Дочь лорда Байрона и Аннабеллы Байрон родилась 10 декабря 1815 года и была наречена Августой Адой. Впрочем, впоследствии ее называли просто Адой. Байрон утверждал, что девочка похожа на его сестру Августу, которую он пригласил быть девочке крестной матерью.

Реакция Байрона на рождение дочери была двойственной, как и все в его жизни. С одной стороны, он был бесконечно счастлив. Миссис Клермон, которую никак нельзя было упрекнуть в симпатии к Байрону, говорила Хобхаузу, что никогда не видела отца, который бы так гордился своим потомством. «Леди Байрон, – рассказывала миссис Клермон, – не раз говорила, что лорд Байрон больше обожает ребенка, чем она, мать».

Дочь Байрона Ада. Неизвестный художник

С другой стороны, Байрона раздражал детский крик и вообще суматоха в доме, вызванная появлением в нем этого маленького существа.

Нервная взвинченность Байрона усугублялась и финансовыми трудностями. Судебные приставы дневали и ночевали в его доме. Еще в конце ноября Байрон поговаривал о том, что, после того как Аннабелла разродится, ему придется отказаться от дома № 13 на Пиккадили Террас. Он признавался Хобхаузу, что «его финансовые затруднения таковы, что могут свести его с ума». Байрон говорил, что «относился бы к ним гораздо легче, если бы не был женат». Не раз он бросал реплики, что хотел бы уехать за границу. Иногда говорил, что был бы рад переехать жить в деревню. Байрон упорно повторял, что «никто не знает, через что он прошел, что ни один мужчина не должен жениться – это удваивает его беды и сводит на нет все радости жизни». Но при этом он всегда повторял: «Моя жена – совершенство, лучшее создание на земле».

Из-за своего пьянства Байрон не отдавал себе отчета в грубости своего поведения дома. Обсуждая с Джоном Камом свои денежные неприятности, Байрон мог припомнить только один-единственный случай, когда он был груб со своей женой: «Однажды в разгар моих неприятностей я вошел в комнату и направился к камину, жена стояла у огня и спросила меня: „Я не даю тебе пройти?“ Я ответил с нажимом: „Да, не даешь“. Она заплакала и убежала. Я поспешил за ней вверх по лестнице так быстро, как мог, и стал смиренно просить у нее прощения. Это был единственный случай, когда я грубо разговаривал с ней».

Однако Аннабелла могла вспомнить случаи, когда Байрон бывал еще более взвинчен. Однажды он пришел домой ночью после очередной пьянки, застал Аннабеллу в состоянии крайнего негодования и, охваченный угрызениями совести, назвал себя чудовищем. Несмотря на присутствие Августы, бросился «в судорогах» к ногам жены. Похоже, он был уверен, что потерял ее навсегда. Аннабелла, сраженная этим приступом добродетели, начала плакать и говорить: «Байрон, все забыто, никогда, никогда больше вы не услышите об этом!» Он вскочил на ноги, скрестил руки на груди и разразился смехом. Озадаченная такой реакцией, Аннабелла стала спрашивать, что все это значит. Это просто философский эксперимент, объяснил Байрон, чтобы проверить твердость ее решений. Чего Аннабелла не могла понять, так это того, что раскаяние Байрона было искренним, а ее прощение вызвало у него смех и сардоническую реакцию.

А Аннабелла со своей стороны искала доказательств того, что Байрон находится на грани помешательства. Она тайком, но с согласия Августы, советовалась с доктором Бейли о психическом состоянии Байрона, но Бейли, не имея возможности провести медицинское обследование Байрона, отказался высказывать свое суждение. Однако Аннабелла не остановилась перед тем, чтобы в отсутствие мужа устроить обыск его личных вещей в поисках доказательств его помешательства. Как констатировал с горечью Хобхауз, «леди Байрон считала своим долгом обследовать все, принадлежащее мужу, что, по ее мнению, могло служить доказательством его помешательства. Объектами обыска стали шкафы, сундуки и папки для писем». Среди того, что она нашла, оказался пузырек лауданума, широко распространенного тогда лекарства, и экземпляр книги маркиза де Сада «Жюстина».

