В середине июня в центральном офисе «фирмы» в Берлин-Митте прошел внеочередной Великий хурал, на который начальники призвали сотрудников из разных бюро. В том числе были и те, кто относится к Боннскому аппарату. Кое-кого вернули из отпуска. На собрании прибывших посвятили в общее положение дел. Кто-то из знатоков истории пошутил, что собрание напоминает ему о законе повторяемости событий, потому что в КГБ СССР тоже проводились политинформации. Шутка, впрочем, осталась не понятой. Вел собрание сам шеф всего и вся, но просвещал худой, длинный, яйцеголовый тип из Берлина, похоже, из мидовских, хотя представился он экспертом некоего аналитического института, связанного с DGAP[154]. История для дурачков… Яйцеголовый с позволения шефа поведал следующие откровения. У русских на Украине на фронте все хреново. У них не хватает солдат, у них нет нормальной связи, их артиллерия пуляет снаряды в белый свет как в копеечку, генералы их старомодны и безынициативны, и донбасские местные отряды не хотят им подчиняться. Эти бандиты действительно научились воевать как следует, так что американцы по своей шкале дали им из возможной сотни 80–85 баллов. Украинскому спецназу из «Азова» они дали 70–75. Но и этих 70 вполне хватает, чтобы с нашей помощью поставить русским шах. На поле боя мы все вместе будем ход за ходом поставлять им по возрастающей такие геймченждеры, на которые русским придется искать новые ответы, пока у них не останется ничего на размен. Они выдохнутся. По расчету АНБ, самое позднее их возможностей соответствовать нашему уровню ведения боя хватит на полтора года, если мы будем раз в квартал повышать уровень оснащения украинцев. Ключевой момент, касающийся нас, – это связь и разведданные. У украинцев отличная связь, дядя Сэм дает им третий глаз из космоса, так что русские оказались мухами между двумя оконными стеклами. Сведения американцев и британцев однозначны – в космосе русские на Сэма не дернутся, их смелости хватит разве что попытаться навести помехи на один или два спутника. То есть оттуда, из занебесья, Третья мировая не начнется. С логистикой у русских – вообще беда, они не готовы к затяжной войне на широком фронте. Британские коллеги исходят из того, что летом, самое позднее – осенью, русские проведут мобилизацию. Это выведет ситуацию с внутренней стабильностью на уровень «Гамма» по шкале Свифта-Эмерсона. Британцы рвутся в бой, дядя Сэм их поддерживает, осенью начнется раскачка по России по полной формуле. Мы не должны отстать от наших партнеров. Они за нашим поведением пристально следят, и сразу давят на Берлин, если мы им кажемся излишне осторожными. В Берлине хотят поставить русским мат, но при этом не торопятся забегать вперед американцев… Это хорошие новости. Но есть плохие. У русских, как известно, имеется такая штука, как атомная бомба. Это их единственный геймченджер. Кремлевские старцы снова взялись за свое, у них разногласия, долбануть по Украине, если будет совсем худо, или сдаться… В зале кто-то громко хмыкнул. Клагевитцу голос показался знаком – похоже, это старый кадр, Эрих Кранц из отдела, ведающего всякими ужасами, которые были созданы человеческим гением для того, чтобы погубить посредственное человечество. Этот мог себе позволить и хмыкать, и кашлять. (Злые языки в Бонне утверждали, что Кранц от души смеялся, когда шеф всего и вся застрял в Киеве в день начала русского наступления. Шефа тогда пришлось вытаскивать оттуда вовсе не героически, с помощью спецназа – спасла сговорчивость русских начальников, которых удалось все-таки заболтать и обмануть, и они не стали чинить препятствия в его эвакуации) …Яйцеголовый не обратил внимания на помеху в зале. Он нудным голосом продолжил изложение доклада. Пока тех, кто предпочел бы сдаться, больше – по десятибалльной шкале Нортона – семь к трем. Это – о русских. Но все меняется, там есть непримиримые, и чем хуже дела на фронтах, тем они более злы и настойчивы. Беда тех, кто готов сдаться, – они слабее, их ресурс – это деньги, причем быстрые деньги. Но те, кто за длинные деньги, хотят воевать дальше. В том случае, если русские решатся пульнуть атомной бомбой, будет ответный массированный неядерный удар. Британцы уже предложили конкретный план, американцы с ним согласились. Русские уже осведомлены. Но этот план может устроить и непримиримых и соглашателей в Кремле. Поэтому жесткий вариант мы не должны исключить и, наоборот, должны сосредоточиться на работе в этом направлении. Китайцев и индийцев надо всеми способами стимулировать непрерывно давить на русских, пугать их, что ядерная угроза даже как угроза не должна использоваться Путиным, это плохо для отношений, это плохо для экономики, это плохо для мирового климата, и вообще такие русские никому не нужны. Все наши ресурсы для убеждения китайцев и индусов должны быть сейчас задействованы и использованы, а наши союзники займутся тем, чтобы китайцы одумались и прекратили поставки санкционки. Санкции – это тоже плохая тема. Русские суетятся на Кавказе и в бывшей Средней Азии. У них там серьезные связи. Британцы займутся этим в Азербайджане, в Грузии, в Узбекистане и в Киргизии, французы – в Армении и в Таджикистане, а мы должны помочь американцам в Казахстане. Турки на нашей стороне по всей схеме, хотя они попросили не мешать их бизнесу с русскими. Это плата за использование их возможностей. Отдельная тема – это Иран. Иранцев мы будем выключать из всех схем. Осенью аятоллам должно стать очень не по себе.
