Оказавшись дома после политинформации в Берлине, Христоф Клагевитц сразу же написал в «телеге» свое первое письмо Балашову. Он сообщил, что обращается к писателю, едва узнав о случившемся с ним и с его приятелем-журналистом. Справился, обеспечен ли он лекарствами, и выразил сожаление, что его забота имела вот такие неприятные последствия, которые он никак не мог предугадать… Спросил, как сам Игорь считает, не их ли невинная беседа тому причиной, и подтвердил, что не просто по-прежнему серьезно относится к тому, что было сказано между ними, но даже больше прежнего ему требуется поэтическое провидение Балашова. Без него не связать нестыкуемое. Намекнул, что скоро может увидеть давнего балашовского знакомого. «Если вас заинтересует развитие художественного образа в новых временах и новых обстоятельствах, дайте мне знать».
В этом немец не слукавил. Вскоре после Берлина он снова засобирался в Афганистан. Странное было у него настроение, как будто летит в последний раз. За несколько дней до отлета он в Гамбурге встретился со своим бывшим помощником по гуманитарным делам, с Вали. Пуштун его обнял при встрече, прослезился, только что руку не поцеловал. И принялся сетовать на свою беженскую жизнь во Франкфурте. Все лучшее – украинцам и украинкам, а их – как рыб в теплом море. Там и акулы с золотыми зубами, и пираньи, и всякая суетливая селедка… (В рыбах Вали толка не знал и называл всех подряд, создавая их силой воображения.) Женщины наглые, уже немки от них стонут. Уводят их мужиков, и все тут. Просто предлагают себя открыто. А немец такой товар берет и берет, не понимает, кого сажает на шею. Мужчины, парни, хохлы – еще хуже. Наркоманы, алкоголики, драчуны и, главное, убеждены до самых пяток, что им здесь все обязаны. Не беженцы, а цари морские. Драки с афганцами постоянные. Несправедливо это, афганцы вместе с немцами работали и даже воевали, немцы сами в Афганистан пришли, хотя их не звали, они разворошили улей, а теперь своим предпочли этих, безродных. Почему безродных? Потому что и не русские, и не нерусские. Так понятно? Вали даже сердился, он уже будто бы ругал Христофа.
– В дискаунтах «Алди» и в «Лидле» хохлы прут без очереди, толкаются, ругаются, как нацисты. Началась и другая напасть – их заселяют в квартиры, в дома, а наших оттуда выселяют за город, в какие-то коровники…
Вали еще много на что жаловался и, наконец, пришел к трем умозаключениям. Первое состояло в том, что лучше бы он остался в Кабуле, с талибами. Второе касалось Германии – от беженцев-украинцев она и погибнет. Почему? Потому что другим беженцам это раньше или позже надоест, и начнется такое, чего немецкая полиция в самом страшном сне не видела. Да какая тут полиция, смех один… Третье его соображение противоречило первому, что не вызвало у Клагевитца никакого удивления – скоро к Вали переедет родственник из Кабула, и он озабочен, как бы его, врача, устроить здесь на работу, потому что жизни при муллах толковому человеку нет… По части второго умозаключения Христоф тоже возражать и переубеждать афганца не стал, существование у беженцев от талибов в самом деле стало не сахар, а на первое в ответ напомнил, что Вали мог бы остаться в Кабуле, но, весьма вероятно, в висячем состоянии как пособник агрессоров и захватчиков. Если под горячую талибскую руку попался бы… Но афганец будто не расслышал таких слов и заговорил о том, что при муллах не так уж страшно, а если приспособиться и вступить в их ряды, то кошт, какой-никакой, а будет. Там Вали никто не назовет чучелом бородатым и из очереди не выпнет…
Христоф отметил, что его человек одет с иголочки, по-европейски, и уже бойко разговаривает на немецком. Быстро, однако, освоился. Способные, черти, умеют выживать. Рыбы… Рыбы в воде. Подумалось, что эти и нынешнего немца, пожалуй, переживут, как бактерии переживут сложные организмы. Тут он одернул себя. Он ведь не расист, он по-своему любит и ценит Вали, а с таким, как Мухаммад, ему вообще интересно.
Когда жалобы афганца исчерпались, Клагевитц перешел было к делу, ради которого он призвал своего человека в Гамбург. Но сперва пообещал похлопотать здесь о родственнике. Пошутил, что если здесь не найдется работа, то отправит его на Украину, там сейчас медики нарасхват, им хорошо платят. «Тогда лучше к русским», – рассмеялся Вали. Христоф и тут не удивился, не обиделся и смог сделать еще одно наблюдение о бывшем помощнике. Кассовая медицина в Германии все еще способна отбеливать зубы беженцам. (Он ошибся, потому как не знал, что Вали уже завел во Франкфурте небольшой табачный бизнес и, будучи модником, решился потратиться на процедуру чистки и отбеливания из своего кошелька.) Афганец, в свою очередь, тоже был человеком наблюдательным и обратил внимание на то, что огромный бородач неспокоен и, не шевеля головой, то и дело косит глаз, будто оглядывается за спину. Но он не подал виду. Себе дороже, это уже не его дела. Он теперь предприниматель из Франкфурта, а не сотрудник какой-то гуманитарной конторы.
Действительно, они беседовали на Рипербане, в одном из кафе, где Клагевитц бывал нередко, где его каждая собака знает. И все время, проведенное за разговором, его не покидало чувство, будто что-то не так, кто-то смотрит и смотрит ему в затылок. Но есть ли кто-то на самом деле, или это ему мерещится? Стал ли он излишне восприимчивым после поездки в Берлин-Митте и происшествия на заправке? Ответа не было. Если кто-то и следит за ним, то этот кто-то – сам черт. Или какой-нибудь искусственный интеллект, искусственный глаз из космоса. Двойной черт.