9 января Аннабелла настояла, чтобы ее адвокат Хансон приехал к ней. Когда Хансон оказался в их доме, он встревожился, обнаружив, что в намерения Аннабеллы входит объявить мужа опасным сумасшедшим. Хансон предостерег ее от столь опасного шага, который может привести к катастрофе, и спросил леди Байрон, не боится ли она за свою жизнь. Ответ Аннабеллы очень характерен для ее самоощущения: «О нет, ни в малейшей степени. Когда я смотрю ему прямо в лицо, он опускает глаза!» При этом она добавила, что опасается другого: как бы лорд Байрон не покусился на собственную жизнь.

Финансовые дела Байрона настолько зашли в тупик, что он подумывал о том, чтобы отказаться от дома на Пиккадили Террас. В связи с этим Байрон написал жене записку, в которой поручал ей рассчитать всех слуг и писал, чтобы Аннабелла назначила день, когда она с дочерью уедет к своим родителям. Он беспокоился и о том, в каком экипаже они поедут.

Однако Аннабелла сочла более удобным для себя расценить эту вполне деловую записку как предуведомление о разводе. Она ответила многозначительной запиской: «Я буду подчиняться вашим желаниям».

Накануне ее отъезда Байрон и Аннабелла встретились накоротке, у Аннабеллы на руках была дочь. Они расстались, чтобы никогда больше не увидеться. На следующее утро Аннабелла с дочерью покинула Лондон. Проходя мимо дома Байрона, Аннабелла остановилась, посмотрела на собаку Байрона, лежавшую на пороге, и испытала желание лечь вот так около своего мужа, которого она так любила. «Я прошла мимо», – вспоминала она потом. Экипаж, в котором Аннабелла не так давно ехала в свадебное путешествие, увез ее к родителям.

Аннабелла была исполнена решимости, чтобы Августа не оставалась в их доме после ее отъезда. Она информировала тетку Августы Софию Байрон о том, что Байрон признавался, будто у него есть преступные намерения по отношению к сестре, и оставила на совести Софии, чтобы Августа не осталась беззащитной перед лицом этой опасности.

Аннабелла столь настойчиво распространяла версию о помешательстве своего мужа потому, что только этим она могла оправдать свой уход из дома.

Тем не менее спустя два месяца после ухода из дома Аннабелла сочла возможным, хотя бы косвенно, прибегая к эвфемизмам, раскрыть тайну некоторых сторон своей сексуальной жизни с Байроном. «В своих попытках растлить мое сознание он мог заставить меня улыбаться этому пороку и со ссылками осуществлять свою систему постепенного растления, говоря: „Нет ничего, к чему женщина не может привыкнуть путем повторения или привычки“. Не было такого порока, с которым он не познакомил меня, ссылаясь на обычаи других стран и высмеивая мои принципы».

Аннабелла с ребенком и горничной уехала из Лондона 15 января. Она направилась в Киркби Мэлори, куда переехали ее родители. Ее отец, сэр Роберт, получил титул лорда и взял фамилию Ноэль. Фамилия Милбэнк была отброшена и забыта.

Хотя выше и говорилось, что Аннабелла загодя готовила для общественного мнения доводы, которые должны были объяснить и оправдать ее уход из дома Байрона, есть и другие свидетельства, говорящие о том, что у нее и в мыслях не было уезжать от мужа навсегда. Об этом красноречиво говорят ее письма Байрону в первые дни после отъезда. Сохранился отрывок из первого письма, отправленного с дороги из Вобурга:

«Мы приехали сюда благополучно, девочка просто идеальная путешественница. А ты оставь это отвратительное занятие писать стихи и пить бренди».

