравственности. Я могла флиртовать с любым мужчиной, с каким хотела. Он закрывал глаза на мои отношения с лордом Байроном и посмеивался над ними. Лень заставляла его быть равнодушным ко всему. Когда я скакала верхом, играла и развлекала его, он любил меня. Когда я болела и страдала, он оставлял меня».

Трудно придумать более несправедливую оценку Уильяма Лэма как мужа. Но жены всегда готовы свалить вину за свою блудливость на невнимание мужей.

Леди Каролина с первой же встречи так без оглядки влюбилась в Байрона, что не остерегалась писать ему письма, довольно компрометирующие ее как замужнюю даму. В первом письме Байрону она, по словам Роджерса, «заверяла его, что если у него будет потребность в деньгах, все ее драгоценности в его распоряжении». В другом письме, отправленном в тот же день, она писала: «Роза, которую лорд Байрон преподнес леди Каролине, завяла, несмотря на все усилия сохранить ее свежесть; вероятно, это от сожаления за упущенные возможности».

Каро быстро поняла, что Байрона раздражают ее поклонники-мужчины, и она быстренько закрыла перед ними двери своего особняка. Теперь они с Байроном проводили долгие часы, беседуя наедине. Он обнаружил в ней превосходную слушательницу – она умела слушать его рассказы внимательно, а это поощряло его к новым и новым воспоминаниям.

Он с увлечением рассказывал ей мрачные истории о своих предках Байронах и шотландских Гэйтах, об их преступлениях и карах, которые они несли. Он давал ей понять, что проклятие рода висит и над ним, что он человек, обреченный на трагическую судьбу. На впечатлительную Каролину эти рассказы действовали гипнотически.

А Байрон все полнее раскрывался перед ней, не скрывая и темных сторон своего детства и юности. Он не постеснялся рассказать Каролине о своем раннем сексуальном опыте с Мэри Грэй, поведал ей о своих влюбленностях и о том влиянии, которое они на него оказывали.

Он с гордостью поведал Каролине о своих любовных победах над женщинами, и она с удивлением для себя обнаружила, что его отношение к женщинам весьма противоречиво. В нем было сильно пуританское начало, и в то же время он не скрывал от Каролины, что, получая наслаждение от сексуального акта с женщинами, он с отвращением думает о том, что ему надлежит провести с этой женщиной всю ночь. Он даже признавался Каролине, что не получает удовольствия, вкушая пищу с женщинами, потому что их манеры есть, как бы изысканны они ни были, вызывают у него отвращение.

Каролина открыла в Байроне нежного романтика, который мог порой говорить о женщинах с восторгом, поднимая их на пьедестал. А в следующую минуту оборачивался циником, оскорблял и унижал их. В женщинах он хотел видеть здоровое сладострастие. Поэтому ему нравились женщины Востока с их чувственными телами, округлыми формами. Он к тому же требовал от женщин, чтобы у них были маленькие и изящные ножки.

У Байрона сохранилась такая запись: «Любовью надо заниматься механически, как плаваешь. Когда-то я очень любил оба эти занятия, но теперь, когда я больше не плаваю, после того как упал в воду, я не занимаюсь любовью, если в этом нет необходимости».

Он любил сравнивать себя с Наполеоном и писал:

«Подобно Наполеону я презираю женщин. У меня сложилось такое мнение о них не впопыхах, а на основании моего собственного фатального опыта. В своих произведениях я превозношу любовь, но я только рисую женщин, как это делает художник или скульптор, такими, какими они должны быть. Они обитают в неестественном мире. Турки и вообще восточные народы лучше решают эти проблемы, чем мы. Они запирают женщин, и те более счастливы. Дайте женщине зеркало и несколько сахарных пампушек и больше ей ничего не надо».

Из писем Каролины к жене Байрона и из записей Аннабеллы явствует, что Байрон отнюдь не скрывал от Каро свои былые любовные связи. Надо иметь в виду, что у Каролины была мальчишеская фигуpa, она любила одеваться в костюм пажа.

Вообще отношение Байрона к леди Каролине Лэм было весьма противоречивым.

С одной стороны, он пишет ей такое, например, письмо: «Я еще не встречал женщины, одаренной большими или более приятными талантами вообще, как положено женщине, – всего понемногу и ничего в особенности. Но все это, к несчастью, сочетается с полным пренебрежением к обычным правилам поведения.

Твое сердце, бедная моя Каро (что за вулкан!), наполняет твои жилы горячей лавой; но мне не хотелось бы, чтобы оно остыло даже немного, иначе оно превратится в каменную глыбу, в затвердевшую после извержения лаву Везувия, из которой (чтобы разъяснить тебе мою глупую метафору) делают вазы, столы и т. д. Пора, однако, оставить неудачные тропы и фигуры; ты знаешь, что я всегда считал тебя самым умным, обаятельным, сумасбродным, милым, непонятным, опасным и неотразимым созданием. О красоте я говорить не стану, я не судья. Но рядом с тобой наши красавицы перестают казаться такими; значит, у тебя есть красота или нечто лучшее».

И в то же время Байрон сообщает Каролине, что с физической точки зрения она не принадлежит к его типу женщин. Он писал ей, что худенькие женщины смахивают на бабочек или на пауков и он находит их отвратительными. Ее фигура, утверждал Байрон, достаточно пропорциональная, но ей, к сожалению, не хватает «той округлости, которую не может заменить элегантность».

На людях эти любовники вели себя нарочито вызывающе, всячески демонстрировали близость – Каролина прижималась к Байрону, заглядывала ему в глаза влюбленным взглядом.

Вскоре об их романе заговорил весь высший свет Лондона. Графиня Девонширская писала своей приятельнице: «Ваша маленькая подружка Каро, как всегда, ведет себя безрассудно с лордом Байроном. Я слышала, что дамы испортили его, а мужчины ревнуют к нему. Он собирается вернуться в Наксос, и тогда мужья могут спать спокойно. Я не удивлюсь, если Каро уедет вместе с ним, настолько она сумасбродна».

Довольно живописную картину нарисовал Роджерс в своих «Застольных разговорах»: «Когда она встречала Байрона в чьем-либо доме, она всегда, если это было возможно, возвращалась домой в его экипаже и в сопровождении его. Я, в частности, вспоминаю, как они вместе возвращались из Холланд Хауза. Она вела себя по отношению к Байрону как безумная: если ее не приглашали на вечер, где он должен был быть, она поджидала его на улице! Однажды после большого бала в Девоншир Хаузе, на который леди Каролина не была приглашена, я увидел ее – да, увидел ее, – как она разговаривала с Байроном, по пояс просунувшись в окно экипажа».

Однако, как это ни парадоксально звучит, в глубине души леди Каролина была женщиной застенчивой и добродетельной. И это при том, что ее мать и тетка подавали ей пример распущенности и разврата, а сама она уже несколько лет была замужем за человеком, который, судя по всему, не был склонен к активной половой жизни. И тем не менее бывали случаи, когда она реагировала на объятия Байрона как скромная девочка. И это была отнюдь не поза. Она стыдилась своей застенчивости, но не могла скрыть это от своего любовника.

«Разве я была холодной, когда ты впервые овладел мною? – жалобно вопрошала она в одном из ранних писем к Байрону. – Когда ты впервые в экипаже сказал мне, чтобы я поцеловала твой рот, а я отказалась – а потом подумала, что это такое преступление, – ты притянул меня к себе как магнит и я не могла противостоять тебе – разве я тогда была холодна?» Это письмо очень трогательно. Оно свидетельствует о том, насколько она была ранимым существом и насколько она была не способна понять мужчину, который так сильно возбуждал ее чувственность.

Она писала ему: «Никогда в моей жизни, пока бьется мое сердце, я не забуду тебя или то мгновение, когда ты в первый раз сказал, что любишь меня, – когда мое сердце не соединилось с твоим, но распласталось перед ним – наши сердца намерены были оставаться невинными при этом грехе».