– Вали, а ты знаешь, что теперь за афганцами, приехавшими после августа и работавшими в госорганах, установлено выборочное наблюдение, – пошел на ухищрение Христоф.
– Это зачем? – удивился его собеседник, но сразу засомневался: – Скажи, что ты пошутил надо мной. Откуда у полиции столько людей?
– Слежка выборочная и из космоса, – ткнул пальцем в небо Клагевитц. – Но мне кажется, что ты сегодня попал в растер…
– Я попал? А я думал, с чего это ты то и дело озираешься…
– Но ты сам никого не заметил?
– Я? Я простой человек. Зачем за мной наблюдать. Нет, как из космоса? Через крышу? – забеспокоился Вали, и эта мини-игра развеселила и успокоила Христофа.
– У них теперь специальные инфракрасные камеры, крыши не препятствуют. Изучай физику, мой друг. Бородачи уже вовсю изучают высокую науку.
Вали хмыкнул презрительно, его насмешка относилась не к наукам, а к бородачам. Клагевитц, однако, призвал его воспринять всерьез его замечание, тем более что оно непосредственно относится к делу. Есть сведения, что тот самый Черный Саат теперь у талибов занялся высокими компьютерными технологиями.
Вали не сдержал хохота. Христов невозмутимо ждал, пока афганец успокоится, и продолжил, перешел к главному. Ему нужен молодой и способный пуштун из рода Вали, который разбирался бы в компьютерном хозяйстве. Кто-то, кто отучился в Индии, в Пакистане, да где-нибудь, и еще не успел убежать в Европу или к арабам.
– Это, Вали, первое, и срочное. И второе. Отправь снова вот с этой электронки вот такое сообщение по вот такому адресу. Не забудь. А то некому будет позаботиться о твоем родственнике…
И Клагевитц передал Вали листок плотной бумаги, размером с визитку.
– Сделаю, конечно. Ты же знаешь, пуштун добро помнит и слово всегда держит. Пуштун валаи… А племянника в «Шарите» устроишь? Сможешь?
– Ну да, покажешь палец, а пуштун – руку. Так?
Афганец снова рассмеялся, и немец вместе с ним.
На том, снова обнявшись, расстались.
Клагевитц прилетел в Ташкент, оттуда он поехал в Термез, принял партию гуманитарного груза под маркой ООН, загрузил в пикап и, вместе с водителем-узбеком отправился через Хайратон. Путь его лежал в Кундуз. Ооновские бумаги и немецкие евро на узбекской территории сделали свое магическое дело, и на все про все у него ушли три дня. А уж как талибам необходимы коробки и как их граница и таможня уважают немецкие денежные знаки… Но на афганской стороне моста начались нехорошие неожиданности. Сначала выяснилось, что талибские пограничники не принимают документ водителя. Христоф так и не смог разобраться, в чем было дело, но пришлось от узбека узбекского отказаться и попытаться договориться об узбеке афганском. Поначалу ему показалось, что он достиг результата. По крайней мере, оставив на границе и на таможне несколько сотен евро, он сумел проехать с километр, усадив за руль нового шофера, которому были обещаны неплохие деньги. Однако при виде нескольких автомобилей, приближающихся сзади с неумолимой быстротой, Христофу подумалось, что неожиданности только начинаются. Черные-черные джипы… Он не ошибся. Целый отряд боевиков в черных одеждах преградил дорогу. Даже кроссовки на них были черные. «Адидас», почему-то особо отметил немец. Встреча с родной фирмой его ничуть не обрадовала. Как только он вылез из пикапа, его опрокинули на капот, болезненно ткнули стволом винтовки прямо в почку, обыскали. Винтовки, успел заметить немец, необычные. Ему показалось, что он увидел живьем новейший американский образец, SIGMCX, которым только собрались вооружить американскую армию. Эту винтовку Клагевитц видел до сих пор только на картинках в интернете. «Круто для начала», – сказал себе он, уже не возмутившись и даже не удивившись, когда его усадили в джип, узбеку-водителю дали прикладом в спину, мол, шагай, шевели ногами и скажи спасибо, а двое «черных» уселись в пикап и поехали дальше, увозя гуманитарный груз. Узбек всплеснул руками и что-то выкрикнул, возмутился. Как же, плевать, что он вернется пешком, но деньги! Бородатый обещал деньги!
Главный среди «черных», маленький, с вертлявыми ногами и руками, как на шарнирах, тонким голоском перебил узбека:
– Продался за доллары неверным, предатель!
Не успел он закончить свой приговор, как другой «черный» выпустил в несчастного водителя несколько пуль. До Клагевитца дошло, что его «приняли» всерьез и взяткой ему не отделаться. Скорее всего весь спектакль рассчитан на то, чтобы произвести на него впечатление. По крайней мере, его так учили – что бы ни происходило вокруг, воспринимать это как происходящее для тебя. Как урок. Но вспомнилось предупреждение Клейста.
Немцу завязали глаза, связали руки и повезли. «Спасибо, что не за спиной связали», – нашел он второе положительное в ситуации. Первое – что сразу не убили. Судя по звукам дороги, столько раз езженой, и по времени пути, везли его в Кабул или в Баграм. Лучше бы в Кабул. И снова ему повезло, снова возник повод для оптимизма – звуки города приближались, и двое «черных» заспорили о дороге. Они принялись орать друг на друга. Клагевитц по их крикам понял: да, впереди – Кабул.