Второе письмо Аннабелла отправила сразу же после приезда в родительский дом в Киркби 16 января 1816 года:

«Дорогой Селезень,

Мы прекрасно доехали сюда вчера вечером и были препровождены на кухню вместо гостиной по ошибке, вполне уместной для голодных людей. Об этом случае, как и о других, папа собирается написать тебе шутливое письмо. И он, и мама с нетерпением ждут, когда вся семья соберется. Если бы я не ждала постоянно Б., я бы чувствовала себя гораздо лучше на деревенском воздухе. Мисс Ада питается очень усердно и в результате толстеет. Хорошо, что она не понимает всех комплиментов, которые адресуются ей. Ее называют „маленький ангел“. Моя любовь доброму Селезню, все тоже шлют тебе свою любовь».

Одновременно с этим письмом Аннабелла написала Августе, которую она оставила ухаживать за своим мужем. Она настаивала, чтобы Байрон как можно скорее приехал к ней. Семья Ноэлей с нетерпением ждала приезда Байрона.

Это были последние письма, исполненные любви. Вскоре и Аннабелла и ее родители заняли по отношению к Байрону бесповоротно враждебную позицию. Мать Аннабеллы, леди Ноэль, даже заявила: «Такие люди не должны жить на земле».

Что же произошло за эти считаные дни? Что заставило Аннабеллу так резко изменить свое отношение к мужу? Влияние родителей? Но ведь они только на днях высказывали желание поскорее увидеть своего зятя. Злобные наветы миссис Клермон, которая с детства была гувернанткой Аннабеллы? После отъезда леди Байрон миссис Клермон осталась на Пиккадили Террас, чтобы шпионить за Байроном и доносить Аннабелле обо всем, что он делает. Ее донесения преследовали цель возбудить подозрительность и раздражение леди Байрон. Так, например, миссис Клермон писала: «Мне кажется, что он не выказывает никакого желания, чтобы вы вернулись… Он постоянно повторяет, как ему не нравится быть женатым мужчиной». Она копалась в их прошлом: «Он добивался вас потому, что вы не обратили на него внимания… гордость заставляла его продолжать осаду». Чего стоило такое, например, ядовитое донесение: «Его подлинное желание – чтобы вы с ним разъехались, но в то же время он хотел бы, чтобы вы оставались привязаны к нему». Миссис Клермон всячески подталкивала Аннабеллу на разрыв с Байроном: «Бог одарил вас большой силой и будет преступлением позволить этой силе пропасть, а если вы останетесь, это неминуемо произойдет».

20 января леди Ноэль выехала в Лондон, чтобы обсудить ситуацию с миссис Клермон. Леди Ноэль везла с собой в Лондон бумагу, сочиненную Аннабеллой, и хотела получить юридический совет адвоката Стефана Лашингтона.

2 февраля сэр Ральф Ноэль, приехавший в Лондон, отправил Байрону письмо, в котором сообщал, что «совсем недавно» ему стали известны факты, убедившие его в том, что в свете взглядов Байрона их развод с Аннабеллой совершенно необходим. Он ссылается на то, что Байрон отправил от себя жену, и туманно намекал на обращение Байрона с Аннабеллой. Лорд Ноэль угрожал Байрону публичным расследованием, обещая опубликовать факты, «являющиеся бесспорными доказательствами».

Байрон ответил своему тестю в тот же день письмом, в котором утверждал, что он и его жена расстались в полном согласии. Он заверял лорда Ноэля, что у него нет никакой обиды на жену:

«Ни на словах, ни действием, ни в мыслях я не могу припомнить какую-нибудь вину с ее стороны или даже какую-нибудь ошибку. Она всегда представлялась мне самой дружелюбной из всех людей, самой близкой к совершенству».

Он написал Аннабелле, но ответа не получил. 5 февраля он опять пишет жене:

«Дорогая Белл,

До сих пор не получил ответа, но, возможно, это к лучшему. Ты только вспомни, что поставлено на карту – наше настоящее, будущее и даже прошлое. Мои ошибки – или если ты сочтешь нужным назвать их резче – ты знаешь, но я люблю тебя и не расстанусь с тобой, если ты откажешься вернуться или примешь меня. Одно только слово, что я все еще в твоем сердце, и я не променяю тебя на миллион других женщин.

Однако Аннабелла оставалась непреклонной. 3 февраля она написала Августе, которая оставалась в Лондоне, чтобы присматривать за Байроном и сообщать Аннабелле о его состоянии, поручая ей напоминать Байрону, как он всегда критиковал институт брака.

