Георгий:

– Потом приехал наш прапорщик и сказал: «Нужны добровольцы на артиллерию». Ну я сказал, хотел больше опыта, и с парнишкой, лет 19 ему, мы напросились в артиллерию. И ушли в артиллерию. Наши ребята остальные рамонские недолго в Долгеньком побыли, там, неделю максимум, там всех разбомбило, и их забрали назад в Изюм на переформирование. Их опять переформировали, и все мы попали рядом в артиллерию, кто в 1-ю батарею, кто во 2-ю. Ну все были рядом. Все в том же 752-м полку. Тут у нас был адекватный командир батареи старший лейтенант Гожин Юрий Петрович. У нас 152-я гаубица Мста[77].

Сначала я был просто номером расчета, мы заряжали, стреляли. Я на второй день сам уже стрелял из нее. С такими вещами мне нравится. Через неделю мы уже гаубицу разбирали, полностью чистили. Потом парнишка был командир расчета. Он алтаец. У него отпуск, и нам по-тихому давали отпуск через каждые три месяца.

– А гаубица какая…

– Есть САУшка, самоходная, но она навесом не бьет, а бьет прямо. А эта МСТА, она на колесах, прицепом идет, она бьет до 28 километров. А если дальнобойные снаряды зарядить, то он до 30 километров дотягивает. Она типа «рапиры».

– Говоришь, на второй день стрелял.

– Да, я сам напросился. Я сам зарядил. Единственно, что наводил не я. Был наводчик, он накрутит, я заряжу, я сам выстрелю. У нас обычно один наводит, один стреляет, остальные заряжают. Но я пытался сделать так, чтобы сначала наводишь, затем снаряд. Я старался снаряд закинуть, второй залетает, снаряд накидывает. И я потом дергаю ручку.

– За столько километров стрелять, ничего себе…

– Там высчитывается, нам цель дают. Движение земли, движение ветра, погодные условия. Все это рассчитываешь и ловишь свои цели.

– А как транспортировали…

– «Уралы», «КамаЗы»…

– Получается, ты чуть-чуть в тылу.

– На три километра я ушел в тыл. Но для снайпера техники или пушка – это первая цель. Потому что если он уничтожит пушку, то естественно для них это, во-первых, и выплаты хорошие. Во-вторых, извините меня, у нас было такое, что с одного выстрела мы группу из 40 человек ложили. Действительно, говорят, артиллерия – бог войны. Перестрелка. Они нас выщупывали, били по лесопосадке. Мы прятались, конечно. Они били. Но единственный минус, чтобы ее «распрячь» и «запрячь», вот это все, вплоть до того, прицепить к машине или отцепить, это очень долго. Мы ругались с ребятами, которые с «Градов», «Урагана». Они подъедут к нам, от нас шмальнут, а от них большая копоть и дым идет. Они «палят» нас. Они шмальнули и уехали. А нам куда деваться? Некуда. И они только подъезжают, мы с автомата в воздух: «Вы чего делаете, придурки? Что, мало поля? Мало места? Идите в другом месте стреляйте». А они чего, две минуты быстренько отработали и ушли. А потом назад прилеты ловите. Бегаешь. У нас окоп был глубиной пять метров. Я видел, как под землей земля тряслась. К нам тоже прилетали хорошие. И «Ураганы», и «Три семерки». И будь здоров.

– А что такое «три семерки»?

– Это тоже гаубица[78]. Они же 152-й калибр, 155-й. Вот эта 155-я – «Три семерки». Уже чуть-чуть покрупнее.

– И вот ты в артиллерии. Когда оказался в ней?

– После Мазановки буквально недельки через три.

– Не тогда, когда ВСУ взяли Балаклею, Изюм…

– Нет, раньше. Мы же как, кочевниками были. Если в 500 метрах перед нами выстреливали, мы меняли позицию. Потому что они уже нащупывали. В шахматном порядке били. Мы уже тогда быстренько меняли позицию. Потому что у нас и снарядов было много. У нас пять «иголочек», мы так наши пушки называем, возле каждой по 200 снарядов.

– Вот если рванет…

– Да, у нас попадали по бк, рвало. У нас и вещи сгорали. У нас сигарет не было, ходили, окурки собирали. В старых домах газету берешь, закрутишь ее. А сигарет так хотелось…

– Дефицит…

– Бывало, я сам за руль «КамаЗа» садился. У нас водители с тыла и боялись поставлять на передок снаряды, и я садился за руль «КамаЗа», потому что «птички», БПЛА летела, а я уже знал дороги, и я поставлял снаряды на нашу артиллерию.