Его поместили в подвале, который представлял собой маленькую тюрьму или следственный изолятор, в котором он оказался единственным заключенным. На него одного – трое надсмотрщиков, сменявших друг друга. Тоже «черные». «Просто я слишком большой, им не по размеру», – подбодрил он себя шуткой. Положение свое он оценил как удовлетворительное. Вода есть, бить не бьют, только пихаются, как девочки. Охранники – не фуфло. Значит, ценят, потому что такая охрана может быть в одном из особняков хананистов, а уж посадить таких в качестве тюремщиков может себе позволить только кто-то из семейства Саваджа Ханани. Следовательно, будут разговаривать, торговаться, менять или что-то стараться выяснить. «Может быть, это то, что мне еще на пользу пойдет и делу послужит», – прикинул он возможность, которую могла бы ему предоставить встреча с кем-то из братьев Ханани.
Его конкретный нынешний ауфтраг, полученный от начальников – определить мобилизационный ресурс среди боевиков-исламистов для возможной отправки на Украину, против русских, если этот резерв потребуется. Он может потребоваться, это прогнозируют пессимисты среди аналитиков разведки. О прежнем задании – организовать закупку пробной партии боевиков – начальство будто позабыло, из чего Христоф заключил, что прежние его спутники из GTZ как-то без него уже договорились или, наоборот, дело вышло слишком накладным. Сейчас Клагевитцу было определено поле деятельности, связанное с экстремистскими группировками на западе и на севере Афганистана, которые находятся в конфликте с талибами. Ни Клагевитцу, ни его коллегам «с поля» за все эти годы так и не удалось объяснить начальству, что разделять по европейской привычке на черных и белых, зеленых и красных ту многократно переваренную массу, которая перекатывается по горам и по долинам с севера на юг, с юга на север – занятие условное, а отряды «Велаята Хорасан» имеют такие же тесные связи с тем же Ханани, как кровь в артериях имеет связь с кровью в венах. Писатель Балашов назвал Афганистан печенью человечества. Если следовать аналогиям, как любят поступать русские, то сердце, толкающее кровь отрядов через печень, – это международный синдикат разведок, крохотной частью которого является и он сам, огромный бородач, Христоф Клагевитц. Аналогия – мать синтеза. Подобие – способ знать целое. Правду. Это тоже Балашов. Видит Бог, Христоф не думал о синдикате и о своей роли в нем, когда пошел на службу. Как ни смешно, он тогда думал об Основном законе и о демократии. Наверное, это было так, сейчас он точно не помнит. Зато помнит, что, только став свидетелем странного бегства американцев из Кабула, он утвердился в убеждении, что синдикат есть. Несколько позже, получив задачу обеспечить засылку групп уйгуров к боевикам на севере, он детализировал свое представление о синдикате – он существует по своим законам, подобным законам существования нейросетей и террористичсеких сетей, в нем есть иерархии и самостоятельные кластеры, а управление осуществляется не командой, а самоорганизацией интересов. Государства, министры и руководители ведомств с грозными аббревиатурами здесь играют подчиненную роль или отделены на виттрину, в собственную параллельную детскую. Англичане, чье государство и так за сотни лет стало сетью элитариев, так или иначе связанных с их разведкой, лучше всего подходит к этой модели, как рыба подходит к плаванию именно в воде, а четвероногое – к беганию по земле. Сейчас, после Берлина, после осознания свежего ауфтрага, после разговора с Кранцем, он уже не сомневается – немцы, начальники Клагевитца, судя по ряду признаков, тоже хотели бы утвердить свою роль в синдикате, главной валютой которого сегодня служит так называемый вербовочный контингент, те боевики, которые умеют и готовы взрывать, стрелять, отравлять, устраивать провокации под чужим флагом, потому что для них что черное, что белое… Противоположность «нулю» и «единице» Клейста. А противоположности любят сходиться. Именно поэтому встреча с хананистами вполне может стать деловой встречей. Бизнесом. Ведь начальники Клагевитца готовы платить… Можно ли предположить, что британцы или кто-то другой из участников синдиката наложит на такой бизнес вето, то есть перебьет карту и заплатит больше? Вряд ли. За немецкие деньги что паки, что британцы, что турки, что американцы только рады будут подготовить еще пару тысяч головорезов для отправки на Восточный фронт. А потом оттуда, когда им это понадобится, перекинут их в Африку или снова сюда, поближе к китайцам и туркменам с таджиками. Или на Тайвань. Или в Прибалтику. Нет, в нынешней миссии, в выполнении ауфтрага, синдикат Клагевитцу вряд ли помеха.