7 февраля Аннабелла ответила письмом Хобхаузу, который дважды писал ей, пытаясь успокоить: «Если бы моя решимость не была основана на таком убеждении, которое делает его непоколебимым, ее можно было бы считать непростительной».

В тот же день она ответила на письмо Байрона, упоминая «несчастья», которые она испытывала «почти беспрерывно с первого дня своего замужества». Она заключала письмо утверждением: «Всякое выражение чувств в данном случае будет неуместным». Она не отрицала, что в течение довольно длительного времени была привязана к мужу, но считает своим долгом побороть все эти эмоции, которые она выражала в своих первых после отъезда письмах.

Похоже, что ее раздирают противоречивые чувства. 28 января Аннабелла просит в письме к Августе, чтобы та не писала ей о переживаниях Байрона, и утверждает: «Я сейчас ничего не чувствую», а 14 февраля, вспоминая о своей любви к нему, она сдерживает свои чувства: «Я не должна вспоминать об этих эмоциях».

Друзья Байрона обеспокоены его душевным состоянием, а Августа пишет Аннабелле, что если та не вернется к мужу, Августа не ручается за жизнь Байрона – они боялись, что он покончит жизнь самоубийством. На что Аннабелла ответила, что «ничем не может помочь» и должна «исполнять свой долг».

Байрон никак не мог понять, что происходит. 8 февраля он писал жене: «Значит, ты никогда не была счастлива со мной? Разве ты никогда не раскрывалась в этом качестве? Разве не было доказательств нежной любви между нами? Был ли такой день, чтобы один из нас или мы оба не проявляли любовь друг к другу? Ты не ошибаешься во мне – я не отрицаю состояния моего рассудка, – но тебе известны причины этого – и разве за этими отклонениями от нормы не следовало раскаяние? Разве то, что происходило между нами в последние дни, не доказывало, что мы любим друг друга, что мы должны встретиться вновь? Разве наши письма не исполнены доброты? Разве я не признавался во всех моих ошибках и безрассудствах – и не заверял тебя, что некоторые из них могут повториться? Я не претендую на то, что ты ответишь мне на все эти вопросы, но ответишь своему сердцу… Ты очень изменилась за последние двадцать дней, ты никогда не стала бы отравлять свои собственные чувства – и растаптывать мои».

Аннабелла ответила ему 11 февраля короткой запиской, в которой сообщала, что «язык чувств» в данном случае неуместен. Теперь для нее это предмет холодного объективного долга. Хобхауз полагал, что письмо Байрона растревожило ее, показав, что она ведет себя неправильно и не оставляет себе никакого оправдания ни в настоящее время, ни до конца своей жизни.

13 февраля Аннабелла вновь написала Байрону, утверждая, в явном противоречии с репликой отца, что она «отстраняется» и что ее отъезд вытекает из «медицинских» соображений, чтобы избежать раздражения, ее ласковое письмо ставило своей целью заманить его к себе домой для должного ухода, хотя она была готова ухаживать за ним, если бы он был на самом деле болен. Так как заключение о его умственном заболевании все меняет, она напоминала Байрону о своих увещеваниях в прошлом и о его «решимости быть жестоким». Она объясняла его душевное состояние «полным отказом от принципов, которые он на протяжении их брака признавал и восхвалял». Аннабелла напоминала, что Байрона обвиняют в аморальных принципах и поведении. Отрывки из этого письма Аннабелла воспроизвела в своих «Замечаниях на биографию Байрона, написанную Муром», опубликованных ею в 1830 году.

7 февраля 1816 года Байрон писал сэру Ральфу Ноэлю: «Леди Байрон уехала из Лондона, ничем не намекая на подобные настроения или намерения – они не проявились ни в ее письмах с дороги, ни после ее приезда в Киркби. В этих письмах леди Байрон обращалась ко мне с ласковым доверием и привязанностью, которые являлись очевидными доказательствами ее любви, более серьезными, чем любые заверения. Она писала своему мужу о его ребенке как жена и мать. В результате я вынужден с грустью думать, что она женщина с двойным дном, что никак не совпадает с моим представлением о ее характере, или она подпала под влияние, которое никак не совпадает с ее клятвами, данными у алтаря».