Каролина очень страдала от ревности, и явное отсутствие у нее уважения к условностям сердило Байрона. Она не обращала никакого внимания на то, как плохо она себя ведет на публике или на глазах у прислуги. Если она приезжала на танцы, где он присутствовал, то не отрывала от него взгляда, а если он посещал танцы, на которые она не была приглашена, поджидала его снаружи в толпе факельщиков и кучеров, не понимая, что это раздражает его и выставляет в дурном свете в глазах хозяев дома.

Иногда, когда его карета отъезжала, она прыгала на подножку и просовывалась в окно кареты, ведя с ним беседы на самые интимные темы.

Между ними случались и ссоры, перераставшие в громкие скандалы. Сэмуэль Роджерс, который жил рядом, не раз заставал их в своем саду совершенно изможденных после целого дня ссор. Байрон любил такие драматические сцены, но не слишком шумные и не те, когда он утрачивал ведущую роль. В любой перебранке Каролина демонстрировала превосходящую выносливость – она могла пребывать в состоянии истерики неопределенное время.

Во время одной из первых ссор Байрон сказал Каролине, что ее ум перегрелся от чтения романов, и предупреждал, что она в его глазах принадлежит к той утомительной категории женщин, которые кричат в тот момент, когда следует говорить шепотом.

Здесь следует сказать несколько слов о сэре Уильяме Лэме, супруге леди Каролины. Он, со своей стороны, не относился к лорду Байрону достаточно серьезно. Ему казалось смешным тщеславие Байрона, он не мог поверить в то, что его жена может серьезно увлечься этим, как он называл Байрона, павлином. Он считал страстную влюбленность, которую Каролина старательно и вызывающе демонстрировала, не чем иным, как очередной взбалмошной выходкой, которая пройдет и сменится каким-нибудь другим увлечением.

Для Каролины и Байрона лето 1812 года оказалось серьезным испытанием их любви. Каролина все глубже увязала в трясине любви к Байрону. Она становилась все более нервной, возбужденной, непредсказуемой. Ее любовь приобретала характер навязчивой, болезненной мании. Она, например, написала Байрону такое экзальтированное письмо: «Какой ты бледный, как статуя белого мрамора, никаких красок и как контраст эти черные брови. Каждый раз, когда я вижу тебя, мне хочется плакать. Если бы какой-нибудь художник мог нарисовать для меня это лицо таким, какое оно есть, я отдала бы все, что имею, – никто еще не мог передать выражение этого лица и его фактуру».

Лорд Байрон. Художник Р. Уэстолл

Однако она обнаружила, что ее трагический герой может быть эгоистичным, надменным и отнюдь не романтичным. Она с ужасом поняла, что у нее есть множество соперниц – вокруг было немало красивых женщин, желающих стать его любовницами, и не меньшее число девиц, стремящихся стать ему женой.

Каролина осознавала, что Байрон может в скором времени жениться, и старалась смириться с этим. Она писала ему: «Не женись пока, а если ты надумаешь жениться, дай мне знать первой. Я не буду страдать, если твоя избранница будет достойна тебя, но она никогда не будет любить тебя так, как я».

Она подозревала Байрона в неверности и выслеживала его. «Она шпионила за мной, – писал Байрон, – выследила даму в моем доме и примчалась туда как собака-ищейка, переодевшись кучером. Мой слуга не разглядел этот маскарад и впустил ее в дом, где она, к отчаянию Флетчера, оттолкнула его и набросилась на ту женщину. Эта сцена была достойна непристойных фабльо».

Следует иметь в виду, что роман Байрона и леди Каролины вспыхнул в конце марта, в апреле они стали любовниками, а в конце мая – есть некоторые основания предполагать – Байрон несколько устал от этих напряженных отношений и решил сбежать в Ньюстед, где он мог среди древних дубов обрести относительный покой. Он по-прежнему грелся в лучах славы – первые песни «Чайльд Гарольда» сделали его знаменитым, а речь в палате лордов создала ему определенный престиж. Теперь его выслушивали там более внимательно и более серьезно относились к его идеям. Но его интерес к политике стал увядать – у него теперь появилось много других проблем.

Ньюстед предлагал ему отдых от назойливых женщин. Он не совсем искренне подумывал о том, чтобы порвать с Каролиной. Он сказал ей, что они должны предпринять совместные усилия и вернуть их отношениям былую чистоту. «Тот сон, это помешательство последних двух месяцев должны уйти», – предлагал он Каролине.

Однако Каролину не так легко было заставить смириться. Она послала одного из своих пажей в Ньюстед с письмом, полным ласки и выражений любви.

Еще не так давно Байрон и Каролина всерьез обсуждали возможность побега из Англии вдвоем, и хотя Байрон теперь уже понимал всю бессмысленность такого поступка, Каролина не хотела отказываться от этой мечты, и ему доставляло удовольствие упоминать об этом плане.

Байрон, познавший сладость суеты лондонского высшего света, привыкший к поклонению и обожанию женщин, не мог долго оставаться в одиночестве Ньюстеда и уже в середине июня вернулся в Лондон в свой дом № 8 по Сент-Джеймс-стрит и возобновил свой образ жизни самого популярного холостяка в аристократическом районе Мейфейр.

Теперь он прибавил к своей избранной коллекции и пожилых женщин, которые льстили ему и поощряли его экстравагантность, не удручая своим поклонением. Главной поверенной его секретов была леди Мельбурн, о которой следует сказать отдельно. А сейчас он нашел более соблазнительную поклонницу в лице леди Оксфорд.

Леди Оксфорд была ближайшей подругой Каролины Лэм, она взяла ее под свое крыло, когда та вступила в большой свет. Яркая и довольно безрассудная дама пользовалась весьма дурной репутацией, и когда возникла дружба между ней и Каролиной, Уильям Лэм, муж Каролины, предупреждал свою жену о столь нежелательной близости.

Леди Оксфорд в прошлом была прославленной красавицей и в свои сорок лет оставалась очень привлекательной женщиной. Она побывала в постелях множества именитых мужчин, в том числе и в постели принца-регента, и Байрону льстило, что его пригласили в столь избранный клуб.

Каролина, которой вообще свойственно было ошибаться в людях, особенно когда дело касалось Байрона, решила, что леди Оксфорд испытывает к поэту чисто дружеские чувства, и продолжала дружить с ней. Каролина знала, что Байрон сноб, и была уверена, что его отношения с леди Оксфорд основываются на его страстном желании быть представленным принцу-регенту.

Вскоре Байрон обнаружил, что главные преимущества его интимных отношений с леди Оксфорд выражаются в том, что она приглашала его в свой загородный дом Айвуд в Хертсвордшире, славившийся своим гостеприимством. В Айвуде Байрон мог наслаждаться отличной едой, аристократическим обществом и любовными наслаждениями в полной мере.

Джейн Элизабет Скотт, леди Оксфорд. Художник Дж. Хоппнер

Однажды, в конце июля, Байрона навестил его друг Хобхауз, и их беседа была прервана шумом, доносившимся с улицы. Кто-то стучал в дверь, и около дома собралась небольшая толпа любопытных, интересующихся, что же последует дальше.

Байрон и Хобхауз открыли дверь и обнаружили за ней молодого человека, закутанного в верхнюю одежду. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это переодевшаяся леди Каролина. Ее ввели в дом, сняли с нее верхнюю одежду и увидели, что она одета в костюм пажа. Байрон постарался урезонить ее и в конце концов убедил пройти в его спальню и переодеться в платье одной из его служанок. Но покинуть спальню она категорически отказалась.

Верный друг Хобхауз приказал Каролине немедленно покинуть дом Байрона. Тогда она выскочила из спальни, схватила нож и сделала вид, что собирается заколоть себя. Байрон успел перехватить ее руку и отнять нож. Наконец Хобхаузу удалось убедить ее вернуться в свой дом, но Каролина согласилась только при том условии, что Байрон пообещает навестить ее прежде, чем уедет из Лондона.