Клагевитц сосредоточился на том, чтобы представить себе будущие переговоры с «черными». Вспоминал, собирал в памяти, памятью все, что ему известно о локациях боевиков, об их командирах, которые так или иначе были связаны с хананистами родственническими, денежными, – всякими связями. Вспомнил он, конечно, об «Аль-Каиде», которая обрела штаб-квартиры в Кабуле и в Мазари-Шарифе сразу после прихода к власти талибов и, по сведениям, которые получала немецкая агентура, осуществляет координацию между арабскими разведками, муллами в Кабуле, хананистами и джихадистами-велаятовцами. Вот бы ему выйти на самого сына Усамы, который все чаще бывает в обеих штаб-квартирах. Чем не план? Или это фантазия? Христоф искал пути спасения дальше, и именно в форме гешефта. Конечно, он не забыл о Зие Хане Назари. Сети Назари уже нет, как и его самого, но, похоже, синдикат решил воскресить ее, освободив Черного Саата и позволив такой птице начальствовать в одном из управлений самого Ханани. А там у Христофа теперь свой человек… Главное – не подставить этого человека. Но ауфтраг дает немцу отличные возможности для торговли с хананистами. Он прибыл для аудита, но, господа талибы, вы же знаете, что за аудитом обычно следует сделка…
Маленькому человеку непросто одному в огромном помещении. Крупному человеку тяжело в крохотной каморке. Клагевитцу в камере тесно. Но когда-то он прошел спецподготовку, он обладал навыком, а навык заключается в том, чтобы не оставлять мозг без работы, без промысливания, без тщеты. О чем он думал, помимо сделки? У него имелся выбор. Можно думать о доме, вспоминать любовниц, представлять себе осуществленные и неосуществленные встречи, тела, слова, движения. Но он вспоминал Таю. Больше никого. Крючочки указательных пальцев, которыми она вцепилась в него и потянулась к его губам. Опасное мечтание, оно – как напиток из райского плода и сладок, и ма́нок, и легко забыться… А забываться не следует, даже во сне. Можно вспоминать историю. Когда-то он в охотку много читал книг об истории германских племен. Сейчас самое время вспомнить эти истории. Было бы в камере зеркало, он глядел бы на себя и представлял Арминия Германца, громящего отряды Маробода. Увы, зеркала не было. Можно занимать себя мыслями об афганцах. О Мухаммаде Профессоре, о неведомом Кериме Пустыннике. Можно практиковаться в том занятии, которое он уже начал осваивать – воссоздав Пустынника с помощью русского писателя, от его имени сочинять письма Профессору. Это его, Клагевитца, необычный ход, его изобретение – завербовать агента, используя подставные письма от того, которого вербовщик сконструировал из чужого образа. Он помнит, как, берясь составить первое письмо Мухаммаду, раз за разом перечитывал те страницы старой балашовской книги, где в одном из рассказов речь велась о человеке, видимо, похожем на Пустынника, об афганце, постигшем суть собственного Джинна моста, о странном террористе-мудреце, о Смертнике-суфии. Да, он помнит, как был поражен и даже возмущен совмещением несовместимостей – «террорист» и «мудрец», как не желал его ум примириться с такой парой, но опыт работы в Афганистане вошел в клинч с собственным разумом и принял образ. Не как понятое, а как модель. Как рабочую модель. И автора, как рабочую модель того, кому в голову или не в голову могут естественным образом, без белой горячки и шизофрении, приходить такие модели. Ту книгу, карманного издания сборник рассказов, он теперь возил с собой, как когда-то шпионы возили с собой в книгах тайные ключи к шифрам. Мысль об удавшемся опыте придает пленнику бодрости.
Еще развлечение – стараться представить себе Мухаммада лет через двадцать. Как будто он под воздействием писем от Клагевитца превратился в Керима. Такой Мухаммад-Керим беседует с ним, учит жизни. Или беседует с другими немцами. Пусть поговорит о сути вещей с Клейстом. Пусть попробуют найти общий знаменатель. Но на этом поприще воображений Клагевитц раз за разом терпел неудачу. Если ему легко удавалось находить аргументацию за Клейста, то сконструировать храм за Мухаммада, побывшего и в инженерах, и в моджахедах, и в террористах, и в строителях, ему не удавалось, он сам раз за разом опровергал цепочки доводов собственного героя. А «увидеть образ» не выходило, модель Балашова тут дала сбой, не выручала. Именно поэтому «игра в Мухаммада-Керима» стала самой занимательной, то есть той, которая заняла воображение и время заточения. Такая игра принесла и другой, вполне практический результат – игрок пришел к выводу, что его письма настояшему, не воображаемому Мухаммаду от имени вымышленного Керима будут приняты адресатом за чистую моменту лишь до той поры, пока в нем самом не возникнет модель бывшего наставника. Нет, даже не модель. Афганцу по силам восстановить образ…
Клагевитца кормили, поили вполне сносно, его не мучили какофониями, которые не дали бы сосредоточиться на играх воображения. Две пытки применяли к нему – день и ночь светила яркая лампа (когда уже у них иссякнет электричество! Наверняка у «черных» стоит немецкий генератор), и еду приносили в железной посуде, которую не мыли со времен Амануллы Хана. Но хуже этих пыток было то, что его держали в неведении. Надсмотрщики молча появлялись и исчезали, как фигуры на огромных механических часах. Часы и телефон у него отобрали, и он отсчитывал время своим способом, как учили. Когда он отбил третий день заточения, тоска постучалась в его сердце, как он ни старался выставить на ее пути свой щит. Тогда он улегся на скамью, служащую ему и кроватью, и сиденьем, и долго, несколько часов кряду кидал в потолок катыш, свернутый из майки, ловил его, снова кидал. Надсмотрщик, взявшийся наблюдать за немцем, то поднимал, то опускал подбородок, следя за взлетами и падениями. Наконец он не выдержал и ушел. Вскоре после этого немца подняли и повели наверх. Руки не вязали, глаза не заклеивали. В комнате без окон было холодно. Клагевитца усидили на пол, под кондеем немецкого производства. Машина с присвистом упрямо качала и качала ледяной воздух. За спиной – надзиратель. Он без ружья, без пистолета. Наверное, опасный тип. Перед Христофом – дознаватель. Он в нечистой жилетке некогда белого цвета. Белые же широкие штаны, сандалии на босу ногу, бурая масудовка, размера на два больше диаметра головы. Масудовка сидит глубоко на лбу, по самые глаза. Глаза же маленькие, злые, неспокойные. Неспокойные глаза. Нет, не будут его ни убивать, ни мучить, уверовал Клагевитц. Этот пришел торговаться. Одно смутило Клагевитца – отчего дознаватель без бороды?
