26 июля 1809 года из английского порта Фалмус отчалило судно «Принцесса Элизабет», взявшее курс на Лиссабон. На его борту плыл лорд Байрон, его друг Хобхауз и его камердинер Флетчер.

О том настроении, в котором пребывал Байрон, покидая британские берега, свидетельствует его письмо матери: «Передо мной весь мир. Я покидаю Англию без сожаления и без малейшего желания увидеть вновь все, что в ней есть». На самом же деле он бежал от близости Мэри Чаворт, которая теперь стала миссис Мастерс.

Но перед тем как отправиться в дальнее путешествие, Байрон решил отметить свой отъезд хорошим праздником-маскарадом в Ньюстеде в кругу друзей, среди которых были Хобхауз, Чарльз Мэттьюс и Веддербари Вэбстер. Подвал Ньюстедского аббатства был хорошо заполнен. «Нас была компания семь или восемь человек, не считая соседей, которые заглядывали к нам. Мы засиживались допоздна, одетые в монашеские сутаны, пили бургундское, кларет, шампанское и чего мы только не пили, кубками нам служили черепа, найденные садовником Ньюстеда. Мэттьюс вплоть до его смерти так и именовал меня Аббатом».

Хобхауз впоследствии вспоминал, как однажды ночью он шел со свечой по длинному подвальному коридору, где стоял каменный саркофаг, и услышал стоны, доносившиеся из одного из гробов. Подойдя поближе, он увидел фигуру человека, поднявшегося во весь рост, который задул его свечу. Это был, конечно, Мэттьюс, известный шутник и любитель розыгрышей.

Мэттьюс в свою очередь оставил мемуарные записи об этих днях в Ньюстеде. «Там надо было, – писал он, – держаться начеку. Стоило вам совершить неверный шаг, если вы шли направо по ступенькам холла, как вы оказывались в обществе медведя, если же вы двигались налево, вас ожидало нечто еще более страшное – вы наталкивались на волчонка! И даже если вам удавалось добраться до двери, вы отнюдь не миновали все опасности – на другом конце зала вы видели компанию веселых монахов, которые развлекались стрельбой из пистолетов… Определенного часа для завтрака не существовало – если же находился кто-нибудь, желающий позавтракать пораньше, ему должно было сильно повезти, чтобы найти кого-нибудь из слуг. Обычно мы вставали примерно в час дня… Обедали мы часов в семь или восемь, а ужин затягивался до часу, двух, а то и до трех часов ночи».

Наконец настал день отплытия. И Байрон написал из Фолмута одному из своих друзей Френсису Ходжсону: «Я покидаю Англию без сожаления – вернусь сюда без радости. Я, как Адам, первый осужденный, приговоренный к изгнанию, но у меня нет Евы и я не надкусывал яблоко, кроме как горькое, дикое».

Что он оставлял позади? В поэме «Паломничество Чайльд Гарольда» через пару лет появятся такие строки:

Впрочем, в этих оценках самого себя Байрон был не совсем прав. В Англии он оставлял не только прелестных дам и шумные дружеские пирушки, но и два сборника стихов – «Часы досуга» (1807) и «Английские барды и шотландские обозреватели» (1809). Если первый сборник выглядел довольно слабым и несамостоятельным, то вторая книга, по мнению критиков, обнаруживала явные черты таланта. Конечно, эти два стихотворных сборника не принесли Байрону славу, и берега Британии он покидал никому не известным поэтом. Но никто, и он в том числе, не мог предвидеть, что через два года, вернувшись из своего странствия, он окажется на вершине славы. Но об этом речь впереди.

Из Лиссабона Байрон писал своему другу Френсису Ходжсону: «Мне здесь очень нравится – я люблю апельсины и беседую с монахами на плохой латыни, которую они понимают, потому что сами говорят так же – появляюсь в обществе (имея при себе пистолеты), одним махом переплываю Тахо, сижу на ослике или на муле, ругаюсь по-португальски, получил расстройство желудка и искусан комарами. Ну что ж из того? Если путешествуешь ради удовольствия, нечего ждать удобств».