Хобхауз был потрясен этим эпизодом и понял, что пришло время им окончательно расстаться. Он боялся, что Каролина может все-таки убедить Байрона бежать вместе с ней из Англии. А Байрон, хотя и ненавидел подобные сцены, словно получал от них какое-то удовольствие. Его тщеславие мешало ему порвать окончательно с Каролиной. Он говорил ей, что они не должны больше никогда встречаться, а спустя короткое время согласился встретиться с ней.

Через две недели после вторжения Каролины в его дом она послала ему в качестве сувенира пучок волос, отрезанный с самого сокровенного места. Это был типичный для Каролины жест, который должен был стать символом ее страсти и в то же время указанием на ее отказ прийти к соглашению.

Столь эксцентричный сувенир сопровождался письмом: «Я просила тебя, чтобы не слал мне свою кровь, и тем не менее делаю это – ибо она означает любовь, которой я хочу обладать. Я отрезала волосы слишком коротко, и крови оказалось больше, чем тебе нужно, – не делай того же самого и молю, чтобы ножницы не задели самого дорогого – лучше всего возьми волосы с руки – умоляю тебя быть осторожным». Письмо было подписано «Твоя дикая антилопа».

Неизвестно, ответил ли Байрон на это письмо, послал ли собственный сувенир. Письмо Каролины должно было понравиться поэту, оно своей мелодраматичностью вполне отвечало его вкусам. Однако тон ее письма, особенно после ее вторжения в его дом, должен был убедить Байрона в том, что Каролина немного сумасшедшая, и никогда нельзя знать, что она выкинет в следующую минуту. Она уже пыталась поранить себя ножом, потом ножницами. Неизвестно, через какое время она станет угрожать ему холодным оружием. Великий любовник не всегда оказывается великим героем, когда его жизни угрожает отвергнутая любовница, а Байрон не собирался проливать свою кровь ради таких обстоятельств.

Никаким усилием воображения он не мог себе представить, чтобы леди Оксфорд, к примеру, вела себя подобным образом. Вот уже три месяца он пребывал в роли литературного льва в светских салонах Лондона и начал уставать от экстравагантных выходок своих поклонниц. Он начинал понимать, что у него не будет покоя, пока он и Каролина остаются в Лондоне. Он должен уехать сам и убедить Каролину тоже уехать – и чем дальше от него она будет, тем лучше будет для них обоих.

Проблема решилась благодаря самой Каролине. Она выкинула такой номер, какого еще не устраивала за всю свою семейную жизнь.

Все, что произошло, известно из писем матери Каролины Генриетты ее давнему любовнику лорду Гранвиллю – она сообщала ему о случившемся и просила совета.

Первый сигнал о катастрофе содержался в записке, которую лорд Гранвилль получил от нее утром 12 августа:

«О, Джон! Каролина уехала! Это ужасно! Она не с Байроном, но где она, один Бог знает».

В следующем письме, отправленном днем, Генриетта подробно описывала, что же произошло. Генриетта рано утром выехала из своего дома на Кавендиш-сквер и поехала в Мельбурн Хауз в Уайтхолле, где жила Каролина. Генриетта намеревалась уговорить свою дочь уехать из Лондона. Ее план сводился к тому, чтобы они с Каролиной поначалу отправились на виллу Бессбороу в Рочамптоне, где к ним вскоре присоединится Уильям Лэм, а потом они все вместе уедут в поместье Бессбороу в Ирландии, где проведут остаток лета.

Каролина пребывала в весьма дурном настроении и встретила свою мать с плотно сжатыми губами и нахмуренным лицом. Мать и дочь тут же начали ссориться, в разгар ссоры в комнату вошел лорд Мельбурн и стал упрекать свою невестку в несерьезном поведении. Тут Каролина окончательно вышла из себя и ответила ему так грубо, что Генриетта побежала искать леди Мельбурн, а лорд Мельбурн мог только с негодованием взирать на Каролину.

Генриетта и леди Мельбурн торопливо поднимались по лестнице, когда навстречу им промчалась Каролина, а лорд Мельбурн, стоя на верху лестницы, кричал слугам, чтобы они не дали Каролине выйти из дома.

Однако Каролина оказалась проворнее и выбежала на Уайтхолл прежде, чем ее успели остановить, и скрылась из вида.

Когда лорд Мельбурн кое-как успокоился, он сумел рассказать, что же произошло между ним и Каролиной. Каролина обрушила на него поток брани и посоветовала заниматься собственными делами. Она предупредила его, что уходит из этого дома и уезжает к Байрону. Лорд Мельбурн запретил ей выходить, добавив с сарказмом, что ее угрозы ничего не стоят, так как Байрон никогда не примет ее. Эти слова доконали Каролину, она завизжала, выскочила из комнаты и побежала вниз по лестнице.

Генриетта приказала подать карету и отправилась по Пиккадили-стрит в надежде увидеть свою дочь. Но обнаружить Каролину не удалось, она растворилась в многолюдном Лондоне. Им оставалось только рыдать и искать ее тело в Темзе.

Наконец здравый смысл взял верх, и Генриетта с леди Мельбурн поехали к Байрону, чтобы проверить, не скрывается ли Каролина у него, и просить Байрона о помощи. Их рассказ, полный драматизма, весьма встревожил Байрона, и он обещал дамам предпринять все от него зависящее.

Никаких новостей не поступало вплоть до вечера. Генриетта обедала с верным поклонником Каролины Хартом, когда посыльный привез конверт от Байрона. В конверте было письмо от Каролины матери, в котором Каролина извещала мать, что навсегда оставляет Байрона и что никто из них никогда ее не увидит.

Конверт этот был вручен Байрону кучером наемного экипажа, которого Каролина наняла для своего бегства. Байрон, проявивший в этой драматической ситуации больше здравого смысла, чем все остальные, задержал посланца и с помощью угроз и денег заставил назвать дом, куда он отвез Каролину.

Это оказался дом хирурга в Кенсингтоне, где Каролина попросила убежища, рассказав жалостливую историю о том, как ее отвергли все, кто ее любил, и заставили навсегда покинуть их дом.

Байрон приехал в дом хирурга, сказал, что он брат Каролины, и почти силой усадил ее в свой экипаж. Потом он отвез ее в дом Бессбороу на Кавендиш-сквер. Каролина не проявляла никаких признаков раскаяния, и Генриетте только с огромным трудом удалось уговорить ее вернуться в Мельбурн Хауз.

Каролина упорно отказывалась раскаяться. Она не хотела даже слышать об отъезде из Лондона и заявила, что если Байрон уедет из Лондона, то она либо поедет с ним, либо отправится одна. Спустя некоторое время она рассказала о своих приключениях после побега из дома, как она выскочила на Пэлл-Мэлл, где укрылась в одной лавке, потом продала свое кольцо, чтобы иметь деньги нанять экипаж, и приказала отвезти себя на любую заставу, где кончается город. Там она продала еще одно кольцо, с опалом, за двадцать гиней, чтобы добраться до Портсмута, где она намеревалась сесть на первый же корабль, отплывающий в любой иностранный порт. Она даже успела заказать себе место в дилижансе до Портсмута прежде, чем Байрон настиг ее.

Привыкшая с детства к самой беспардонной лжи, она и на этот раз выдумала причину, чтобы не уезжать из Лондона с матерью, объявив, что беременна, и добилась того, что отъезд отложили на десять дней.

Байрон со своей стороны заверил леди Мельбурн в одну из интимных встреч, что он будет счастлив порвать всякие отношения с Каролиной и вообще не хочет ее больше видеть.

Тем не менее, когда Каролина, вопреки своим клятвам не видеться больше с Байроном, стала засыпать его любовными письмами, он охотно отвечал ей и заверял в своей любви.

Причина такого двоедушия крылась в том, что Байрон не мог решиться на окончательный разрыв с Каролиной. Слухи о ее бегстве из дома поползли по Лондону, и ни для кого не было секретом, что замешан в этом не кто иной, как лорд Байрон. Эти сплетни льстили ему, тешили его тщеславие.

