Утром послал спасателю эсэмэску: «Когда поговорим», и получил ответ: «Через час. Я с ночи…»

Понял, с дежурства.

Когда он позвонил, сказал:

– Не знаю, как тебе, но в мою бытность следователем тоже дежурили, но выезды нечасто были…

– У всех своя служба…

– Вот ты говоришь, как из паяльной лампы огонь… Вертолет падает. Ты сидишь, а Вадим где был?

Анатолий:

– То же самое, по левому борту. Я у выдвижной двери, а он, получается, первый иллюминатор от хвостовой балки. Его место. Там был.

– Ребята бросились в хвост…

Анатолий:

– Нас фактически отрезало пламя. Я только слышал их крики. Потому что там запах и кожи, и волос, и человеческого жира. Уже сладко от него во рту…

– То есть они на огне… – я онемел.

– Да, многие заживо сгорели. Температура была очень высокая.

– А ты благодаря, что около двери… – лепетал я.

– Да, я в другой угол сместился. Я еще огнетушителем попытался воспользоваться, но я сам получил… У меня, получается, левая нога обгоревшая. У меня ожоги степени 3Б. Пересадка даже требуется сейчас. Вот поэтому как бы… Я максимально старался голову уберечь, потому что голова тоже у меня загорелась. У меня гарнитура была на голове. Я же слушаю эфир, как бы в случае чего.

– «Гарнитура» – это что?

– Наушники.

– …вертолет идет в низ…

– И все. Я как бы для себя нашел спасительную идею… Я говорю, поначалу хотел выпрыгнуть, а потом открыл кабину экипажа и за счет того, что я невысокого роста, я Ивана (бортовика) в сторону отодвинул и просто запрыгнул туда щучкой, в кабину. Я локтями лежал на передней панели. Назовем ее так: передняя приборная панель. А ноги мои по левую строну от бедра Ивана. Что-то он мне кинул, какую-то тряпку или бушлат. Он мне затушил ноги, потому что ноги горели. А голова у меня была на уровне колен пилотов. И справа Дима (штурман), он растерялся, кричал: «Падаем!» Ручку циклического шага на себя тянет, а командир кричит на него: «Отпусти! Отпусти!» (Чтобы не мешал управлению вертолетом. – Прим. авт.). И со скольжением идем. Вертолет мало того, что вниз шел, он еще скользил вбок левым скольжением, мы уходили. И балка подворачиваться начала, поэтому мы еще во вращение начали входить. В таком положении мы начали падать. Но последнее, как говорится, флешбэк как вводное сленговое слово, лопасти об землю, земля вверх, и все, меня выключает… То есть то, что я крайнее видел, лопасти обрывает об землю ударом, потому что с наклоном шли. И все… Потом очнулся, думал, это уже, как говорится… То есть я на тот момент вообще как бы однозначно для себя не видел спасения. Я думал, мы все там и останемся. Потому что время замерло, просто вообще, как на мгновения какие-то там. Я еще успел: полжизни перед лицом проскочило. А потом очнулся, когда, ну я понимаю, что глаза-то я вроде открыл, а ничего не вижу: чернота, просто чернота. Я думаю: может, тот самый конец тоннеля будет скоро (считается, что человек перед смертью видит свет в конце тоннеля). В конце тоннеля. В чувство меня привело то, что у меня задница начала гореть. Вертолета-то останки горят. А я, получается, придавлен какой-то железякой. И воткнуло меня, как в землю. То есть у меня потом, когда я выбрался, у меня все глаза, все было в земле залеплено. Пытался встать. А за счет того, что правая нога на каком-то штыре надета, я на второй попытке просто выдохся. И просто русский благой мат. И тут слышу – Иван сзади говорит: «Ты живой, подожди». Какую-то железку он с меня раз, и говорит: «Толкайся». И он меня за пояс, как из норы кроличьей какой-то. Ну и все. И тут мы видим – останки ребят. Тут я подполз к своему спасателю, тоже Анатолию, потому что он более-менее целый был с командиром. Все остальные ребята по фрагментам разлетелись. Я подполз, у него ноги по пояс оторваны, лежит и хрипит, даже зрачки не реагируют. Ну и все, Иван говорит: «Давай, отходим. Потому что бк (боекомплект) еще полностью не отстрелили, может взорваться. Еще и топливо в расходном баке». Ну все, мы в лесополосу отошли, залегли. Успели. Ивану: «Телефон есть?» Он – по карманам. Потому что у меня вся разгрузка была пустая. От удара повылетало все вообще. Единственно, вот остался автомат, потому что он был на ремне, через голову, через плечо перенадет. Вот, и в нем неполный рожок. Остальное все запалы, все гранаты… А, и индивидуальный перевязочный пакет остался, потому что он легкий и его не выбило от удара. Слышим, может, наш вертолет, но не поняли, потому что контуженные, что за звук. Мы залегли, а, получается, по ходу лесополосы двигался УАЗ. Они остановились. Их внимание было направлено на вертолет, они нас не заметили. Мы из лесополосы: «Стоять, руки в гору!» Я очередь дал над уазиком. А, получается, они, когда спешились, их было двое. Водитель с нашей стороны, он растерялся, на колени упал: «Пацаны, не стреляйте. Мы свои, пожалуйста!» А второй, матерый, видимо, в рацию успел дать сигнал, потому что с противоположной стороны по нам открыли огонь. За счет того, что Иван чуть пониже лежал, в него не попало ничего, а я две пули схватил. Одна прошла, получается, по внутренней части плеча, а вторая, наоборот, по плечу сверху. И, грубо говоря, левая рука у меня была сломана при падении, плечо, а правое мне перебила пуля. Ну все. Тут этот матерый из-за УАЗа типа: «Мы такие же вояки, что вы, отвоевались». Типа: «Жизнь сохраним, – говорит. – Вам отсюда не выйти». Иван на меня, я на него. Как бы приняли такое не очень легкое решение. Вот…

Я слушал, сдерживаясь от возникавших вопросов.