Когда яйцеголовый закончил свои «истории для девочек», сотрудникам было предложено задать вопросы. Клагевитц подождал, пока отстреляются другие, обдумывая пока свою каверзу. Яйцеголовый ему страсть как не пришелся по душе. Пустой, как ствол орудия. Кто в него что вложит, тем из него и выстрелят, а он будет дымить и громыхать.
А вопросы посыпались с разных сторон: «Есть ли в центре понимание того, что не только мы иранцев, но и они нас могут постараться выключить? Как на это смотрят в контрразведке? Всех ли торговцев коврами в Бонне контрразведка готова пересажать летом, или через одного?» Или так: «Если у русских все так скверно, почему они сумели произвести всякие „Калибры“ и „Кинжалы“? Не обманулись ли те самые „британские ученые“, когда категорично утверждали еще год назад, что нет у русских ни технических возможностей, ни „черного бюджета“ для их осуществления? Не были ли наивны наши американские друзья, когда свои оценки строили на отслеживании проводок Центробанка? Не обманул ли их всех Путин, специально занижая бюджеты?» Свои пять копеек добавили «китаисты», «индийцы» и много еще кто. В общем, довели докладчика до состояния каления, которое на его яйцечерепе отразилось в решительном багровении макушки. Он не отвечал, а огрызался. Пудель, загнанный в угол дворнягами. Багровели и щеки «всего и вся». Он уже приоткрыл рот, чтобы закончить безобразие, когда поднялся Клагевитц, одним своим размером заставив притихнуть публику.
– А что с Афганистаном? У вас, в вашем аналитическом центре, есть понимание, почему нас так кинули наши американские друзья? В каком из наших аналитических центров изучают возможность повторения кидка на Украине?
Эксперт и главный шеф уставились на Христофа так, как два охотника, увидевшие перед собой вместо оленя – мамонта. Наконец яйцеголовый, собравшись с духом, выстрелил:
– Это исключено. Русские на Украине изменили приоритеты наших союзников. Афганистан утратил значимость, и если вы этого не вычислили своевременно, то это ваши ошибки. А у вас не те настроения, – сквозь губы пробормотал он. На этом собрание закончилось. Кое-кто из коллег Клагевитца посмотрел на него с укоризной, кое-кто – с благодарностью, кое-кто отводил глаза, кое-кто пожал руку.
– Христоф, зайдите, выпьем с вами кофе, – задержал Клагевитца Клейст, один из руководителей Восточного отдела в Берлине, а до этого – в мюнхенском бюро. Это был уважаемый человек, который долгое время работал в Бонне, с Робертом Беаром, а это о многое говорило о самом Клейсте тем сотрудникам, которые давно в фирме. Клагевитц уважал Клейста, хотя они редко пересекались по работе.
– Вы бы заходили почаще, – начал разговор Клейст, оказавшись за столом в своем кабинете.
– Очень люблю берлинский «Киндль», – слукавил Христоф, – но все чаще приходится бывать не здесь, а в Бонне. Вы шепните там, наверху, и я хоть каждую неделю буду ездить сюда, задавать неудобные вопросы удобным экспертам. Но вам ведь мои бородачи больше не интересны… Так ваш умник сказал…
Клейст трижды провел ладонью перед кончиком носа. Мол, нашел, кого слушать.
– Значит, все-таки интересны? – уточнил Клагевитц, предполагавший, конечно, что оказался в этом кабинете не чаю с кофе отпробовать.
– Конечно. Русские попробуют нам под видом ваших таджиков забросить сюда своих таджиков для саботажа. Я в этом уверен, я бы так и поступил, если бы находился на месте Путина, если бы видел, как быстро и необратимо мои любимые, мои милые сердцу немцы превращаются в главных моих врагов.