Начался допрос, афганец сам спрашивал и сам записывал что-то в компьютер. Компьютер старый, как камни этой страны. Кто, откуда, чей шпион? Гуманитарная помощь? Старая песня. Доподлинно известно, что ты, кяфир, связан с русскими.
– С русскими? Когда это? Как?
– Врать бессмысленно. Муллам известно все, у нас самая лучшая разведка в мире. Доказательства? Ерунда. Уже все доказано. Лучше признайся в чем-то, нет, сознайся во всем и уповай на милосердие нашего эмира. Не в чем? Тебя повесят. Или расстреляют. Как, гражданин эфэргэ? Плевать нам на эфэргэ, вы оккупанты, мы победили вас. Что, вернуть груз? Вы столько натворили на нашей земле, что пусть язык ваш отсохнет, произнося такое. Отрежем язык. Строили? Строите? В Кундузе? Ничего не знаю, вранье. Кто? Командир Мустафа? Нет там такого командира. Когда? Семь лет назад? Ты еще вспомни битву при Майванде, немец. Вашего фюрера мы уважаем, а вы спелись с американцами… и с русскими. Вот доказательство!
И дознаватель выложил под нос Клагевитца балашовскую книгу. У немца екнуло сердечко.
– Что, будешь теперь говорить?
Впервые за все время ареста его ударили. Сзади, со спины, по затылку. Больно, досадно.
– Это немецкая книга, – скрепившись, не подав виду, что больно, твердо возразил Христоф. Аргумент был глуп, но, как на странно, он подействовал. Безбородый взял книгу, повертел ее в руках, полистал, поднеся к глазам, и долго держал ее в таком положении. Клагевитцу показалось, что разница между латиницей и кириллицей ему неведома. С удивлением посмотрев на пленника, безбородый дал знак, и немца увели.
Клагевитца вернули в камеру, чему он был рад. Он продрог, а тут – теплее. В зиндане он раз за разом вспоминал слова дознавателя. Про фюрера и американцев прозвучало искренне. А про русских он как-будто вспомнил, как вспоминают школьники заученный урок. Кто же научил его? Почему русские? Не может быть, чтобы здесь ему на шею повесили книгу русского писателя, найденную в багаже, да еще на немецком написанную. Кому здесь дело до писателя, двадцать лет назад попавшего в водоворот террористического заговора? Здесь каждый второй, если не первый, состояли или состоят участниками каких-то заговоров. И что? Нет. Никто не может догадаться, что Балашов избран им в качестве канала с русскими на случай часа «Ч», на тот случай, если опасение Кранца и опасение Людвига подтвердятся… Никто, кроме тех, кто сам связан с делами Балашова в Берлине. Но им не по силам допереть до того, что самые важные сигналы передаются не сообщениями, а когеренцией интуиций? Эту мысль он почерпнул у Балашова… Будь он немцем-немцем, как Клейс, как Кранц или даже как Людвиг, он никогда бы не воспринял эту мысль конкретно, не абстрактно. Но он – отличается от немца-немца, так что Клейст не напрасно его назвал иностранцем. Он сумел выйти из клише, из стереотипа. Выйти с пользой для дела. И это – повод для гордости, хотя тот же Клейст указал бы на другое клише – настоящий нынешний немец, его, клейстовский гутменш, тоже не хочет быть немцем-немцем, и в этой логике Клагевитц типичен. «Вы, Клагевитц – типаж», – сухо прикнопит его визитку к ватману Клейст. Но сейчас не до него. Сейчас задача – не провалиться в зиндан. Кто его здесь парит? Американцы? Англичане? Украинцы? Русские Кальтенберга? Нет, уж точно не они, эти русские плюнуть без своих кураторов в Берлине не посмеют, а тут – немецкий агент в Афганистане. Англичане. Все-таки предупреждение от Клейста?
Так прошли еще сутки. А на четвертый день Клагевитца без второго допроса и каких-либо объяснений отпустили. Просто вывели наверх, усадили в черный джип и отвезли в Кундуз. Там его высадили возле большого дома и оставили. Клагевитц помнил, что прежде в этом здании находилось управление местной госбезопасности. У дома Христофа ждал человек, чья фигура показалась ему знакомой. Мухаммад, майн готт, какая радость! Да, немца встретил Мухаммад Профессор. Пикап с личными вещами и с грузом в багажнике тоже ждал его, замерший у дороги. Капот был раскален, его, похоже, тоже откуда-то пригнали. В дорожной сумке лежала и книга.
– Никогда не был так рад видеть моджахеда, как сейчас тебя! – сходу шуткой взял эмоции в узду немец. Мухаммад молча просто обнял гостя и, вместо того чтобы вести его в дом, жестом призвал шофера. Поехали в офис строительной конторы. Но внутрь зашли не сразу, остановились неподалеку от входа.
– А где твои уйгуры? – спросил немец.
– Это были твои уйгуры. Те ушли в горы, новые пришли, и тоже ушли, и опять пришли новые.
– А ты – все тот же?
– Нет. Я теперь на службе у Ханани. Здесь я закончил дела. При тебе я хочу их сдать. И представлю тебе другого человека.