– В бк попадало…

– Да, бк у нас снаряды. А если он начинает загораться, то в нем столько пороха, нагревается до температуры 3000 градусов. Бк рвется. А там же и шрапнели, которые с иголочками. Там были и осколочные, и фугасные. Там разные снаряды. И плюс таймеры. Я еще потом пришел, таймеры накручивал. Тоже был прикол один. У нас комбат чуть не охренел. Таймер, когда накручиваешь, там еще боевая головка на снаряд, и накручиваешь на него таймер, командир говорит тебе «230», «240», цифру. А от этого зависит, где снаряд должен взорваться. Есть, допустим, в ста метрах над землей взрывается, если, допустим, пехоту кошмаришь в лесу, а есть, которым нужно попасть в окоп, он может сначала воткнуться – снаряд, а потом взорваться. Мы их называли «кроты». Они взрывали окопы. Потому что у хохлов они какие, они же давно нас ждали. Они бетонированные, с бревнами. Потом шрапнели тоже… Но там все это регулируется, на каком расстоянии снаряд должен взорваться. И получилось, я накручиваю, можно было один раз, один только круг, там маленькие-маленькие шкалики. А я сам очкарик, подслеповатый, и я, короче, кричу: «Сто тридцатый», шкалик. Начинаю накручивать и чуть на одну ошибся. Думаю: «Блин, ну ладно. Еще один раз по новому кругу». И опять ловлю. А я же не знал, что нельзя второй раз. Тут как раз комбат (командир батареи) проходит мимо, – засмеялся. – Он как прыгнул: «Ты чего, придурок, делаешь! Он может бахнуть. Один раз, но больше не крути».

Бырдан около КамАЗа

– Взорваться?

– Да, сдетонировать может. Прямо у меня в руках.

– А на вас ДРГ налетало?

– Нет. Специально были люди, которые этим занимались. В каждом расчете должно быть 7 человек. Это командир расчета, это наводчик, это кто стреляет и остальные, которые снаряды подносят и заряжают. Но у нас еще отдельные были люди, которые стояли на «калитке». То есть мы вокруг растяжками оцеплялись. Был въезд. Мы пока спали, у этого въезда у нас ребята дежурили. Четыре человека. Двое одну ночь, двое – следующую, чтобы нас не вырезали. Были случаи, когда заблудившиеся хохлы на нас шли. Там даже не хохлы были, а немцы. Черное у них обмундирование. Шевроны – орлы. И ребята их положили. Мы там ночью вскочили, конечно. Перестрелка. Но мы на заре перешли. Потому что «птичка» плохо видит на закате и на заре. Она не может понять, включать ли тепловизор. И мы за это время перекатились в другое место. Может, это были разведчики. Но по шевронам мы поняли: немцы. У нас, допустим, разведчик, у него шеврон «летучая мышь», а у них другое. Мы же только пришли и не знали все там, ребятами были еще необстрелянными.

– Хохлы забрали трупы?

– Нет. Потом, может, когда мы отступили в сентябре (2022 года), может, и забрали.

– Когда уходили, Балаклея, Изюм…

– Да, у нас приказ был отступить от Изюма. Но мы-то, знаете, это такая глупость была.

– Мне один ваш рамонец рассказывал, как Балаклею пытался спасти…

– Мы ушли, сколько техники оставили, ребята не успели выйти… Все бегом-бегом. У нас первая побежала военная полиция, испугалась. Потом по рации все, кто может. Но у нас, видите, в семье не без уродов. Кто-то потерялся, кто-то с бодуна был, спал… Там ведь трофейной наркоты в окопах сколько было. Я не любитель этой ерунды. Когда мы заходили в окопы, там была трофейная наркота, мы ее быстренько рвали, ногами топтали, рассыпали, чтобы из наших никто не подобрал.

– Вот побежали…

– У нас все в батарее организованно. Команда пришла отступить на 6 километров, мы отступали и находили другую позицию. Постреляли два-три дня, потом еще чуть-чуть отступим. Потом отступили, и я уж не помню, поближе к Сватово, в ту сторону. И получилось, что у нас дембель. Комбат Гожин нас отпустил домой. Мы уехали.

– Как отпустил? Мы отступали, надо биться.

– А нам пришел резерв. А ведь положено на балансе 40 человек, значит, и будет 40.

– Вы оказались лишними.

– Пришли другие ребята, машина как раз поехала, а мы контрактники-трехмесячники, и он не смел нас задерживать.