Следующей остановкой на его пути была Севилья. Байрон писал матери: «Севилья – прекрасный город: улицы там узки, но чисты. Мы остановились в доме двух незамужних испанок, у которых в Севилье целых шесть домов и которые показали мне любопытные образчики испанских нравов. Это женщины с характером; старшая очень величественная, младшая – хорошенькая, но фигурой уступает Донне Хозефе. Я был немало изумлен свободой здешних нравов, и дальнейшие наблюдения убедили меня, что для испанских дам менее всего характерна сдержанность; как правило, они очень красивы, у них большие черные глаза и роскошные формы. Старшая удостоила вашего недостойного сына особым вниманием, на прощание очень нежно его поцеловала (я пробыл там всего три дня), срезала прядь его волос и преподнесла свою, длиной около двух футов, которую я вам посылаю с просьбой сохранить до моего возвращения. Последние ее слова были: „Прощай, красавчик, ты мне очень нравишься“. Она предложила мне ночевать в ее комнате, но моя добродетель заставила меня отклонить это предложение».

Далее Байрон описывал свое пребывание в Кадиксе и из этого описания видно, насколько продолжали волновать его женщины: «Кадикс, милый Кадикс – лучший город из всех, какие я видел… населенный красивейшими женщинами Испании; красавицы Кадикса славятся у себя в стране, как у нас ланкаширские ведьмы. Едва я был представлен тамошней знати и мне это начало нравиться, как пришлось уехать оттуда в это проклятое место (письмо отправлено из Гибралтара), но перед отъездом в Англию я снова там побываю. Вечером накануне отъезда я был в опере в ложе с адмиралом Кордова и его семьей; это он потерпел в 1797 году поражение от лорда Сент-Висенте; у него пожилая жена и прелестная дочь, сеньорита Кордова. Она очень хороша собой, в испанском стиле, в котором, по-моему, ничуть не меньше прелести, чем в английском, и несравненно больше притягательной силы. Длинные черные волосы, темные глаза, гладкая смуглая кожа и такая грация в движениях, какую трудно вообразить англичанину, привыкшему к сонному безразличию наших соотечественниц, прибавьте к этому одежду – одновременно скромную и к лицу; все это делает испанскую красавицу неотразимой.

Вид на Севилью. Старинная гравюра

Должен заметить, что любовные интриги составляют здесь главное занятие жизни; выйдя замуж, женщины отбрасывают всякое стеснение, но до брака они, видимо, достаточно целомудренны. Если вы здесь делаете предложение, за которое в Англии самая кроткая девица дает пощечину, испанка благодарит вас за оказанную честь и отвечает: „Подождите моего замужества, и я с превеликим удовольствием“. Говорю вам истинную правду».

В мемуарах Байрона, которые по его волеизъявлению были сожжены после смерти и которые его друг поэт-романтик Томас Мур частично опубликовал, есть такая запись: «В течение некоторого времени я успешно выступал в качестве лингвиста и любовника, пока, в конце концов, дама не вообразила, что я должен подарить ей кольцо, которое носил, в доказательство моей искренности. Однако этого не могло быть – я готов был подарить ей все, что угодно, но только не это кольцо. Я объяснил ей, что дал клятву никогда не расставаться с ним». Дама разозлилась, Байрон тоже, и на этом их роман кончился.

В конце августа Байрон оказался на Мальте, где его ожидало новое любовное приключение, на этот раз – впервые – роман с замужней женщиной. Флоренс Спенсер Смит была женщиной незаурядной, она приходилась дочерью австрийскому послу и женой британскому полномочному посланнику, была молода, хороша собой. Герцогиня д'Абрантес, придворная дама Наполеона, сказала о Флоренс Спенсер Смит, что она «похожа на видение, которое является нам в самых счастливых снах», – умна, образованна (говорила на семи языках), одевалась подчеркнуто скромно, что еще больше способствовало ее очарованию.

Приключений, выпавших на ее долю, вполне хватило бы на сюжет авантюрного романа Александра Дюма-отца. Она приехала в Венецию повидать свою сестру, но Венеция была занята наполеоновскими войсками и ее арестовали. По одним слухам, она была замешана в заговоре против Наполеона, по другим – потерпевший в свое время тяжелое поражение при Акре от английского генерала Смита, за братом которого была замужем Флоренс, Наполеон поклялся отомстить первому же члену семейства Смитов, который попадет в его руки. Таким первым членом семьи Смитов оказалась Флоренс. Она была арестована, и ее повезли под конвоем в Милан, где ей предстояло стать узницей страшной крепости Валансьен.

На ее счастье, у нее нашелся поклонник, двадцатилетний сицилиец маркиз де Сальво, отважный любитель приключений, который, как верный рыцарь, задумал спасти Флоренс.