– Все-таки ты пошел на повышение! Раз ты у Ханани, то тебе известно, за что задержали твоего немецкого друга?
– Нет. И тебя отпустили не по моей просьбе. Но по моей просьбе сам Савадж теперь увидит в тебе друга нашей страны. Мне дозволено представить тебе другого управляющего. Помогай ему строить дальше, и ты будешь здесь дорогим гостем.
– Ты теперь можешь говорить с Саваджем? Тогда мы закрепим с ним нашу дружбу. Мне есть что предложить ему, кроме строительства.
– Смой пыль Кабула, отдохни, и мы поговорим о твоем новом деле. А пока – я рад тебе. Слепец, ведомый слепцом, слеп вдвойне. И вдвоем прозреть вдвое труднее, чем поодиночке. Но мудрому не найти мудрого без помощи слепца. И мудрецу в одиночку не спасти мир от беззрячести.
Клагевитц едва смог скрыть изумление и тревогу при этих словах. Это была фраза из того письма, которое он сам в начале весны направил Мухаммаду. Почти та фраза. Что, Профессор раскусил его ход с письмами? Но нет, тут что-то иное, – глядя в прищур на афганца, сделал вывод Христоф. Мухаммад снова изменился. Поразительным образом в нем обнаружилось сходство с тем Мухаммадом-Керимом, в которого играл Клагевитц, одолевая время в зиндане. По образу и по подобию? Неужели?
– Будь осторожен с солнцем. Твои глаза отвыкли от него, – тем временем предупредил Мухаммад с искреннней заботой в голосе.
– Спасибо тебе. Но мы стоим здесь, на солнце, и не заходим в дом. Ты что-то хочешь сказать мне?
– Да. Я не хотел уходить отсюда, но ты попросил меня об этом. Я сомневался. Но сомнения оставили меня, когда я получил весть. Я говорил тебе о суфии… Он жив. Я не знаю, где он, но он наблюдает за мной. Это он дал мне совет последовать за слепцом, чтобы найти мудрого. И я пошел служить к Саваджу, к своему бывшему командиру по имени Саат. Я остался тебе другом.
Христоф внутренне потер руки. Значит, все-таки срабатывает его ход с Пустынником. И последнее письмо тоже сыграло свою роль, Вали справился с несложной задачей.
– Я не сомневался в твоей дружбе, Мухаммад. Теперь зайдем в дом? Я буду помогать твоему преемнику и, если сумею, помогу тебе в твоей новой службе, хотя сдается мне, что четыре дня меня держал в темной твой начальник.
Мухаммаду нечего было на это ответить. Судя по его виду, он действительно не знал, что послужило причиной задержания немца.
А было так. Британцу Хамиду не составило труда через пакистанского генерала Ахмада Джамшина убедить младшего брата Саваджа Ханани притормозить одного предприимчивого немца. Его надлежало попугать связями с одним мутным русским, а заодно с китайцами и с инопланетянами, вытащить из него, с чего это он разъездился в Афганистан. А там видно будет. Скорее всего, пока отпустить. Пусть побегает окольцованным. Много с него не получить, но и машина с немецкими инструментами стоит мессы. Плата за труд, так сказать. Пограничники поручение исполнили, а вот кабульским хананистам из окружения младшего Ханани подумалось, что с немца можно получить выкуп побогаче. Надо только подержать его пару дней в месте, где он вроде бы официально у самого Саваджа под боком, а сам Савадж его не найдет, даже если пожелает, даже если немцы наобещают золотые горы его пакистанским друзьям. Будет искать на севере, а этот тут, за соседней стеной… Такие штучки они не раз проделывали. В госбезопасности, как во всех других учреждених, такой бардак, что человека можно потерять, как песчинку в пустыне. А если что, отмажутся, скажут, что задержали по наводке агентов из Пакистана подозрительного иностранца. Но когда до дела дошло и решили подопрашивать его и попрессовать, наняли дознавателя, а тот возьми и наткнись на имя Зии Хана Назари в книге, которую для понта предъявил пленнику. Это имя произвело на безбородого такое впечатление, что он прервал допрос и «черные» решили все-таки выяснить, кто же попался в их лапы. Это оказалось просто – связь Германии и Назари, а также упоминание Кундуза сразу вывели на Мухаммада Профессора и на самого Черного Саата. Узнав, что немец ездит к этим людям, а со знаменитым Профессором у него давняя дружба и пикап предназначался его строителям, парни струхнули и вернули Клагевитца вместе с его вещами на место. В качестве платы за работу они оставили себе только один ящик с инструментами. Скромнее только дервиши обошлись бы с ценным товаром…
Клагевитц провел у Мухаммада два дня, даже съездил на стройку. Предложил взять на новую работу толкового парня из Балха, из дальних родственников Вали (бывший помощник Христофа не упустил шанса, мгновенно нашел айтишника, который отучился в Казахстане, но вернулся оттуда домой, оставшись верным исламу и больному отцу, привязанному к койке в Мазари-Шарифе). По дороге обратно, в Кундуз, из окна автомобиля, немец увидел двух афганцев, повешенных возле дороги. Из их черных ртов свешивались сизые коровьи языки, тела едва покачивались на легком ветру. Бороды и языки первыми начали покрываться пылью. Пыль приносило с гор. Клагевитц отвел глаза, взглянул на Мухаммада, тот пожал плечами.