– Но за это пусть у контрразведки болит голова, разве не так? – снова слукавил Клагевитц.
– И у них, и у нас. Мои дети живут здесь, мои два внука, а я еще надеюсь на правнуков. Не все же здесь твоим бородачам размножаться посредством почкования.
Клагевитц уточнил, где это здесь? В Мюнхене? В Европе?
– Здесь – это в Германии, – жестко ответил Клейст, как отрезал, и Клагевитцу подумалось, а не в одной ли компании его собеседник с Людвигом? В компании, которую приятель Людвиг обозначил как «мы».
– А мы то есть то же блюдо будем готовить для русских? Слать им таджиков с гранатами?
– Разве я это говорил?
– А на что же, иначе, вам интересоваться моими друзьями? Либо для китайцев, либо для русских. Про иранцев я даже не вспоминаю.
– Послушайте, Христоф, не обязательно давать таджику гранату. Если играть вдолгую, то довольно было бы мобилизовать в Таджикистане тысячи три молодых туберкулезников и гепатитников и направить их в потоке мигрантов русским. Дело не сложное – провести рекламную кампанию с разъяснениями, как хорошо в России лечат мигрантов, и обеспечить справками о здоровье. Вот и все. Тут еще и Россотрудничество посодействует, мой дорогой.
– Не сомневаюсь. Уверен, что американцы уже так работают. USAID не дремлет… Но мы же гуманисты, герр Клейст, верно?
Вот так они поговорили, в общем-то, ни о чем, пока, наконец, хозяин кабинета не обозначил смысл трат своего времени и кофе.
– А теперь подумай, чем ты мог заинтересовать моих лондонских коллег? Подумай, а отвечать не обязательно. Но обрати внимание на порядок моих слов.
Клагевитцу не пришлось долго разгадывать этот ребус. Ключ – слово «моих». То есть не афганские, а именно русские дела пробудили любопытство у островитян. А русские дела у Клагевитца – это только Балашов. Или все же неосторожный журфикс с Людвигом? Нет, если бы Людвиг, то контрразведка не пришла бы к Клейсту. По тому, как он глядит не в сторону, а ему в глаза, он будто дает подсказку. Да, это ему дали знать по дружбе, по старым связям. Скорее всего, контрразведка ему сигнализировала о расспросах кого-то, связанного с островитянами. То есть все-таки Балашов. Клагевитц усмехнулся в свежую, курчавую, заново растущую бороду. Он продолжил рассуждать. Если Балашов, то почему? Из-за покушения в Москве? Не их ли он агент? С них станется. Или, наоборот, они его хотели убить? В русской прессе писали, что писатель пострадал случайно, по ошибке. Так сказать, приняли за еврея. Хотя Клагевитц в это не поверил, конечно. Знакомство с журналистом Кеглером, потом интервью этого Кеглера, который буквально говорил устами Балашова – это-то кто-кто, а Клагевитц точно знает – затем громкое убийство, и нападение у этого же Кеглера на похоронах – это цепочка событий, с очевидностью между собой связанных. И ведет она к русским олигархам в Европе. Кальтенберг – в Берлине, а Разин – в Дублине. Их руками вполне могут шевелить британцы. И Клагевитц не знает сути их игры, если она имеет место быть. Тогда они могли решить, что это Клагевитц нарушил планы Кальтенберга. Отчасти они в этом правы. Бинго! Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и ни одно дурное дело не останется без награды. Да, вероятно, причина здесь. Но размышляем дальше. Как учили, размышляем о вероятном, о маловероятном и о совершенно невероятном. А что, если допустить невероятное? В самую первую очередь в нестандартной ситуации следует допустить невероятное. Что, если писатель угадал чей-то план? Если допустить, что марионетки островитян готовят нечто новенькое против русских, и что, если этот план в чем-то подобен тому, что описал в старой книге писатель? Большой взрыв руками нового Назари? Нет, это уже тоже беллетристика. Столько лет прошло. Бессмыслица. Отметаем. Стоп. А что, если не в старой книге? Балашов ведь ему перед бегством сказал, что Кальтенберг ему поведал о своем наполеоновском замысле? Тогда британцы могут полагать, что он выдал что-то важное Клагевитцу. Для этого они должны были за Балашовым следить, потому что за собой он не засек слежки. Да, они отслеживали Балашова и видели, что Христоф Клагевитц зачем-то сам установил контакт с ним. Зачем? Таким вопросом должны задаться британцы, если они идут по этой цепочке. И допустим, что они правы. Потому что у Христофа Клагевитца и у Балашова имеется одно общее звено – Афганистан, теракт, Смертник. Смертники. То есть Клагевитц в глазах британцев может интересовать островитян в связке с Балашовым как тот «чужой игрок», который мог вскрыть некий план, ядро которого – в Афганистане. И с которым связан теракт. С которым связан Смертник. Вот оно что. Значит, нельзя исключить, что у