15 февраля Байрон писал жене:

«Испытание было недолгим – один год, уверяю тебя, год страданий, душевного расстройства и несчастья, но все это обрушилось главным образом на меня, и тем горше, что я вспоминаю о том, что я чувствовал».

Он жаловался, что его не поставили в известность в отношении обвинений, выдвинутых против него.

Байрон настаивал: «Я люблю тебя, плохой я или хороший, сумасшедший или в здравом уме, несчастный или довольный всем, я люблю тебя и буду любить до конца моих дней».

Не следует рассматривать такие откровения Байрона как преувеличения, свойственные поэту. Он, безусловно, был искренним и пронес сожаление о разрыве с Аннабеллой до конца своей жизни.

В отличие от Байрона Аннабелла твердо оставалась на избранной ею позиции, ссылаясь на пережитые ею в семейной жизни «несчастья» и жестокость мужа. Позиция Аннабеллы ясно видна из ее письма другу Байрона Френсису Ходжсону, датированного 15 февраля:

«Я вышла замуж за лорда Байрона исполненная решимости сделать все, что в моих силах, для того чтобы помочь его благосостоянию. Я оставалась с ним в самых тяжелых испытаниях. Уходя от него, что я, однако, вряд ли могу назвать добровольным решением, я вероятно спасла его от самых горьких угрызений совести. Я могу дать вам общее представление о том, что я пережила, если скажу, что он женился на мне, испытывая глубочайшее желание отомстить, высказанное им в день нашей свадьбы, с того дня он систематически осуществлял свою месть со все возрастающей жестокостью, которую не могла смягчить никакая любовь. Моя безопасность зависела от полного отказа от всех моральных и религиозных принципов, против которых (я думаю, что он никогда их не исповедовал) всегда была направлена его ненависть и все его старания. Обстоятельства, являющиеся слишком убедительными, не станут всеобщим достоянием, пока лорд Б. позволяет мне охранять себя. Это не отсутствие доброты, которую всегда может заменить привязанность».

Утверждения, содержащиеся в этом письме, совершенно противоречат заявлениям, высказанным ею в предыдущих письмах. После же приезда ее в Киркби Мэлори Аннабелла с легким сердцем писала о мрачном настроении Байрона, а на следующий день, 17 января, сообщала капитану Байрону, что ее отъезд был хорошим поводом для ее мужа, поскольку она считала, что перемена полезна ему и что ее отъезд подтолкнет Байрона поскорее покинуть Лондон. Она была уверена, что Байрон захочет последовать за ней. Это письмо никак не совпадает с более поздними утверждениями Аннабеллы, что ее брак был сплошной чередой несчастий и издевательств.

Некоторые из более ранних писем леди Байрон помогают понять перемены в ее настроении. В сентябре Аннабелла писала своей матери, что они не могут уехать из Лондона из опасения посеять панику среди их кредиторов. Дом, заполненный судебными приставами, был, конечно, не лучшим местом для леди Байрон с ребенком. Она отмечала заботу Байрона о ней: «Он волнуется за меня и хочет, чтобы я уехала, а я не хочу».

Любопытно отметить, какие грехи признавал за собой сам Байрон. Конечно, Аннабелла порой раздражала его, хотя он и не часто показывал это. Он признавал, что его очень сердило, когда он поднимал голову и видел, что жена смотрит на него с жалостью и беспокойством. Леди Байрон в своих позднейших воспоминаниях подчеркивала, что Байрон обычно говорил ей, что если есть женщина, которая может сделать для него женитьбу терпимой, то это она, но он боится, что это его судьба – разрушать все, к чему он прикасается.