А пока что Байрона одолевали другие заботы – его долги росли с катастрофической быстротой. Он полушутя-полусерьезно говорил, что ему остается два выхода – либо жениться на богатой наследнице, либо покончить жизнь самоубийством. «Я полагаю, – говорил он, – что все это кончится тем, что я женюсь на какой-нибудь золотой кукле или вышибу себе мозги».

Стояло жаркое лето, и высший лондонский свет выехал на водный курорт Челтнем. Байрон решил тоже отправиться туда, тем более что там уже находилась леди Оксфорд. Кроме того, ему хотелось оказаться подальше от Лондона, подальше от Каролины.

А Каролина пребывала в счастливом неведении. У нее не возникало и тени подозрения в отношении леди Оксфорд и Байрона – ей и в голову не могло прийти, что ему может нравиться какая-то женщина, когда он имеет такую любовницу, как Каролина Лэм.

К матримониальным планам Байрона она тоже не относилась серьезно.

Когда в семье вновь возникли разговоры о поездке в Ирландию, Каролина дала свое согласие. В середине сентября она приехала туда в превосходном настроении. Можно было подумать, что Байрон не существует на белом свете и не было ее попытки бежать в Портсмут.

Однако в Ирландии, куда она приехала отдыхать и поправлять здоровье, у Каролины снова появились симптомы истерии. Внешне она не выглядела женщиной с разбитым сердцем, угнетенной. Напротив, она активно включилась в светскую жизнь местного общества, стала центральной фигурой любой вечеринки. Если уж там устраивались танцы, то она танцевала ирландскую джигу так легко, как никто, и бросала зазывные взгляды на всех мужчин.

Но эти взрывы веселья сменялись припадками раздражения или приступами тяжелой депрессии. Она могла вдруг броситься на пол, а в следующую минуту забиться в угол и плакать. Она то горевала о своем разбитом сердце и тосковала по отсутствующему любовнику, то жалела мужа, которого предала, или мать, чье здоровье она разрушила.

А виновник этой неуравновешенности, этой неврастении отдыхал на курорте и радовался жизни. И вновь Байрон демонстрировал свое двоедушие: с одной стороны, он рассказывал друзьям, особенно женщинам, которые увивались вокруг него, как он счастлив, что избавился от Каролины, а с другой – писал ей длинные письма, объясняя, как ему не хватает ее. И самое поразительное, что в обеих ипостасях он был искренен. Об этом свидетельствует письмо, датированное августом 1812 года и отправленное Каролине в Ирландию:

«Милая Каролина!

Если мои слезы, которые ты видела и которые, ты знаешь, я проливаю так редко – мое смятение при расставании с тобой, как ты видела на протяжении всей этой мучительной истории, началось лишь с приближением разлуки – если все, что я говорил и делал и сейчас еще слишком не готов говорить и делать, недостаточно доказывает, каковы сейчас и каковы будут всегда мои истинные чувства к тебе, и когда я покину тебя, вернее ты – меня, из чувства долга перед твоим мужем и матерью, ты убедишься в том, в чем я клянусь тебе вновь: что никто, пока я жив, ни на словах, ни на деле не займет в моем сердце место, навеки принадлежащее тебе».

И многозначительная приписка к этому письму: «Я был и есть всецело и по собственной воле твой, готовый повиноваться, чтить, любить – и бежать с тобой, когда, куда и как – это могла бы решить ты».

Такое письмо не могло быть неискренним. А Байрон тем временем вовсю занимался сексуальными играми с леди Оксфорд и в глубине души строил планы относительно женитьбы на Аннабелле Милбэнк. Этой девушке, которой суждено было стать женой лорда Байрона, будет посвящена отдельная глава. Аннабелла это заслужила.

Возвращаясь к Каролине, необходимо отметить, что решение Байрона порвать с ней окончательно оставалось неизменным. Он писал леди Мельбурн, свекрови Каролины и его поверенной в сердечных делах: «Вы не будете сожалеть, услышав, что я решил положить конец этим отношениям и они не будут возобновлены с моей стороны. Я не люблю другую женщину, любовь вообще не по моей части: я устал вести себя как дурак».

А пока что в Челтнеме он завел роман с итальянской певицей, у которой были черные глаза, смуглая кожа и отдельные недостатки. Байрон писал леди Мельбурн: «Я хотел бы, чтобы она не так обильно ужинала. Женщина не должна позволять, чтобы видели, как она ест и пьет, если только это не омары и шампанское».

Челтнем. Современный вид

А в голове у него зрели планы сведения счетов с Каролиной и ее матерью Генриеттой. Он всегда недолюбливал Генриетту, которая заявила в свое время, что у него нет никаких шансов завоевать Каролину, потому что она любит другого, и тем самым только усилила его интерес к своей дочери. Теперь Генриетта и Каролина должны были быть наказаны. Они должны быть выставлены в смешном свете, когда до них дойдет новость о том, что он собирается жениться.

Байрон не намерен был сам сообщать эту новость Каролине. Он предпочитал, чтобы это сделал кто-то третий, и решил использовать леди Мельбурн. Эта дама была счастлива и готова сыграть свою роль в этом заговоре, но не очень доверяла решимости Байрона. А он клялся ей, что не хочет более иметь ничего общего с Каролиной. «Я не писал ей последние два месяца, – заверял он леди Мельбурн, – отправил только два письма, так что у вас нет никаких оснований для беспокойства».

На самом же деле он регулярно писал Каролине. А она, как всегда, вела себя крайне непоследовательно – в одних письмах сообщала ему, что безмерно веселится в Ирландии, а в других жаловалась, что умирает от разбитого сердца.

Когда слух о том, что Байрон крутит роман с леди Оксфорд, достиг ушей Каролины, она отреагировала бурно, в полном соответствии со своим темпераментом. Она никогда не предавала своих друзей и для нее было настоящим потрясением узнать, что ее подруга леди Оксфорд предает ее.

Каролину съедала ревность, и она написала Байрону и леди Оксфорд по письму, обвиняя их и одновременно делая вид, что их роман ее совершенно не трогает, так как у нее куча любовников.

Отношения между Байроном и Каролиной накалились до предела. Он писал леди Мельбурн: «Я не знаю, кого я могу полюбить, но до последнего часа моей жизни я буду ненавидеть эту женщину. Теперь вы знаете мои чувства, они не изменятся до смертного одра… Я молю Бога, чтобы не встречаться с ней, пока мы не будем прикованы оба в дантовом аду».

А Каролина вела себя так неразумно, что вызывала чувство жалости у своих друзей. Она была охвачена жаждой мести и предлагала себя в качестве награды любому сильному мужчине, который вызовет Байрона на дуэль.

А Байрон, похоже, мстил в лице Каролины Лэм всем женщинам, которые отвергли его любовь еще в юности. К тому же Байрон оказался способен на жестокие шутки: когда Каролина попросила его в письме прислать прядь волос, он послал ей прядь волос леди Оксфорд, да еще в конверте с ее гербом.

9 ноября леди Оксфорд получила письмо от Каролины, в котором та требовала прояснить ситуацию с Байроном. Байрон решил ответить сам. «Леди Каролина, – написал он. – Мы не можем повелевать нашими чувствами – мои чувства определились. Я люблю другую женщину… Мое мнение о тебе совершенно изменилось, и если бы я нуждался в подтверждении моего отношения к тебе, то твое легкомыслие, твои капризы и грубые выходки за последнее время и письма, которые ты мне писала, окончательно открыли мне глаза. Я более не твой любовник».

Он хотел этим письмом побольнее ранить ее, и он своего добился – когда Каролина получила и прочитала это письмо, она схватила бритву и пыталась перерезать себе горло. Генриетте с трудом удалось отнять у нее бритву.

Конечно, можно было расценить эту сцену как мелодраматическую, но заявление Каролины о ее разбитом сердце и о том, что у нее нет больше желания жить, подтверждалось состоянием ее здоровья – она напоминала ходячий скелет. По возвращении в Англию она на две недели слегла в постель.