По дороге маркиз де Сальво собственными руками сплел веревочную лестницу, сумел передать ее Флоренс, а она ночью вылезла из окна и спустилась по этой лестнице. С невероятными приключениями она добралась до австрийской границы и далее с немалыми трудностями приплыла в Англию.

Такова была эта женщина, с которой Байрон познакомился уже через неделю после того, как он приехал на Мальту. Она произвела на него неотразимое впечатление. Не следует забывать, что до сих пор он спал с девушками и женщинами только из низших слоев – горничными, крестьянками, актрисами, проститутками. Даже Мэри Чаворт была всего лишь буржуазкой. А здесь он встретил подлинную аристократку как по происхождению, так и по положению в обществе.

Миссис Спенсер Смит явно приглянулся молодой и красивый англичанин, и она дала ему понять это. Почти все время они проводили вместе. В письме к матери Байрон писал, что «у меня почти не было других компаньонов».

Она попросила Байрона подарить ей кольцо, с которым он не расставался и которое отказался подарить испанке. Он не выдержал и подарил. В одном из писем, упоминая Мальту, Байрон писал, что там «потерял и сердце и кольцо».

Байрон посвятил Флоренс Спенсер Смит несколько стихотворений, одно из которых заслуживает того, чтобы быть процитированным:

Это стихотворение примечательно и тем, что в нем прослушивается нотка предстоящего прощания. И действительно, если любовь к Флоренс Спенсер Смит еще несколько месяцев грела сердце Байрона, то уже в январе следующего года в Афинах им овладевает новое увлечение. Он отзывается о Флоренс как о женщине сомнительной репутации и высказывает уверенность, что «безделушки», которые он дарил ей, со временем стали украшать пальцы мужской половины Венгрии и всей Богемии.

Покинув Мальту, Байрон и Хобхауз отправились в путешествие по берегам Средиземного моря, посетили Албанию, Турцию, где Байрон повторил подвиг легендарного Леандра и переплыл Геллеспонт. На Рождество 1809 года они добрались до Афин, где Байрона ждало новое сердечное увлечение. Там они остановились в доме миссис Макри, чей покойный муж был британским вице-консулом, а после его смерти вдова добывала деньги на жизнь, предоставляя комнаты приезжим иностранцам. У нее было три красавицы-дочери: Мариана 15 лет, Катанка 14 лет и Тереза 12 лет.

Лорд Байрон отдыхает после плавания через пролив Дарданеллы в 1810 году. Художник У. Аллан

Байрон был сражен их красотой. Вскоре он признавался в письме: «Я умираю от любви к этим божественным созданиям». Более остальных двух сестер Байрона заинтересовала младшая, Тереза. Ей он посвятил ставшее знаменитым стихотворение «Афинской девушке».

Следуя традициям любовных игр Востока, Байрон порезал себе грудь кинжалом как символ того, что он покорен красотой Терезы. А она спокойно наблюдала за этим спектаклем, принимая его как должное, как преклонение перед ее красотой, но отнюдь не считая, что она обязана его отблагодарить.

Впрочем, влюбленность в Терезу не помешала Байрону увлечься в Афинах другой девушкой. Историю этого увлечения Байрона подробно описал Медвин в своей книге «Разговоры лорда Байрона». Девушка была турчанкой, про которую Байрон сказал Медвину, что он «влюблен в нее как мало в кого из женщин». Эта любовь оборвалась с наступлением праздника Рамазан, так как религиозные установления запрещали женщинам выходить из дома.

Байрон и турчанка пытались обойти этот закон, но турчанку выследили – наказанием должна была стать смерть. Байрон ничего не знал о суде над ней, пока случайно не натолкнулся на карательную процессию. «Только чистая случайность, – писал он, – позволила мне предотвратить исполнение приговора. Я, как обычно, совершал прогулку верхом вдоль берега моря, когда увидел толпу людей, двигавшуюся к морю, и солдат в этой толпе. Мое любопытство взыграло, и я послал одного из моих сопровождающих узнать, в чем там дело. Каков же был мой ужас, когда я услышал, что они несут несчастную девушку, завязанную в мешок, чтобы бросить ее в море! Я не раздумывал над тем, что следует делать. Я знал, что могу рассчитывать на моих верных албанцев, и поскакал к офицеру, командовавшему процессией, и стал угрожать ему, что если он не отпустит осужденную, то я найду способ заставить его сделать это. Ему явно не нравилось порученное дело и решительный вид моих телохранителей, и он согласился вернуться вместе со мной в город с девушкой, которая, как я обнаружил, была моей турецкой фавориткой. Достаточно сказать, что мое вмешательство и крупная взятка чиновнику магистрата спасли ее, но только на том условии, что я прерву всякую связь с ней, а она немедленно покинет Афины и ее увезут к ее друзьям в Тебес. Там она умерла через несколько дней после своего приезда, наверное, от любви».