Христоф успел справиться о новой работе, за которую берется Мухаммад, о его здоровье. Если из рассказа о работе он, положа руку на сердце, ничего толком не понял, потому что сам афганец пока видел свои обязанности весьма расплывчато, то в жалобах на здоровье имелась система, и с ними гость соотнесся со всем сочувствием, составил перечень лекарств, которые следует прислать или самому привезти из Германии в следующий раз. Спросил, не передумал ли Мухаммад жениться. Нет, не передумал, надежда жива? Отлично. Сейчас главное, чтобы какой-нибудь идиот не уничтожил все живое, подтолкнув русских к ядерной войне. Тогда к чему все эти стройки, к чему жениться? Афганец молча согласился.
Клагевитц присматривался к Мухаммаду, стараясь определить, что это за новая черта в нем. Дефинировать и проанализировать, куда без этого… Отстраненность от самого себя? Как странно он пожал плечами при виде свежих висельников у дороги… Не безучастно, но и не сочувственно, но и не с моральной оценкой, а при том без цинизма… Что это? Отстраненность – это еще не дефиниция, немцу этой формулы не достаточно, она слишком еще нефункциональна, обща. Однако уточнить определение качества ему никак не удавалось и не удалось. Да и не за этим он здесь.
Клагевитц выбрал момент и обратился к Мухаммаду с просьбой, ради которой он, собственно, проделал весь нелегкий путь в Кундуз. Он напомнил афганцу его собственное упоминание об уране, и, когда тот дал понять, что не забыл прежний разговор, то, положив руку на сердце и объявив о своей высшей дружеской откровенности, попросил сохранить связь с уйгурами, прибывающими из-за границы. «Мой друг, у тебя опытный глаз, у тебя чуткое ухо. Найди тех, кто когда-то поработал на той самой мине в Гильменде». Афганец долго молчал, что-то обдумывал. Потом ответил: «Семь мудрецов спасут мир от незрячести. Но им не обрести друг друга, пока слепец не соберет их вместе». Клагевитц склонил голову в знак признания мудрости таких слов. Он, в свою очередь, постарался придать витиеватую форму своей мысли – противоположное сводится с противоположным либо чтобы взорвать, либо чтобы нейтрализовать. Когда слепец вознамерился взорвать мир, к нему подведут мудреца. Но если мудрец задумал сделать то же, то разве слепца к нему направит Всевидящий и Всемогущий? Тут уж пришла очередь Мухаммада прикрывать веки в честь признания произнесенного. Христоф поднажал, чтобы у него не осталось сомнений – его агент воспринял связь между поисками урана и возможным взрывом. Клагевитц считал себя мастером в этом искусстве… О том глобальваффе, к которому уран имеет отношение, немец не стал упоминать, чтобы не запутать афганца и самому не запутаться… Он покинул Кундуз, довольный тем, что увез в сухом остатке. До самой границы его сопроводил сам Мухаммад и шофер, которого выделил ему по просьбе последнего сам сановный Черный Саат. Христоф обнял афганца, тот поцеловал его плечо прикосновением губ.
– Что-то гнетет тебя, мой друг, – не удержался немец.
– Мы оба понимаем – что-то случится. Путь к Аллаху может подвести к самой бездне. Ты же из-за этого здесь, устат? – согласился Мухаммад.
– Я здесь, чтобы повидать тебя и передать инструменты. Я маленький человек, мой друг. Как видишь, я не вырос за это время… – пошутил Клагевитц.
– Я сделаю то, что ты попросил, устат. Я сделаю то, что смогу сделать, устат Валим.
На этом расстались.
Клагевитц не ошибся. Мухаммад находился во времени перемен. Он, выходец из обеспеченной, уважаемой семьи, ушел в моджахеды сорок пять лет назад. Тогда он, молодой, только отучившийся в частном университете в Исламабаде у немецких профессоров, человек видел себя защитником, но не спасителем. Он защищал дом, он защищал от «красной чумы» свою землю, а когда на помощь местным «чумным» пришли тысячи и тысячи русских, он защищал свободу. Когда он пришел к Зие Хану Назари, он тоже защищал свободу. Свободу верить в справедливый и чистый мир, в котором люди будут верить в Бога так, чтобы их умения, чтобы созданные их гением могучие чудесные машины служили ему, а не безбожникам и обманщикам. Отрезвляющий, очищающий, встречный взрыв, смиряющий рвение машин, копающих землю и небо без великого Промысла, а ради мелочных умыслов… Да, он поверил и верил в идею свободы, но только близость с Керимом Пустынником, дарованная ему Аллахом, несла тепло от близости того смысла, ради которого стоит машинам копать землю и небо. Это пришло позже. В годы физической зрелости. И еще позже, уже в тюрьме, где он превращался в старика, ему пришло в голову, что он защищал, защищал, но не спасал, не мыслил себя спасителем. Спасителем в его глазах всегда был Керим. И вот, еще позже, оказавшись на свободе, открывшейся ему неожиданно, намного раньше его собственных ожиданий, он получил весть от Керима. Пустынник жив и хранит память о нем в своем странном сосуде духа, выполненном из меди и имеющем форму бесконечно длинной полой трубки. Узнав об этом, Мухаммад стал ждать перемены в себе. Из старика появляется еще не дряхлый Старец. Он хочет и жить, и осуществить предназначение. Спасти. Для этого ему был послан спаситель в облике огромного немца. Такого огромного, что нельзя было предположить в нем обмана. А еще – письма от Пустынника. Письмо, полученное из Германии незадолго до встречи с Клагевитцем, оказало на Мухаммада сильнейшее воздействие. Из него Мухаммад