Однако несмотря на всю ее слабость, ею владела одна неотвязная идея – она считала, что должна встретиться с Байроном. Она верила, что сумеет вернуть его себе. Но он уклонился от этой встречи. Остается добавить, что еще в Дублине Каролина получила от Байрона жестокое письмо, которое упоминалось выше. К этому письму следует вернуться потому, что леди Каролина Лэм спустя пять лет опубликовала это письмо в своем романе «Гленорван», в котором она предложила миру свою версию их отношений с лордом Байроном. Речь об этом романе будет еще впереди.

«Это было то жестокое письмо, – говорила она леди Морган, – которое я опубликовала в „Гленорване“». Она привела следующий текст:

«Я не являюсь более вашим любовником и, поскольку вы обязали меня быть честным с вами, знайте, что я привязан к другой женщине, имя которой, конечно, будет нечестно называть. Я всегда буду вспоминать с благодарностью множество случаев, когда я получал свидетельства вашего расположения ко мне. Я всегда останусь вашим другом, если ваше сиятельство разрешит мне оставаться вашим другом. И как первое доказательство моего уважения к вам, я хочу дать вам совет: обращайте ваши абсурдные капризы другим, а меня оставьте в покое».

В разговоре с Медвином Байрон признал, что часть этого письма подлинная, а все остальное является плодом ее творческого воображения. Очевидно одно – письмо было написано и послано для того, чтобы причинить леди Каролине боль, вызвать у нее нервное потрясение. Этой цели письмо достигло. Каролина признавалась: «Я утратила разум, я харкала кровью, мне ставили пьявки, целый месяц я провела на грязном постоялом дворе „Дельфин“ в Роке. После возвращения я была в прострации, как в физическом смысле, так и в душевном».

За этим последовали новые выходки Каролины. Байрон рассказывал Медвину:

«Чтобы разоблачить мои интрижки, она выследила меня и обнаружила некую леди в моей квартире. Она явилась как собака-ищейка, под личиной кучера». Об этой сцене писалось выше.

А между тем над Каролиной нависла новая угроза – ее муж Уильям Лэм, который все годы их совместной жизни терпел ее выходки, все эскапады и продолжал любить ее, почувствовал, что его терпению приходит конец, и стал подумывать о разводе, тем более что семья Лэмов всегда была против его брака с Каролиной и настаивала на расставании.

Тем не менее Уильям Лэм решил сделать еще одну попытку – он увез Каролину в тихую деревню Брокет в надежде, что жизнь на природе поможет ей выздороветь.

Каролина там действительно окрепла – она сломя голову скакала по полям и лесам. Что же касается душевного покоя, то ее не оставляла жажда отомстить Байрону. Она писала ему: «Ты рассказывал мне, как мстят женщины в других странах. Я покажу тебе, как могут мстить англичанки».

Пока что ее месть вылилась в совершенно детскую затею. В Брокете был любительский оркестр, который играл по праздникам на площади, где местные девушки танцевали и пели. Так вот, Каролина задумала поставить любительский спектакль, который должен был воплотить ее представление о мести лорду Байрону. Она выступала как автор, композитор и хореограф. Апофеозом спектакля был большой костер, в который бросали сувениры, полученные ею когда-то от Байрона. Это действо должно было символизировать конец ее любви к Байрону.

«Военные» действия, предпринимаемые Каролиной против Байрона, принимали порой анекдотический характер. Она, например, приказала выгравировать на пуговицах ее пажей лозунг «Не верь Байрону!», перевертывая таким образом родовой лозунг Байронов «Верь Байронам!».

В конце ноября Байрон вернулся в Лондон, где его ожидали весьма неприятные новости – его долги росли, кредиторы наседали, продать Ньюстед никак не удавалось. Байрон задержался в Лондоне совсем ненадолго и на Рождество опять уехал в Айвуд.

Не тогда ли он записал: «Если есть на свете человек, которого я ненавижу и к которому я испытываю отвращение, так это она, женщина, утратившая всякий стыд, у которой нет никаких достоинств». Она была «ведьмой» на его пути, он предпочел бы «умереть в Чистилище, чем быть с ней».

Он почувствовал, что настроение светского общества по отношению к нему меняется. Культ Байрона начал меркнуть.

«Все те, кто ненавидит леди Оксфорд, – писал он леди Мельбурн, – а это добрая половина общества – и те, кто презирают меня – а это вторая половина общества – готовы разорвать мою бедную репутацию на клочки».

Ему нравилось, что о нем говорят как о человеке жестоком, но совсем не нравилось оказаться непопулярным, и его раздражение против Каролины усиливалось. И все-таки даже на этом последнем этапе их отношений он не мог избавиться от воспоминаний о ней. Он все еще в какой-то мере любил ее.

Беспокоил Байрона и некоторый холодок, который, как он ощущал, начал сквозить в отношении леди Оксфорд к нему, но он при своем самомнении не мог допустить и мысли, что она устала от него. Его самолюбию был нанесен весьма болезненный удар, когда леди Оксфорд с мужем уехала за границу, даже не попрощавшись с ним.

А Каролина продолжала настаивать на встрече с Байроном. В конце концов он согласился. Эта встреча состоялась 5 июля 1813 года на балу в доме леди Хиткот, где было представлено самое изысканное лондонское общество.

Байрон приехал туда позже других гостей. Он хромал больше обычного и был бледен как никогда. При его появлении в зале воцарилась тишина, гости расступились и бывшие любовники оказались лицом к лицу.

В эту минуту оркестр заиграл вальс, и хозяйка дома, чтобы разрядить напряжение, предложила Каролине открыть бал. Вальсируя мимо Байрона, Каролина прошептала ему:

– Я полагаю, что теперь я могу танцевать вальс.

Она намекала на их давнюю договоренность, что она не будет вальсировать в его присутствии. Он ответил:

– Со всеми по очереди. Вы всегда танцевали лучше всех. Я буду иметь удовольствие смотреть на вас.

Каролина закрутилась в вальсе, но вскоре почувствовала себя нехорошо и попросила, чтобы ее проводили на второй этаж в комнату, где был сервирован ужин и где она могла бы отдохнуть. Вскоре туда поднялся и Байрон в сопровождении леди Ранклиф.

– Я восхищен вашим проворством, – саркастически заметил он.

Каролина схватила со стола нож, демонстративно собираясь пустить его в ход со словами:

– Я намерена сделать это.

На что Байрон ответил:

– Делайте, моя дорогая, но если вы собираетесь разыгрывать из себя римлянку, то вонзайте его себе в сердце, не в мое. Мое сердце вы пронзили давно.

Лорд Байрон в 1813 г. Художник Т. Филлипс

Каролину увезли в Мельбурн Хауз, где муж уложил ее в постель и постарался успокоить. Весь следующий день она лежала в полном изнеможении. Леди Мельбурн написала Байрону, сообщая ему, что больная несколько успокоилась.

Леди Мельбурн была убеждена, что Каролина поехала на бал с единственной целью устроить там драматическую сцену и что она вальсировала у Байрона под носом, чтобы досадить ему. «Она сейчас как бочка с порохом, – писала леди Мельбурн, – и может взорваться от любой искры».

Подумать только, что в это время творилось в Европе: Наполеон разбил союзные войска под Люценом, после битвы под Бауценом заставил их отступить в Силезию. У него на Эльбе стояли под ружьем 400 тысяч солдат. Союзники готовили против него три армии, насчитывавшие полмиллиона человек. Европейский кризис близился к развязке. А в лондонском высшем свете судачили совсем о другом – о сцене, которую устроила леди Каролина Лэм Байрону на балу у леди Хиткот.

А Каролина не собиралась раскаиваться. Она пробралась в дом Байрона в Олбани, когда его не было дома, воспользовалась тем, что всегда имела влияние на его камердинера Флетчера, и устроила там форменный обыск. Найдя его сборник стихов, только что отпечатанный и присланный ему издателем, она написала на титульном листе: «Помни меня». Когда Байрон вернулся домой и обнаружил эту надпись, он пришел в бешенство и тут же сочинил гневное стихотворение:

Как раз к этому времени относится недолгий роман Байрона с леди Фрэнсис Вэбстер.