Иллюстрация Э. Делакруа к одной из восточных поэм Байрона

А влюбленность в Терезу кончилась банально. Когда Байрон вернулся в Афины из поездки в Константинополь, ему пришлось столкнуться с агрессивностью миссис Макри. Она вбила себе в голову, что лорд Байрон должен жениться на Терезе, а если он категорически отказывается от брака, то пусть выкупает ее за приличные деньги – таков обычай! – и делает ее своей наложницей.

Байрон отреагировал на притязания миссис Макри весьма резко. Эта женщина, писал он Хобхаузу, совсем помешалась, если она воображает, что он собирается жениться на ее дочери, несмотря на всю разницу в их положении в обществе. Кроме того, добавлял он, у него в настоящее время новое увлечение.

Действительно, уже по дороге домой имела место еще одна любовная история. На Мальте он познакомился с прелестной и легкомысленной миссис Педли. Ее вызывающее поведение было, наверное, реакцией на скуку гарнизонной жизни. Муж выгнал ее из дома, она пришла к дому Байрона и уселась на ступеньках у двери, отказываясь уйти. Байрон умолял ее вернуться домой, и когда она категорически отвергла его предложение, Байрон послал мистеру Педли записку, спрашивая его, что ему делать с этой женщиной. Мистер Педли в ответ упаковал платья своей жены и все вещи, принадлежавшие ей, и отправил все это на квартиру Байрона, сопроводив запиской, в которой желал ему насладиться таким приключением.

Кончилось все тем, что Байрон вынужден был взять миссис Педли с собой в Англию, где он по прибытии туда немедленно с ней расстался и больше с этой дамой не общался.

Вернувшись в Афины, Байрон предпочел не останавливаться в доме мадам Макри и снял квартиру в монастыре капуцинов у самых стен Акрополя. Там жил настоятель и шестеро его учеников. Сильфы, как прозвал Байрон мальчиков, немедленно пришли в восторг от нового жильца.

Самым дорогим другом Байрона среди послушников монастыря стал девятнадцатилетний Николо Жиро. Француз по происхождению, Николо начал учить Байрона итальянскому языку и стал его амиго, заверяя лорда, что готов сопровождать его, куда бы тот ни поехал, жить с ним и умереть вместе с ним.

О степени привязанности Байрона к Николо Жиро можно судить хотя бы по тому, что, вернувшись в Англию, он внес некоторые поправки в свое завещание, отписав Николо семь тысяч фунтов стерлингов, которые должны быть вручены юноше, когда ему исполнится двадцать один год. Это были очень большие деньги и самая большая сумма из завещанных Байроном. Для сравнения можно отметить, что Раштону Байрон завещал пятьдесят фунтов стерлингов в год пожизненно и тысячу фунтов, когда ему исполнится двадцать пять.

В середине сентября Байрон в сопровождении Николо отправился в Пелопоннесс, по дороге он подхватил лихорадку и слег в постель. Николо выступал в роли сиделки, несколько дней и ночей не отходил от его постели, потом сам заболел, и теперь уже Байрон стал сиделкой. Как ни был он слаб, тем не менее продолжал играть роль Казановы – в письме Хобхаузу он поручал ему сказать Мэттьюсу, что Байрон в Греции имел более двух сотен сексуальных отношений, так что теперь он устал от них.

22 апреля 1811 года Байрон, которому только недавно исполнилось двадцать три года, отплыл вместе с Николо из Пирея на Мальту. Прошло более полугода с того дня, когда он расстался здесь с миссис Смит. Теперь в нескольких трудных для него разговорах Байрон дал ей понять, что она для него уже не является желанной женщиной.

Своего любимого Николо Жиро Байрон привез на Мальту, чтобы определить в школу. Их расставание было очень болезненным для обоих.

14 июля корабль «Волгейт» бросил якорь у берегов Англии. Паломничество лорда Байрона на Восток завершилось.