самих британцев имеется и план, и ядро. А тогда, следуя той же логике, весьма вероятно, что возле ядра находятся общие знакомые. Мухаммад Профессор? А что, если они пронюхали про его, Христофа Клагевитца, тайное задание про гильмендский уран? Это очень нехорошо. И особенно нехорошо это тем, что их беспокойство – повод их самих заподозрить в игре с этим ядерным огоньком. Тогда, зная их методы и нрав, не стоит удивляться зачистке всех, кто может им помешать. Ставки слишком высоки. «Но тогда, Христоф, ходи спиной вперед… Впрочем, если это было бы так, то не Клейст и не за чашечкой кофе его бы об этом предупредил. Даже если бы через британцев действовали американцы… Американцы, если бы действительно заподозрили в нем опасность, то поперли бы иначе, напролом, через начальство. Эти считают хитрость слишком долгим и затратным средством и пользуются им тогда, когда под рукой нету лома или кольта. С Берлином они церемониться не считают нужным. Хотя, поглядим, может быть, завтра ты получишь назначение куда-нибудь в Буркина-Фасо…»
Клейст положил конец паузе:
– Вижу, что мыслительный процесс осуществился. Теперь расскажите мне, что у ваших бородачей происходит. Без официоза, очень кратко, в рамках, так сказать, дружеского обмена. Сориентируйте меня в самых общих координатах.
Христоф понял, что старому волку нужно объяснение постфактум, зачем он надолго задержал у себя «чужого» сотрудника. И, взяв себя в руки, обуздав волнение, в которое привели его импульсы собственных расуждений, он вкратце описал Клейсту общую политическую картину. На сарказм Клагевитц не поскупился. «Нет такой власти, как движение „Талибан“. Потому что в самом движении сейчас по меньшей мере три власти. Одна власть в Кабуле. Это правительство, это те муллы, которые держали посольство в Дохе и договорились с американцами[155]. Там мулла Барадар, там мулла Якуб, Якуб – кандагарец, за Якубом – войско. Вторая власть – это ребята из Хоста, обосновавшиеся в Кабуле. Это семейка Ханани. У них в руках вся госбезопасность и куча вольнонаемных боевиков. Третья власть засела в Кандагаре, но она – не кандагарская. Там уселся на трон талибский ахунд, эмир, духовный лидер. Он издает указы, один суровей другого, он командует правительству, что можно и чего нельзя, с моральной, так сказать, точки зрения. Наша Анналена[156], что-то типа этого. За эмиром нет ни армии, ни боевиков, но за ним – МВР. Потому что настоящего эмира давно убили, а этот – ложный, самозванец, типа русского Лжедмитрия. Он прямой агент паков, на людях не появляется, лицом не торгует, и обращения его выходят в записях, чтобы не опознали его самозванский голос. Вот эти три вершины образуют пока почти равносторонний треугольник власти и друг с другом воюют за влияние и за деньги. Деньги к ним текут от американцев, от турок, от арабских шейхов, от китайцев – это если наличные, в чемоданах. А если официально, то через гуманитарку, через ООН. Борьба такая, что аж зубы скрипят. Ссорятся, морды друг другу бьют, бороды выдирают, убийц подсылают. Случаются и стрельбы побольше. Как у нас в Гамбурге говорили, улица на улицу. А внутри этого треугольника – смута. Там болтаются полевые командиры, из таких, которые побогаче и повлиятельней, у кого отряды не меньше тысяч десяти. Эти то к одним перебегут, то к другим, а то и против всех. Истинная общинная демократия. Но это не все. Есть территории, где власти талибов нет. Там правят бал террористы – это если мы талибов уже террористами не считаем… Вооружены – лучше спецназа бундесвера. Зарплаты – выше, чем у хананистов, а те себе ни в чем не отказывают. Этим деньги текут рекой. Откуда? Да оттуда же, но вы, герр Клейст, ничуть не удивлены… Они воюют с талибами, они за более чистый интернациональный ислам, они за халифат, и прочее, и прочее. Там всякой твари по паре, но и талибов – полно. Сейчас он – талиб, завтра – враг талибов, но все равно – талиб. И никакого когнитивного диссонанса. В одном кармане белый платок, в другом – черный… Но и это – не все. Есть еще политическая оппозиция. Там тоже всякого зверья – как в зоопарке, они и в Турции, они и в Европе, они в Америке, водят хороводы вокруг Белого дома. И у них есть боевая группа, которая засела за границей, неподалеку от северной границы, там она надувает щеки и в соцсетях убивает сотни талибов в Панджшере. Их командира по имени вы, конечно, слышали, это Ахмад Масуд, молоденький сын знаменитого Ахмадшаха. Его крепко крышуют французы и британцы, а сидят его люди под носом у русских и китайцев, в Таджикистане. Это панджшерцы, а сам парень то в Лондоне, то в Париже. Вот приблизительно вся геометрия по-афгански».