Ее муж Джеймс Ведерборн воплощал собой все то, что раздражало Байрона в представителях высших классов английского общества. Вэбстер одновременно хвалился добродетелью своей жены и собственной распущенностью. Дама, похоже, ожидала, что Байрон обратит на нее внимание, но он не был внутренне готов к этому и писал: «Я никогда не думал о ней и ни о ком-нибудь другом».

Ее муж продолжал раздражать Байрона своей сексуальной самовлюбленностью. «Нет нужды говорить, – писал Байрон, – что глупость Вэбстера способствовала нашему роману. Если мужчина не удовлетворен своей хорошенькой женой и не только волочится за каждой деревенской девкой, какая ему попадается на пути, но и хвастается этим, он не должен удивляться тому, что другие оценят то, что он не ценит. Кроме того, он буквально провоцировал и подгонял меня… он считает, что каждая женщина является его законным призом. Кто этот монополист?»

Кончилось это тем, что леди Фрэнсис влюбилась и целиком подчинилась воле Байрона, хотя и понимала, что эта любовь принесет ей потом страдания. Возможности – они гостили в это время в Ньюстеде – были весьма подходящими. Байрон впоследствии писал: «Разве я поступал неправильно? Я пожалел ее». Она вела себя «весьма своеобразно», и его решимость «пожертвовать собой» дала свои плоды, время было два часа ночи и «дьявол нашептывал, что возбуждение дамы является чистым кокетством».

Что же касается леди Каролины, то после скандала на балу у Хиткотов она поняла, что перегнула палку и лондонский высший свет шокирован ее поведением, что нужно несколько присмиреть.

Это касалось и отношений в семействе Лэмов. Невозмутимость сэра Уильяма Лэма, которой он славился, оказалась поколебленной в результате последних выходок его жены. Много лет Уильям Лэм не поддавался уговорам всей семьи Лэмов развестись с Каролиной. Но теперь его стойкость пошатнулась, и он начал склоняться к решению расстаться с Каролиной.

Начались сложные переговоры адвокатов. Наконец с большим трудом был согласован текст Акта о разводе, все документы подготовлены, и адвокаты привезли их в дом Лэмов, где их надлежало подписать обеим сторонам, запечатать в конверт и передать на хранение. Все собрались в холле на первом этаже, все, кроме Каролины, которая оставалась в своей комнате на втором этаже. Ее долго ждали, а она все не появлялась. Наконец терпение Уильяма Лэма лопнуло, и он отправился наверх, чтобы выяснить, что там происходит.

Он ушел и пропал. В конце концов один из адвокатов решил подняться туда. Каково же было его удивление, когда он вошел в комнату и увидел, что сэр Уильям сидит в кресле, а Каролина расположилась у него на коленях и играет его волосами. Она одержала победу – развод был отложен на двенадцать лет.

Уильям Лэм. Художник Дж. Партридж

Тем временем Каролина продолжала добиваться встречи с Байроном, уверенная, что ей удастся вновь завоевать его и возродить былую любовь. А он продолжал упорно уклоняться от встреч. «Этот скелет охотится за мной», – писал он леди Мельбурн. Свекровь Каролины тревожило настойчивое желание ее невестки встретиться с Байроном, и она предупреждала его, чтобы он любой ценой старался избежать такого свидания. Байрон, отвечая леди Мельбурн, заверил ее, что «все запоры, все перегородки и мое молчание, все, что может удержать ее вдали от меня, действуют денно и нощно».

Через некоторое время их встреча все-таки состоялась. Произошла она в Вебани. Спустя годы Каролина Лэм так описывала их последнюю встречу в письме своему другу Медвину:

«Он прижал свои губы к моим и сказал: „Бедная Каро, меня все ненавидят, ты одна, я вижу, никогда не изменялась“, а я ему ответила: „Да, я изменилась и больше не буду рядом с тобой“. После этого он показал мне некоторые письма и рассказал мне такие вещи, которые я не могу повторять, и вся моя привязанность к нему исчезла».

Что же такое ужасное мог рассказать Байрон своей бывшей любовнице, осталось неизвестным. Очевидно одно: зная страсть Каролины к сплетничанью и скандалам, он мог не сомневаться – то, что он ей скажет, станет достоянием всех. Он знал лучше, чем кто-либо другой, что Каролине нельзя доверять. Впоследствии Байрон заявил, что ненавидит ее за то, что она предала его и обманула его доверие. Но он никогда не обвинял самого себя в неосмотрительности. Можно подумать, что он хотел, чтобы его рассказы распространялись и его постыдные поступки стали известны обществу. При этом не переставал поносить Каролину.

«Она затравила меня – это во власти любой сумасшедшей или дурной женщины в отношении любого мужчины… она может терзать меня; как я могу защитить себя от нее? Я пленник, у нее нет стыда, нет чувств, нет ни одного достойного качества. Я готов лишиться своей души, нежели быть связанным с К.».

Здесь необходимо сказать о той мрачной роли, которую сыграла леди Каролина Лэм в постыдном остракизме, которому подвергло Байрона светское лондонское общество, что привело к его эмиграции в Европу, то есть по существу к изгнанию великого поэта из родной страны.

Истории неудачного брака Байрона с мисс Аннабеллой Милбэнк и ее ухода из дома на Пиккадили вместе с недавно родившейся дочерью Адой будет посвящена отдельная глава. А пока что следует отметить, что разрыв Аннабеллы с Байроном вызвал в Лондоне волну слухов и сплетен. И главенствующую роль в этой грязной травле играла Каролина Лэм.

В конце января Августа писала леди Байрон, что сплетни распространяются из Мельбурн Хауза – дома, где жила Каролина.

Каролина, узнав о разрыве Аннабеллы с Байроном, немедленно написала ему, предлагая свою помощь и заверяя его в своей поддержке. Его ответ был коротким и вежливым, но твердым. Тогда она незамедлительно обратилась к Аннабелле, предлагая ей свою поддержку и обещая сообщить ей такие сведения о Байроне, которые исключают всякую попытку с его стороны предъявить какие-то претензии на дочь Аду. Каролина обвиняла Байрона в преступной сексуальной связи с его сестрой Августой и в гомосексуализме. Когда леди Байрон приехала в Лондон, для того чтобы посоветоваться с адвокатом Лашингтоном, ее поверенным в делах, Каролина представила им неопровержимые доказательства инцеста, но предупредила, чтобы Аннабелла не сообщала все эти подробности Августе, так как та постарается опровергнуть все обвинения.

Сплетни о Байроне все множились, они стали еще ядовитее после того, как стало известно, что Лашингтон считает, что тайные обвинения против Байрона не могут явиться предметом переговоров. Что бы ни сказал и ни написал Байрон, все истолковывалось против него. Августа писала в середине февраля леди Байрон: «Распространяются самые ужасные слухи, которые даже невозможно повторить».

Люди, окружавшие Байрона, и он сам не сомневались, откуда исходит этот поток грязи.

В этот поток обвинений включилась и леди Ноэль, мать Аннабеллы. Она приготовила для передачи стряпчему Лашингтону бумагу, содержащую, помимо всего прочего, обвинение Байрона в содомии. В этом документе леди Ноэль утверждала, что «лорд Байрон рассказывал своей жене, что в 1813 году у него была абсолютно преступная связь с пожилой леди, а также с ее невесткой». Не приходится сомневаться, что речь в документе шла о леди Мельбурн и ее невестке Каролине Лэм.

Пока что наше повествование должно отвлечься на описание бытия Каролины Лэм после того, как она окончательно рассталась с лордом Байроном.

Она ринулась в пучину развлечений, появлялась на каждом приеме, на каждом балу и старалась привлечь к себе всеобщее внимание своим экстравагантным поведением, размашистыми жестами и нервной веселостью. Ее смех звучал на грани истерики, она безостановочно говорила, а одевалась так вызывающе, что все действительно глазели на нее. Казалось, ее единственная цель – развлечения, наслаждения.

