Я спрашивал.

– Вот в вертолете, там, как ты говоришь, паяльная лампа. Запах печеного…

– Я что скажу. Этот запах во мне. Он для меня запомнился кровью, человеческим жиром, потому что сладко даже во рту было… Вспаханная земля, керосин, пот и особый запах, я даже не знаю, как передать… Все присутствовало…

На всю жизнь в память Анатолия врезалось смешение запахов терпящего крушение вертолета и попавших под пламя людей.

– Получается, вертолет набок…

Анатолий:

– Он, получается, не то что набок рухнул. Шел со скольжением. Любой предмет киньте, инерционная составляющая есть, не просто он, грубо говоря, на левый крен там 45 (градусов), он об землю хорошенько… Хвостовая балка черт-те куда отлетела.

– Он ударился хвостом или носом?

– Носом…

«Значит, прорыл…»

Анатолий:

– Шпангоуты не выдержали, и редуктор ушел полностью в салон. И тех, кто был в салоне, редуктором тоже придавило.

Жуть.

– Тебя Иван вытащил? Бортач.

– Да, он какую-то железку с меня снял и за пояс меня потащил…

– А что со штурманом Таранцом?

– У него голова была чем-то пополам разрублена.

– …А командир Шевцов?

– Он более-менее, руки-ноги на месте, но уже все, груз «200».

– Его вытаскивали?

– На земле лежал. Ванька говорит: «Командир все, „200“. Отходит».

– Выбросило.

– Ну я не видел, выбросило, не выбросило, он на земле лежал… Там, понимаете, мне зрение не сразу пришло. Я в этот момент был возле Толика. А Ванька – как раз возле командира. Он говорит: «Чего, Толя „200“? Командир „200“. Отходим». Я говорю: «Пошли».

– Толик – это Джелиев? – спросил я, определив его по первым инициалам на «А».

– Да.

– А Борисов, сержант? – вспомнил другую фамилию на табличке.

– Яромир? Его даже я не видел. Там фрагментов достаточно. И нога оторванная валялась. А те, кто остался в салоне, там редуктор упал, и редуктором придавило еще. Мало того, что они сгорели, их еще и редуктором… Останки ведь не сразу вернули. Вот, допустим, Толика вообще приехала часть бедра. Меня спрашивали: «Что произошло?» Когда нас паковали, уже начали по району работать «грады». Начали сыпать «градами». То есть их еще и «градами» хорошенько посекло. Почему такие останки? Борисова отец меня спрашивал: «А почему кто-то целый был?» Так, видимо, при ударе кого-то землей присыпало, а кого-то еще и на части порвало. Наши не сразу смогли эвакуировать тела. Только в июле месяце смогли. И там уже от ребят практически ничего не осталось.

– А «грады» почему? Кто-то вызвал?

– Вот это неизвестно. Понимаете, когда летишь на район и пролетаешь над своей артиллерией, а они как раз шмаляют. Грубо говоря, ты над ними, а из-под тебя еще ракета какая-нибудь выходит. Поэтому там шли бои, и навряд ли кто-то вызвал. Я думаю, они по своей задаче работали и, вероятно, район отрабатывали, засекли скопление колонны, видимо, туда и насыпали, и просто все.

– А колонна, которую вы увидели, большая? Танки, броневики…

– Нет, там «грады», потом обычные бортовые «Уралы». Уазики.

– А почему вы решили, что колонна украинская?

– По нам начали лупить, да и нам сказали, что в том районе наших не будет. То есть туда, куда мы летим, наших нет. Мы летели за линию боевого соприкосновения.

– А про Вадима не сказал, как он?.. Прыгал?..

– Понимаете, когда пламя отрезало, там не разглядеть было.

– У него травмы все, как от падения.

– Тут я не могу сказать…

– А позывной у Вадима?

– Тогда еще не было позывных…

– А во сколько произошло крушение… Днем, вечером…

– В 12 часов 15 минут…

– Вертолет упал… Он еще горел?

– Конечно…

– А вот едет уазик. Как поняли, чей он?

– Не сразу, знаков-то не было никаких. А он был обычного коричневого цвета. Пока они не спешились, мы поняли только по желтой повязке на руке. Когда они вышли.

– А то, что ты в них выстрелил, это ж риск… Могли порешить только так…

– Ну, не по ним. Когда спешились, очередь поверху. Под 45 градусов…

– Обозначились…