Клейст внимательно и без намека на улыбку выслушал Христофа.
– А американцы действительно оттуда ушли? – спросил он.
Христоф ответил вопросом на вопрос.
– А как вы предполагаете?
– Предполагаю, что нет, – резко выдохнул Клейст.
Христоф поддержал его. Да, они не ушли, они и начертили эту геометрию. Они поменяли армию на разведку. Разведка усиливает позиции, агенты ЦРУ снова в стране как у себя дома. Американцы возвращают туда свою афганскую агентуру, это якобы сидевшие в их тюрьмах наркобароны и прочие опасные личности со связями. Повсюду снуют британцы. Да и сам он, Христоф Клагевитц, разве не летает в Кабул? И ведь летает не под видом какого-нибудь индийского раджи или русского купца… Без нового прикрытия летает бородач Валид.
– А зачем им этот трюк? Как вы считаете? – продолжил Клейст. Это напомнило Клагевитцу разведопросы, которые он не раз провордил сам.
– Если армию меняют на диверсионную разведку, то это признак… – состорожничал он.
Клейст кивнул:
– Это все?
Клагевитц взвесил, дополнить ли свой рассказ расуждением о том, какую систему он, похоже, нащупал у американцев в Афганистане, и решил воздержаться от этого.
– Что-то еще? – уловил его секундное сомнение Клейст.
– Если кратко, то все.
Тогда Клейст задал вопрос, который озадачил и рассмешил Клагевитца одновременно:
– А маоисты на Гиндукуше еще водятся? Мы с ними по-прежнему работаем?
– Против кого, герр Клейст? Советских там больше нет, СССР больше нет, маоистам не с кем бороться за чистоту идей. Теперь игиловцы борются с талибами за чистоту ислама. А русские там если и есть, то другие. Русские нынче большие капиталисты, чем мы. Все вернулось куда-то лет на сто пятьдесят назад.
– Интересное рассуждение. Только нынче у русских есть «Сарматы» и «Посейдоны». Как вы считаете, почему Советы не использовали свое оружие Судного дня тогда, еще до прихода Горбачева?
– Вы хотите спросить, использовали бы они свои тогдашние бомбы, если бы правили не старцы, а Сталин?
Клейст задумался, потом глянул на часы:
– Я хочу сказать, что всему свое время. Между нами, герр Клагевитц, русские меня до сих пор интересуют не только профессионально, но как орнитолога интересуют редкие птицы. Читал, что у вас водится редкая камышовка. Русские – тоже редкий человеческий подвид. Обладая силой жуткого оружия, они всегда опасаются его применить, чтобы не потерять какой-то своей русскости. Мы, немцы, никогда им в этом не завидуем, потому что не один раз теряли свою немецкость, а она раз за разом сама возрождается в нас. Вы согласны со мной?
– Не знаю. Вас интересуют русские, а меня, жителя Востока, стали интересовать немцы. Откровенность на откровенность. В той стране, которую вы назвали моей, к русским относятся по-разному, но после американцев их любят все больше и больше. Что есть то, что вы обозначили «русскостью», я не знаю, а в вечно возрождающейся «немецкости» сомневаюсь. Огонь в костре не умер, пока есть тлеющий уголек, и при порыве ветра он возрождает пламя. Но он не вечен…
– Вы поэт. Видно, что вы служите на Востоке.
– Костер – это, по-моему, скорее русский образ? Не так ли? Костер – это не пламя. Пламя, Памир, Заратустра – это другое.
– Вы правы. Русский костер был затушен пеной. Но знаете, что той же пеной залило и нас. Следуя за вашим образом костра, мы заснули в пене, и не заметили, что в костре остались угольки. А теперь сами разогнали ветер этой чертовой Украиной, фердамт![157] Вы наступили на мою больную мозоль, причем обеими ногами. У меня есть свою теория срединного немца. Я готов ею с вами поделиться.
– Потому что я – путник на этой земле?
– По крайней мере, в этом здании.
– Да, я не побегу писать докладную. Побоюсь показаться смешным.