Она напропалую флиртовала с молодыми мужчинами – впрочем, и пожилых джентльменов не оставляла своим вниманием – провоцируя и завлекая их. О ее поведении можно судить по воспоминаниям некоей Фанни Барни, которая оказалась вместе с мужем в Брюсселе и была приглашена на роскошный бал, устроенный мадам де ла Тур дю Песи: «Знаменитая леди К.Л., которая посетила этот обед и которую я увидела, когда она пересекала Королевскую площадь, направляясь на прием в Гранд Отеле, одетая, или вернее раздетая, так, чтобы возбудить всеобщий интерес, начиная с генерала и кончая последним солдатом в воинских частях, которые обычно маршировали по площади. У нее одно плечо, половина спины и шея были открыты, как если бы она позировала скульптору для статуи какой-нибудь богини. Прозрачный шарф свешивался с одного плеча, и вообще она была одета в самые прозрачные ткани».

Самым популярным человеком в те месяцы в Европе был герцог Веллингтон, разбивший Наполеона в битве при Ватерлоо, что ознаменовало начало краха наполеоновской империи. Его чествовали, устраивали обеды и балы в его честь. Каролина Лэм, естественно, не могла обойти своим вниманием этого героя.

В Париж примчался один из самых ярых поклонников Веллингтона, знаменитый английский писатель Вальтер Скотт. Он устроил в честь герцога обед для узкого круга, на котором присутствовали только две дамы, одна из них была леди Каролина Лэм. Обед прошел с успехом, если не считать того, что время от времени Каролина издавала пронзительные вопли. Веллингтон так отозвался о леди Каролине Лэм: «Она безумная как мартовская кошка».

Герцог Веллингтон в 1814 г. Художник Т. Лоуренс

Интерес Каролины к литературе, который сыграл не последнюю роль в ее увлечении Байроном, не ослабевал никогда. В Хертфордшире, куда Каролина время от времени уезжала отдохнуть в сельской тишине, чтобы совершать верховые прогулки, у нее обнаружился сосед – молодой человек, студент Кембриджского университета, увлекавшийся писанием романов и стихов, Эдуард Бульвер-Литтон, впоследствии ставший известным английским писателем. Он увидел леди Каролину на местных конных состязаниях, был поражен ее внешностью, а еще больше ее славой «любовницы великого поэта лорда Байрона», и написал ей льстивое письмо в самых высокопарных выражениях. Она ответила ему милостивым письмом, и он стал посылать ей свои стихотворения, которые она возвращала с редакторскими пометками на полях, обнаруживавшими ее незаурядный литературный вкус.

Они, конечно, стали любовниками, хотя она была вдвое старше.

Бульвер-Литтон был тогда очаровательным, красивым молодым человеком. Он просил ее писать ему в Кембридж, и она посылала ему весьма интимные письма в своей обычной как бы задыхающейся манере. Он совсем потерял от нее голову. В письме, которое он отправил своей матери уже после того, как роман с Каролиной кончился, Эдуард Бульвер-Литтон писал: «Когда я впервые приехал в Брокет, к леди Каролине, то после двух или трех дней непрерывных разговоров – не только об общих вещах, но и о более сентиментальных, которые связывают людей за несколько часов более тесно, чем целый век обычных разговоров, – я был под таким впечатлением, какое трудно себе представить. Но я не проявлял к ней любви, пока не увидел, что она будет встречена благожелательно. Короче говоря, она демонстрировала свою любовь ко мне гораздо активнее, чем я.

…Когда я оставлял ее в Лондоне, чтобы вернуться в Кембридж, она горько плакала, а в Кембридже не было дня, чтобы я не получал от нее писем, исполненных страстью и чувствами. Это очень льстило мне, как вы можете легко догадаться. Я думаю, что моя любовь к ней имела своей первопричиной удовлетворение тщеславия».

Портрет Э. Бульвер-Литтона. Художник Г.У. Пикерсгилл

Их роман, конечно, не мог тянуться долго, но он завершился взаимными упреками. И как всегда Каролина выступила в роли злейшего врага самой себе.

В конце лета Каролина заболела и решила, что она умирает. «Когда она решила, что умирает, – писал впоследствии Бульвер-Литтон, – она послала за мной и в ее поведении не было ничего театрального, доктора подтвердили мне, что она действительно больна. Я часами сидел у ее постели. Когда я должен был уехать, она написала мне несколько слов, хотя врачи запретили ей это».

Каролина вскоре выздоровела и снова окунулась в бурную светскую жизнь. На Рождество они должны были ехать в Брокет в одно из близлежащих поместий, и Бульвер-Литтон ожидал, что Каролина пригласит его в свой экипаж, однако она пригласила молодого Джона Расселла. Бульвер был весьма расстроен этим, но его ревность еще больше взыграла, когда на балу он заметил на пальце у Расселла знаменитое кольцо, подаренное Каролине Байроном. Бульвер сам носил не раз это кольцо, и Каролина даже предлагала подарить его ему, но он отказался, справедливо полагая, что Каролина не должна расставаться с этим подарком Байрона.

В эту ночь, когда они вернулись в Брокет, Бульвер сказал Каролине, что рано утром он уезжает. Она тут же принялась каяться и умолять его остаться.

Однако на следующий вечер к Каролине вернулось ее прежнее настроение – она вновь стала выказывать знаки внимания Расселлу и высмеивать Бульвера.

Это стало концом романа между Каролиной Лэм и Эдуардом Бульвер-Литтоном.

К ее и так уже изрядно попорченной репутации прибавился еще один штрих – хронический алкоголизм. Ее французская горничная Тереза вскоре после того, как она ушла из дома Лэмов, стала распускать по Лондону сплетни о пьянстве Каролины. Тереза рассказывала, что ее хозяйка в течение дня то и дело уходит в свою спальню и выпивает там стакан коньяка. По ночам, по словам Терезы, Каролина в пьяном виде ломится в спальню своего мужа Уильяма и требует, чтобы он пустил ее в свою постель. Тереза слышала, как Каролина ночью скреблась в дверь его спальни, а Уильям кричал: «Оставь меня в покое, ты, пьяная маленькая сучка!»

Сэр Уильям Лэм в то время стал делать политическую карьеру, и сплетни вокруг жены отнюдь не способствовали его продвижению на арене большой политики. Он начал склоняться на уговоры своей семьи, настаивавшей, что Уильям должен развестись с Каролиной.

В этой предгрозовой атмосфере семейного скандала Каролина приняла дерзкое решение – она начала писать роман. Трудно сказать с уверенностью, что толкнуло ее на этот шаг – желание ли свести счеты с Байроном, который собирался в добровольное изгнание, стремление ли доказать своему мужу, что она тоже кое-что значит в обществе, или она просто искала выход клокотавшей в ней энергии. Так или иначе, но в начале 1816 года Каролина начала писать роман, который назвала «Гленорван». Писала она его по ночам, когда страдала от бессонницы. На написание этого произведения у нее ушел месяц.

Один издатель, которому Каролина предложила рукопись своего романа, отверг его, сочтя слишком скандальным, но другой, Генри Колберн, специализировавшийся на издании легкого чтива, сразу же понял, что ему в руки попал роман, который будет иметь большой читательский успех и будет хорошо продаваться.

«Гленорван» вышел в свет 9 мая 1816 года, ровно через две недели после того, как Байрон отплыл из Дувра в Европу. Роман Каролины Лэм выдержал несколько изданий. Люди знатные покупали его, желая узнать, что там про них написано, представители же средних классов хотели удовлетворить свое любопытство и выяснить, как живут и как развлекаются английские аристократы.

Книга была подписана псевдонимом, но читатели не сомневались, что автором является человек, близко знающий высший свет, а поскольку местом действия романа были Девоншир Хауз и Холланд Хауз, а в главном герое романа Гленорване безошибочно угадывался лорд Байрон, то все понимали, что автором романа является леди Каролина Лэм.