Повседневные привычки Байрона действительно были довольно эксцентричными. Даже Тереза Гвиччиоли, последняя любовница Байрона, о которой речь будет впереди, признавала, что Аннабелле Байрон приходилось нелегко. Байрон ел очень мало, его завтрак состоял из сбитого яйца, которое он проглатывал стоя, и чашки зеленого чая без сахара. Для него было тяжелым испытанием видеть, как едят женщины. В постель он ложился на рассвете. Он не разделял, – писала Тереза Гвиччиоли, – ни одной привычки своей молодой жены. Супружеская жизнь находилась в резком контрасте с его излюбленным одиночеством, когда он посвящал часы своим занятиям и отдыху. Байрон в 1821 году говорил Медвину, что жена не уважает его предрассудка в отношении кушающих женщин и того, что он терпеть не может, когда его прерывают во время работы.

Аннабеллу весьма смущала бутылочка лауданума, которая всегда была с ним, и пара заряженных пистолетов, постоянно лежавших у его изголовья. Байрон признавал, что был трудным мужем. «Я не делал секрета, – говорил он, – из моей ненависти к женитьбе». Он допускал, что бывал ужасным, грубым и мрачным, но его грубость никогда не была обращена против жены. «Даже те ошибки, – говорил он, – которые были особенно оскорбительными для нее, выражавшиеся в словах или действиях, с откровенностью ошибочно воспринимаемые как оскорбление, на самом деле не были таковыми». Уверенность в ее правдивости, – говорил он, – заставляла его думать, что у нее есть некоторые основания для обвинений. «Я временами был склонен верить, что в отдельные периоды моей семейной жизни я бывал безрассуден, но я категорически отвергаю подозрения в умопомешательстве, которое могло заставить леди Байрон покинуть меня так внезапно и так грубо».

Немалый интерес представляют «показания» миссис Флетчер, жены камердинера Байрона, которая служила горничной у леди Байрон и уехала вместе со своей хозяйкой в Киркби Мэлори. Она утверждала, что ни тогда, ни после их приезда в дом родителей Аннабеллы не имела никаких оснований подозревать о неладах между лордом Байроном и ее хозяйкой. Леди Байрон, по словам миссис Флетчер, иногда впадала в депрессивное состояние и бывала чрезвычайно взволнована, когда думала о письме ее отца сэра Ральфа, и даже бывала совершенно не в себе, высказывая желание ехать в Лондон, но при этом говорила, что ей это запретили и что она вообще «не может действовать по своему усмотрению». Миссис Флетчер свидетельствовала: леди Ноэль неоднократно подчеркивала, что жизнь леди Байрон подвергалась опасности. Когда же миссис Флетчер заметила ей, что слышала это только от миссис Клермон, которую она называла «демоном», мать Аннабеллы пришла в ярость, выкрикнула: «Ты знаешь, что это именно так было!» Миссис Флетчер, напротив, свидетельствовала, что никогда не видела и не слышала, чтобы между хозяином и хозяйкой возникали какие-нибудь ссоры.

Более того, миссис Флетчер утверждала, что «неоднократно слышала, как леди Байрон говорила с большой любовью о лорде Байроне, а однажды миссис Флетчер услышала слова леди Байрон, что если они с мужем расстанутся, ее жизнь будет разбита и она никогда уже не будет счастлива». Миссис Флетчер также слышала, как леди Байрон говорила, что ее отец и мать настаивают на разводе, и она дала им слово, что будет настаивать на разрыве с мужем, но потребовала от родителей, чтобы они не слишком торопились.

Когда миссис Флетчер спросила у леди Байрон, почему она не прекратит это дело, та ответила, что это невозможно.

«Показания» миссис Флетчер совпадают с ее письмом мужу, в котором она описывала, что видела, как ее хозяйка «каталась по полу в припадке отчаяния», вызванного тем, что она обещала развестись с мужем. Байрон говорил Медвину, что слышал от миссис Флетчер, что леди Байрон пыталась вернуть с почты ее письмо мужу.

Противоречивость поведения Аннабеллы Байрон требует объяснений. Возможны различные версии. Согласно одной из них, леди Байрон оказалась, как писал Хобхауз, «жертвой недобросовестного влияния» или «представления о долге, заставлявшего считать ее слово, данное родителям, незыблемым, бесспорным обязательством».