– Можно и так это сформулировать. Не боюсь я вашей докладной. Я особой формы глупости боюсь. Нас поразвила глупость восторженного моралиста. Нашего гутменша я очень опасаюсь. Все дело в том, как в нас вытравливали «немца». Вы не задавались вопросом, чем отличается немец Запада от немца Востока? Немец Запада – это продукт западной денацификации. Ее провели американцы и британцы. В отличие от русских, они отняли нашу историю, наши песни, наши сказки, нашу идентичность. У меня внуки не знают ни одной народной песни, а сын вспомнил только «Хайлиге нахт».
– Хорошо, не «Хайль, хайль…».
– Не торопитесь. Они привили нам чувство вины такого свойства, как крючок для рыбы. Захотят, и притянут за губу, захотят – ослабят леску. В мире без варваров чувство вины – это способ порабощения.
– Кто так сказал?
– Удивитесь. Доктор Чехов.
– Не знал.
– Да, когда-то разведчиков хорошо учили разбираться в России… Знание Чехова было обязательным. Но вернемся к нам, Клагевитц. Школьной программой изучения истории сразу после войны американцы поставили заниматься немца, крупного психиатра, доктора наук, защитившегося как раз под звуки «Хайль». Он еще русских военнопленных допрашивал, на них проверял свои методы. Это его идея – избавить нас от исторического подхода и изучать проекты. Диктатура – это Спарта, это Третий рейх, это Путин. Как будто все это происходит в одно и то же время. Демократия – конечно, Афины, это Англия, это США, – куда же без них, – и это мы теперь. Мы – это демократия. Опять же мой внук считает, что история этой страны до прихода сюда американцев – это история чужой страны, не имеющей лично к нему никакого отношения. А теперь самое главное – мы, немцы, обладаем особенностью. Мы – люди абсолютного. Мы не можем существовать между понятиями, в шкале между нулем и единицей мы занимаем две позиции – или ноль, или единицу. Но есть и второе свойство – мы сами не можем определить, что есть ноль, а что – единица. Это принцип референтности. Нам моральные значения цифр привносят извне референты. Главный референт наш – «Нью-Йорк таймс». Ноль – это ад. Ад – это наше прошлое, это Гитлер. Единица – это «демократия», которая потихоньку была подменена толерантностью и свободой многих выборов, указанных референтами. Гутменш – это наш типаж, наш западный срединный немец, засевший во всех амтах, от Берлина и дальше на запад, на север, на юг.
– Вы хотите сказать, что немец поэтому стал самым яростным европейцам, что он больше не хочет иметь ничего общего с адом и стремится отождествить себя с прописанным раем?
– Вы хороший ученик, Клагевитц. Вы правы! На наше счастье, русские до сих пор одно никак не возьмут в толк – нет ничего удивительного в том, что наш министр экономики откровенно заявляет о приступах тошноты, когда при нем произносят слово «Родина». А ведь это естественно – он не хочет быть ничем связан с адом, он отождествляет себя с Европой, а не с брендом «Германия», а все, что за спиной, хорошо бы отбросить, как ящерица отбрасывает хвост, когда он делает ее уязвимой. Но и это не все. Вы – иностранец здесь, вы находились в другом мире, а здесь при Меркель очень многое и очень резко поменялось. Главный принцип германской политики – стабильность системы, подвергся революционной ревизии. Все четыре кита – наша партийная система, наша социальная система, наша бюрократическая система, и наша христианская система – разрушены. Гутменш заявил о себе как революционер без единоличного вождя. Грета Тунберг стала референтом… Нет, не улыбайтесь. Мы хотим перемен – мы больше не желаем стабильности, которая ограничивает нашу свободу быть настоящими людьми рая, спасать Землю от пукающих коров и от злобных русских, которые в каждой нашей бочке – затычка, которые мешают избавить Сирии и Ливии от диктаторов, от русских, которые не дают танцевать юным голым созданиям в храмах, от русских, которые стремятся из Арктики сделать военную крепость и уничтожить ее экологию. Русские – это новый наш ноль, отрицательная точка отсчета, ад. Конечно, наши истинные референты совсем другие. Это те, кто задумал избавить нас от бренда «Мерседес», заменить его на бренд «Ветряк» и «Прививка», и приучить фусфольк жить, ежечасно высчитывая на калькуляторах с нашей немецкой структурностью и умением составлять таблицы, сколько мы тратим каллорий на отопление и сколько выделяем окиси углерода при дыхании, сексе, думании. Фусфольк должен придерживаться норм дыхания и потребления, смотреть ток-шоу и считать себя самыми правильными и свободными. Энергия самостоятельности будет извлечена из системы на сам качественный переход, на революцию, которую гораздо позднее назовут революцией, если останутся те, кому будет по уму что-то чем-то называть. Зато степень управляемости новым немцем со стороны референтов возрастет кратно, и не с помощью аппарата насилия.