Человек, которому больше всего досталось на страницах «Гленорвана», – Байрон никак не отреагировал на выход его в свет, для него этот роман как бы и не существовал.

Гораздо острее отнеслись к «Гленорвану» друзья Байрона. Хобхауз, например, просто пришел в ярость, он записал: «Герой романа чудовище. Имеется в виду Байрон». Первым импульсом Хобхауза было поехать в Мельбурн Хауз и высказать Каролине все, что он думает о ней. «Я отправился к этой суке, – рассказывал он, – а она меня спросила, кому принесла хоть какой-то вред ее книга… она показала мне почти непристойные портреты ее и Байрона».

Каролина не собиралась отступать. Она воспроизвела в романе одно из писем, а когда Хобхауз высказал ей по этому поводу свое возмущение и пригрозил опубликовать кое-какие из ее писем, она ответила, что тогда она опубликует все письма Байрона, а также дневники, которые она вела на всем протяжении их романа.

Хобхауз уехал, разбитый наголову. Каролина, будучи в боевом настроении, оказалась не тем человеком, с которым стоило спорить.

Образ Байрона, выведенный Каролиной в «Гленорване», был мрачным, но она вовсе не изображала его чудовищем. Он выступал на страницах романа как любовник героини и был окутан ореолом доблести. Многие черты Байрона, изображенные Каролиной, вполне соответствовали действительности, и когда она преувеличивала его красивую внешность и характер, то только для того, чтобы изобразить своего героя еще более великолепным мужчиной, перед которым невозможно устоять, каким действительно был Байрон в жизни, хотя она характеризовала его гораздо более жестоким, чем он был на самом деле.

Роман «Гленорван» доказывал одно – Каролина до сих пор сходит с ума по Байрону. Она ненавидела его и все-таки обожала.

Байрон путешествовал по Европе, когда мадам де Сталь переслала ему «Гленорвана». Он нашел роман скучным, а успех «Гленорвана» оставил его совершенно равнодушным. Хотя можно предположить, что в глубине души Байрон был польщен таким интересом к его особе. При этом он понимал, что ему необходимо как-то отреагировать на роман – этого ждали в Англии. И он написал Муру: «Мне кажется, что если бы писательница написала правду – и ничего, кроме правды, полную правду – роман не был бы более романтичным, но более занимательным. Что касается сходства, портрет не может быть удачным – я слишком мало ей позировал».

После шумного – по существу, скандального – успеха «Гленорвана» в жизни Каролины Лэм наступил спад. Светское общество отторгло ее. Она заперлась в Брокете, неделями не вставала с постели, пила фужерами коньяк, глотала успокоительные таблетки. Периоды тяжелой депрессии сменялись вспышками истерического веселья, она приказывала седлать коня и скакала сломя голову по полям и лесам.

Ее неуемная энергия искала выход, ей необходимо было быть в центре внимания, жить в атмосфере скандала. Она решили повторить успех «Гленорвана» – в 1821 году написала второй роман, «Грэм Гамильтон». Роман не оправдал ее ожиданий. Он не был, как «Гленорван», согрет огнем страсти, ненависти и любви и был встречен весьма прохладно и продавался плохо. Каролина на этом не успокоилась – в 1823 году она выпустила свой третий роман – «Ада Рейс», который тоже не имел успеха.

Настроение Каролины в тот период нашло отражение в письме ее новому другу писателю Уильяму Годвину. Она писала:

«Если бы вы жили здесь, вы бы не стали говорить, что природа не сделала лучшее для нас. Здесь все выглядит замечательно, все цветет. У меня нет никакой возможности в настоящее время поехать в Лондон, но если я доживу до июня, то навещу Лондон. Не думайте, что я живу здесь ради здоровья, что я много гуляю и выгляжу замечательно. Я напоминаю разбитую лодку, ибо я никогда не возвышусь и не буду великолепной – я только маленькая веселая лодка, выброшенная на берег где-нибудь в Воксхолле или около лондонского моста, или возможно раненая, но не до смерти, как бабочка, коснувшаяся пламени свечи. В моей карьере не было ничего чувствительного или интересного. Все, что я знаю о себе, это то, что я была счастлива, хороша, богата и окружена друзьями. Теперь у меня остался один верный друг Уильям Лэм и еще двое в лице моего отца и брата, но здоровье, душа и все остальное ушло – как это случилось? Конечно, не по велению Бога, я медленно, постепенно угасаю по моей собственной вине».

Впрочем, в этом письме, как и во многих других, Каролина не вполне искренна. Временами она оживала, к ней возвращалась бодрость. Она по-прежнему жаждала внимания и поклонения со стороны молодых мужчин, с которыми сталкивалась. Однако одних отталкивало полное отсутствие у нее сдерживающих начал, другим же льстило ее внимание, аристократическое происхождение и то, что она знаменита. Она была любовницей великого лорда Байрона, одного из самых мужественных и красивых любовников века, и вот она тут – приглашает молодого человека занять его место в ее постели.

Портрет Уильяма Годвина. Художник Дж. Норткот

Однако когда молодым людям предстояло показать себя, они зачастую обнаруживали, что она совсем не такой уж замечательный партнер в занятии сексом. Она обычно заливалась слезами и не могла удовлетворить ни себя, ни их.

Всякая переписка с Байроном оборвалась после выхода в свет романа «Гленорван». До Каролины доходили только смутные слухи о том, как он живет там, в Европе. Она была уверена, что никогда в жизни больше его не увидит. Но судьба распорядилась иначе.

Новость обрушилась на нее неожиданно. В момент нечастого приступа веселья в Брокете ей принесли короткую записку от мужа: «Каролина, держись, я знаю, это будет для тебя ударом – лорд Байрон умер».

Она упала в обморок, и ее отнесли в постель. Это был шок, от которого она потом так и не оправилась. Но судьбе этого показалось недостаточно, и Каролину ожидало еще одно страшное испытание.

Она пролежала в постели два месяца, безразличная ко всему, но к середине июля стала поправляться, и сэр Уильям вывез ее на небольшую прогулку в открытом экипаже. Уильям сопровождал ее верхом.

На перекрестке дорог он увидел похоронную процессию и, подъехав поближе, спросил, кого это хоронят. Ему сказали, что в гробу лежат останки лорда Байрона, которые доставлены из Греции – их везут в Ноттингем и дальше в фамильный склеп в церкви Хакнелл Торкард около Ньюстеда.

Процессия проследовала дальше, а Уильям вернулся к экипажу, в котором сидела леди Каролина, и ничего ей не сказал. Однако Каролина почувствовала что-то неладное. Долго скрывать от нее правду не удалось – она в конце концов узнала, что встретила на дороге прах своего бывшего любовника, и опять свалилась в постель.

Впереди ее ждали новые треволнения. Как и многие другие женщины, у которых были любовные связи с лордом Байроном, она очень волновалась за судьбу своих писем к нему, опасалась, как бы они не стали достоянием читателей. Хобхауз, в распоряжении которого оказались письма женщин к Байрону, отказался расстаться с ними, если Каролина в ответ не отдаст письма Байрона к ней. Он боялся, что она может написать новый роман вроде «Гленорвана». Она отказалась передать письма Байрона к ней и, естественно, не получила своих писем к нему.

Каролину одолевало страстное желание узнать, каковы были последние слова Байрона перед смертью и упоминал ли он ее имя на смертном одре. Она писала Меррею, допытываясь, не знает ли он чего-либо, и каялась: «Я очень сожалею, если когда-нибудь сказала о Байроне хоть одно недоброе слово».

Она допрашивала Флетчера, камердинера Байрона, но он ничего толкового сказать ей не мог. Его допытывала и Августа, и его любовница, о которой речь впереди, и Аннабелла, его жена. Каждая из них надеялась услышать, что именно ее вспоминал Байрон в свои последние предсмертные часы.

Истины ради надо сказать, что Байрон на смертном одре действительно вспоминал Августу, свою жену Аннабеллу и свою дочь Аду.

Каролину Байрон не упомянул ни разу.

Она умерла в 1828 году в возрасте 42-х лет.