узнал, что Пустынник, старик Пустынник, Верблюд Пустыни, на лбу которого судьбой выведен ясный, как буква, знак одиночества – женился. Так он написал – женился, и на свет появится существо, которое захочет жить. Прочтя эти слова, Мухаммад испытал чувство, которое успел позабыть, – ревность, жгучую, как русская горчица, попавшая в нос. Он представил себе живое существо, женщину, которая стоит посреди двора где-то в Европе ли, или в Иране, и забота ее приземлена, как у птицы с крохотными крыльями. А рядом – низенько, в бреющем полете, учитель, его крылья черны и огромны, они приспособлены для парения в немыслимых высотах, выше гор Гиндукуша, выше скал Каргила, выше вершин Памира. Мухаммаду больно видеть такое. Это – как измена друга. Ревность – та капля яда, которая будит воспоминание о любви…
Мухаммад поначалу пришел в замешательство, прочтя письмо. Выбор слов, оборотов, путь мысли указывал на то, что Керим изменился. Схватка со злом? Он должен был очень измениться. Мухаммаду померещилось немецкое, расчерченное, как схема огромной землеройной машины, когда-то поразившая его. Может быть, Керим женился на немке, и это, «немецкое», все-таки проникло сквозь медь духа? Или Керим исчерпался? Дошел до своего Джинна моста и соединился с ним? Мухаммад раздумывал, раздумывал над письмом, так что скрип мозгов, казалось, мог разбудить его строителей, тех уйгуров, узбеков и таджиков, которые совсем недавно поступили в его распоряжение из Пакистана. «Да, – пришел он к выводу, – Керим потому и был с ними, с Одноглазым Джуддой, с Саатом, с ним, потому и пошел с ними в Германию совершать ужасающее, чтобы в решительный момент самому решить судьбу мира. Как его спасти, свершая кару или предотвратив ее. Он так и поступил. А затем исчез. Нет, оказывается, не исчез, а ушел жить. А теперь призывает своего последователя занять его место. Это ли не доверие? Это ли не любовь?» После ночи, проведенной в раздумиях, в перечитывании текста, снова в раздумиях, Мухаммад окончательно принял то решение, к которому склонялся после просьбы Клагевитца и после нападения на контору. Еще весной, сразу после нападения, он дал знать Саату, что пойдет к нему в подчинение, как только разберется с передачей дел. А тут выяснилось, что сам Саат и все его управление из Кабула перебирается в Кундуз. Одно к одному…
Мухаммаду, конечно, не могло быть известно, что план отдалить и отделить Черного Саата с его Чеченцем от Саваджа Ханани возник в головах у сотрудников Смоленса, в ЦРУ. Игру под названием «выращивай и рассаживай» они освоили прекрасно. Собственно, в ней нет ничего сложного. Разделяй ставки, чтобы всегда выигрывать, если ты – крупье. Смоленсу не понравились сообщения британских коллег, указывающие на все большую благосклонность Саваджа к гонцам из Пекина. Они предложили ему большие деньги, выгодные контракты, они пообещали всю страну покрыть камерами слежения и прочей шпионской аппаратурой, благодаря которой он, Савадж, будет обладать ушами и глазами даже там, где не было глаз и ушей американцев. А потом он, Савадж, станет самым сильным человеком в стране, даже станет эмиром, и тогда он, наконец-то, отдаст китайским фирмам месторождения меди и лития, даст строить дороги, даст, даст, даст, а Великий шелковый путь, протянувшись через Афганистан, отплатит Саваджу сполна. Смоленс даже не наморщил лба, он усмехался. Ох уж эти наивные конфуцианцы, они все еще считают себя самыми дальновидными и умными, они все еще видят в Китае ту обезьяну, которая с горы наблюдает за дракой тигра и медведя, происходящей в долине. Да, они – обезьяны. И они сами давно в долине. Пусть закинут денежки Саваджу и другим, пусть раскатают губу на литий и медь, пусть вложатся – тут-то их ставки просто сметет со стола тот, кто здесь крупье. А для этого он, Смоленс, усилит Саваджа, он сегодня усилит его теми, кто завтра захочет его ослабить.
Этого не знал и Черный Саат, уезжая вместе с Чеченцем, с охранниками, с подручными, со всей техникой в Кундуз, в прекрасный дом, который заранее оснастили генераторами и всем необходимым, чтобы адски умная машина рыжебородого ни на миг не прекратила свою работу. Переезд был осуществлен в обстановке строжайшей секретности, но, как сложился порядок вещей в Афганистане, чем больше секретность, тем раньше об этом узнают мало-мальски близкие к власти афганцы, их друзья, родственники. Узнал, конечно, и Мухаммад. И явился с поклоном в дом Саата, в его секретную миссию. Саат даже не удивился, одарил бывшего товарища комнатой для работы, автомобилем с водителем и даже позволил продолжить опекать стройку, если уж ему стало так дорого это мирное занятие.
В таком положении Мухаммада и застал Клагевитц, появившийся в Кундузе из кабульской преисподней, из-под самого «низа». Он мог бы быть доволен своим последним письмом от Керима, которое составлял долго, кропотливо, используя, как умел, возможности искусственного интеллекта. Письмо помогло справиться с задачей. Но, странное дело, чем дальше от Кундуза и Кабула, тем тревожнее становилось. Водитель-узбек, застреленный на дороге, зиндан – это случайность, или это чье-то последнее предупреждение? Он же сам указал в письме Мухаммаду, составленном от имени суфия Керима, что путь к Аллаху может подвести к самой бездне… Чертов Восток, здесь стоит что-то себе представить немыслимое, как оно и случится…