– И после всего, что вы сами рассказали, и очень убедительно рассказали, вы снова повторите, что верите в воскресение?
– Да, потому что я – немец, и я христианин. Я верю. Знаете, что я вам скажу? Я верю в возрождение, пока есть «Байройт»[158]. Немецкий дух необходим Богу, пока есть тот, другой дух… И не подумайте, что я могу спутать «Хайлиге нахт» с «Хайль», мой друг. Хотя если мне предложат слезть с крючка вины за счет русских, то я согласен. К тому же есть еще восток Германии, и там другой немец. Русские не лишили его ни истории, ни песен. Может статься, это была их ошибка. Там еще не приняли «зеленую революцию» и не согласились признать русских «адом», но пройдет время, и оттуда придет Немец.
– Снова русские… Я слышал, здесь в ходу среди неправильных парней термин «русофрения?»[159] Это из того же гроссбуха? – попробовал прощупать Клейста на предмет его отношения к «мы» Людвига Христофа. Но его собеседник остался верен своей линии рассуждения.
– Опять верно мыслите. Свойство безболезненно существовать в двух противоположных парадигмах – это следствие сознательного приучения разрывать и не видеть причинно-следственные связи, что входило в программу замены исторического на оценочно-проектное. Путин – диктатор, он преследует художника Павленского, а французы защищают демократию, когда того же Павленского сажают у себя в «кукушкино гнездо»[160].
– Да, «А» больше «В», когда оно лучше «В», но меньше «В», когда хуже. И, следуя Вашей логике, лучше и хуже сообщает учитель через «Нью-Йорк таймс».
– Вам ставлю «отлично», кнехт Клагевитц.
– Благодарю. Вы отменный преподаватель. Боюсь, однако, вам не видать профессорского места в Кильском университете…[161] У одного философа я вычитал, будто наша европейская цивилизация гибнет от заблуждения, что наша логика строить логики – единственная и универсальная. Но вы мне сейчас описали нового европейца так, как я бы описал афганца. Может быть, из этого надо сделать вывод, что ваш гутменш – это как раз невольное спасение Европы от иллюзии линейности и универсальности?
Клейст удостоил Клагевитца удивленным взглядом, потом достал из внутреннего кармашка пиджака тоненькие, без оправы, прямоугольные очки с одной дужкой, посадил их на переносицу и снова вгляделся в собеседника.
– Интересно. Очень интересно. Но я опровергну вас. Наш гутменш все равно существует в конструкции линейной универсальности, просто в нем теперь есть механизм волевого снятия противоречия. Никаких двух равноценных разных геометрий организации будущего его разум в себе не умещает, а воображения как способа видения прошлого – тем более. Надеюсь, я не обидел вас таким категориальным ответом?
Клейст аж подбоченился, восседая на высоком прямом кресле.
Клагевитцу вспомнился коллега Людвиг. Он тоже перешел на «категории», стоило Христофу заговорить «высоким штилем».
– Ни в коей мере вы не задели меня. Кстати, наш с вами коллега не так давно удивил соображением, которое я назвал русским…
– Чем же он сумел вас удивить? Вы, я вижу, тертый калач.
– По его мнению, русские еще не превратились в цивилизацию, они – это хранилище чужих способов сознавать себя и самовосстанавливаться. Поэтому мы не погибнем окончательно, пока они есть и пока они не стали самими собой.
Клейсту почему-то такой ход по душе не пришелся. Он насупился, стянул очки и положил перед собой.
– Дурак ваш коллега. Русские опасны. В них очаг того, что они сами назвали достоевщиной. Эти их проклятые вопросы… Уверен, что ваш коллега попал под их магию. Такое с нами случается. Он не из «русского отдела?»
– Наш коллега, – тихо поправил Клейста Клагевитц, а сам укорил себя за неосмотрительноть и попытался уйти от вопроса. – Вы сами как думаете, русские изменились? Они могут ударить по-настоящему, не по пальцам, а в челюсть и в пах? Не скрою, меня зацепило ваше замечание «если останется, кому называть»…
Клейст отодвинулся от стола, уперевшись обоими ладонями в тяжелую столешницу. В лице отразилось напряжение или даже боль. Клагевитц заметил, как задрожали тонкие, длинные, пальцы, уже знакомые с артрозом.