Существует и другая версия, будто родители Аннабеллы открыли ей глаза на то, что она рассматривала как свой долг, и то, что в ходе исполнения этого долга она готова была пожертвовать своими инстинктами и даже изобразить истину чередой лжи.

Во всяком случае, на ее сознание давили со всех сторон – миссис Клермон, мать и отец, брат ее подруги полковник Дойль, адвокат Аннабеллы Лашингтон.

Сложность ситуации для них заключалась в том, что они угрожали Байрону публичным разглашением его извращений, но в то же время понимали, что не могут опубликовать эти сведения. Адвокат Лашингтон в своем документе «Мнение доктора Лашингтона по вопросу о разврате» писал: «Леди Байрон никогда больше не сможет вступать в половые отношения со своим благородным мужем. Он дал основания для того, чтобы она возбудила дело о разводе, которые никогда не могут быть преданы огласке, но женская честь исключает какое-либо сожительство с мужем навсегда».

Охота на лис верхом с гончими псами издавна была излюбленным спортом английской аристократии. Действительно, это зрелище красочное и увлекательное. Но одно дело, когда гон идет за маленьким пушистым зверьком, которого тоже жалко, и совсем другое, когда травят человека, к тому же великого поэта. А на Байрона была устроена охота с травлей.

Главным загонщиком выступала леди Каролина Лэм. Месть отвергнутой любовницы всегда носит изощренный и беспощадный характер. Леди Каролина жаждала отомстить Байрону, подвергнуть его публичному осуждению. Кроме того, она хотела разрушить семейную жизнь Аннабеллы, которая заняла ее место в постели Байрона. Место, которое, по ее убеждению, по праву принадлежало ей и за которое она все еще готова была сражаться.

Леди Байрон. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что у этой кампании, направленной против лорда Байрона, была и политическая подоплека. Правящая элита Великобритании с неудовольствием наблюдала за ростом популярности поэта и члена палаты лордов Джорджа Гордона Байрона. Им не нравилась его свободолюбивая позиция, настораживали два его выступления в палате лордов. Первая его речь была посвящена защите рабочих в Ноттингеме, которые ломали машины, лишавшие их работы. Вторая касалась равноправия католиков. Кроме того, властителям Великобритании были известны симпатии лорда Байрона к Наполеону Бонапарту, главному врагу Англии.

В аристократических салонах Лондона лорд Байрон был в ту пору самым знаменитым литературным львом, но кое-кто подумывал и о том, как бы избавиться от вольнолюбивого поэта, вынудить его уехать из Англии. Обвинение его в разврате, в сексуальных извращениях казались самыми подходящими.

Мужчины семейного клана Милбэнков, ополчившегося на Байрона, принадлежали к политической элите Великобритании, они по традиции были членами палаты общин, влиятельными политиками, формировавшими общественное мнение. Байрону было трудно отбиваться от них.

Он оказался в весьма затруднительном, двойственном положении. По Лондону ползли слухи о его чудовищных злодеяниях, издевательствах над женой. В этих слухах фигурировал инцест и называлось имя Августы. Леди Байрон запугивала Августу, говоря, что «она будет одной из свидетельниц против своего брата».

Байрону было очевидно, что лучшим выходом из затруднительной ситуации действительно является развод, но он не мог допустить, чтобы ядовитая молва утверждала, что он согласен на развод из страха перед разоблачением. Такой исход могли счесть признанием Байроном своей виновности. Нет, он готов был сражаться и заявил, что если леди Байрон не возбудит против него судебного дела, то это сделает он, требуя восстановления прав мужа.

Противная сторона вела свою игру. Они говорили о том, как жестоко тащить леди Байрон на публичное судебное разбирательство. Они послали миссис Клермон к капитану Байрону с тем, чтобы упросить его воздействовать на лорда Байрона. Они угрожали, что если Байрон не перестанет сопротивляться, его затаскают по судам и он будет похоронен под ворохом исков. Сэр Ральф Ноэль написал Хансону, спрашивая его, не пришел ли лорд Байрон к решению по поводу предлагаемого развода. Ответ был краток: «Лорд Байрон не согласен».

В конце февраля или начале марта Байрон и его друзья согласились начать переговоры. Байрон еще раз – который по счету? – предложил Аннабелле встретиться, однако она ответила: «Я очень сожалею, что вынуждена при нынешних обстоятельствах отказаться от встреч». Вмешалась леди Мельбурн, пытавшаяся уговорить свою племянницу вернуться к мужу, но получила довольно грубую отповедь.

Тем не менее леди Байрон встречалась в эти дни с Августой и капитаном Байроном. Этим посредникам она заявила, что «обнаружилось нечто, о чем она до сих пор не говорила никому, и только крайняя необходимость защищать себя в суде может заставить ее огласить эти обстоятельства».

На это Байрон ответил, что это «абсолютная ложь, что он якобы виноват в каких-то преступлениях, никто не сможет доказать что-либо против него и он готов отвечать на любые обвинения, которые будут предъявлены ему в суде».

Он прекрасно знал, сколько грязи вылито на него без предъявления каких-либо доказательств, и требовал, чтобы леди Байрон признала ложными все обвинения, выдвинутые против него.

Аннабелла пыталась занять уклончивую позицию. Она сказала, что согласна сделать заявление, что слухи не исходили ни от нее, ни от ее семьи.

Байрон и его друзья сочли это недостаточным и потребовали, чтобы леди Байрон заявила, что «не только слухи не исходили от нее или ее семьи, но что обвинения, содержащиеся в этих слухах, не имеют отношения к ее претензиям к лорду Байрону». Ей предложили подписать такое заявление, и она подписала. Но впредь стала делать вид, что ничего не подписывала.

В конце концов Байрон согласился подписать Акт о разводе, и тут на него обрушился новый шквал оскорблений.

«Нет необходимости говорить, – писал он, – о позоре и оскорблениях, вылитых на мою голову, когда сообщение о нашем разводе было опубликовано. Я как-то выписал из газет тех дней всех злодеев, с которыми меня сравнивали. Некоторых из них я помню: Нерон, Эпикур, Калигула, Гелиогибал, Генрих VIII и другие. Все мои бывшие друзья, даже мой кузен Джордж Байрон, который вырос вместе со мной и которого я любил как брата, все встали на сторону моей жены. Он оказался увлечен потоком, когда этот поток был в наибольшей силе направлен против меня и когда он ничего не ожидал от меня: он никогда не притронулся бы даже к моему шестипенсовику. Меня изображали как худшего из мужей, как самого жестокого человека, а мою жену как страдающего ангела, воплощение всех добродетелей. Меня обвиняли в газетах, обсуждали в частных домах, шептались за моей спиной в палате лордов, оскорбляли на улицах, я боялся появляться в театрах. Единственной газетой, вставшей на мою защиту, был „Экзаминер“, а леди Джерси – единственным человеком в светском обществе, который не смотрел на меня как на чудовище».

Журналисты обливали его помоями, церковные круги обрадовались возможности наказать Байрона за «безнравственный тон его сочинений», галерка театра Друри Лейн видела в нем мелодраматического злодея, осмелившегося дотронуться рукой до женщины, которая его боготворила.

В одном из писем Байрон жаловался:

«Меня обвиняло общественное мнение и личная злоба во всех чудовищных пороках, мое имя, которое считалось рыцарским и благородным с тех пор, как мои предки помогали Вильгельму Нормандскому завоевать королевство, было запачкано грязью. Я чувствовал, что если все, о чем шепчутся, является правдой, то я не подхожу для Англии, а если это ложь, то Англия не подходит для меня».

Похоже было, что ситуация складывается так, что лучшим выходом для него было уехать за границу путешествовать и таким образом дать замолкнуть враждебным слухам, вместо того чтобы разжигать их опровержениями.

Он так и поступил. 21 апреля 1816 года Байрон подписал Акт о разводе, а 25 апреля сел на корабль, увозивший его из Англии – навсегда.

А Аннабелла, леди Байрон, обрекла себя до конца своих дней доказывать, что она не была виновата в том, что ее брак с лордом Байроном оказался несчастливым.