– То, что я думаю, я не скажу, и это не имеет никакого значения. Я и так был с вами более чем откровенен. А что думают обо всем этом ваши бородачи? Они вообще об этом думают? Или им не до нас?
– Думают. Ничего хорошего о том, чем это кончится для нас. Дело не в том, что они действительно думают.
– А в чем?
– Дело в том, что они этого желают.
– Как вы полагаете, почему? Ведь русские тоже предали своих афганцев.
– Потому что у русских с самолетов не падали живые афганцы. Потому что русские не были марсианами, сошедшими вразумлять неандертальцев.
– Только поэтому?
– Нет, не только. Мои бородачи считают, что они горды и не продаются, а только сдают свою верность внаем. Они не простили самим себе подчинения нам. И поэтому завидуют русским. У русских есть начальник, который сумел изобразить вызов, брошенную нам в лицо перчатку.
– Вот, мой дорогой, вот самая суть, о которой я размышляю. Если так пойдет дальше, то придет день, когда и в Мюнхене позавидуют маленькому калмыку с идеей и с «Сарматом».
– Это хорошо или плохо?
Клейст снова посмотрел на часы:
– Впрочем, я не вижу у русских идеи, вижу один «Сармат». Им тоже еще предстоит озаботиться пустотой. Так вот что я думаю, и на этом закончим. Я думаю, что британцы ошибаются в анализе разведданных. Мобилизация если и будет, то другая. Да, Путин опасен, но опасен тем, что знает слабости своих русских. Ему необходимо мобилизовать страну, а сделать это он может только осторожно, постепенно, об этом говорит наша аналитика, но ее не хотят слушать политики ни у нас, ни в Варшаве – там вообще с ума посходили, – ни в Париже. Эти вообще ничего и никого не желают слушать. Путину нужна долгая война, ему нужно медленное закипание в своем котле, чтобы не разорвало, но чтобы выварилась и выползла через крышку вся их пена. Поэтому крышка не прикрыта до конца. А мы ловим и ловим их пену открытым ртом. Тупость, Клагевитц. Тупость и самоуверенность. Вот поэтому, если цель – действительно свалить русских, а задача, как мы с вами слышим, ставится именно так, то нужно заставить их закипать очень быстро.
– Но тогда они запустят «Сармат».
– Вот именно. И погубят собственную «русскость». Вот тогда и только тогда их котел разорвет изнутри.
– Парадокс. А что такое их русскость? Неужели тот самый императив о вселенском счастье и слезинке невинного младенца? Проклятый вопрос?
Вот тут хозяин позволил себе улыбку:
– Никакого парадокса. Подумайте, вы – с Востока, вам по силам разобраться. Кстати, по фирме прошел слушок, что ваши бородачи дурно на вас повлияли в смысле отношения к русским… Но тогда тем более – удачи. Фроес шаффен[162].
Впервые Клагевитц заметил, что у Клейста по бокам два золотых верхних зуба… Таких уже сто лет как не ставят немецкие дантисты. Старый германский черт… В знак почтения он склонил голову и прищелкнул каблучками, сомкнув друг с другом пятки. Но не ушел, а решил напоследок попробовать провести разведку еще раз. На голубом глазу он от имени Балашова высказал, немного дополнив, ту мысль, которую сам услышал в Кабуле от сильно нетрезвого полковника бундесвера.
– Возможно, коллеги перепутали. Я с интересом читал современного русского писателя, который как раз пишет о нас. Балашов. Не слышали? Он долго жил среди нас, недавно вернулся в Москву. Знаете, что мне, иностранцу, показалось важным? Он написал, что немец утерял одно из основных свойств интеллекта – способность к дифференциации. При этом немец никогда не отличался способностью к синтезу. Для этого немцу был нужен русский. И наоборот. Да, немец сохранил способность к другому признаку интеллекта – к дефиниции и к анализу, к разъятию целого на части. Что ошибочно принимают за немецкую рациональность. В свою очередь, истинная немецкая рациональность ограничена умением рационально выбирать – по-вашему, в вашей терминологии – ноль или единицу, – тогда как оказывается немец в самой ситуации необходимости выбора чаще всего ввиду собственной метафизической иррациональности… Как вам? Может быть, наш с вами коллега не такой уж дуралей, и нам действительно нужны русские?
Клейст снова надел очки, снова всмотрелся в лицо Клагевитца, словно успел позабыть его черты.
– А я ошибся. Мне стоило бы опасаться вашей докладной. Но, даже если вы кое-что додумали за этого писателя, в мысли есть штоф, ткань, материя. Мысли следует беречь больше, чем их носителей. До свидания, Клагевитц. Удачи…
Сказать, что Христоф покинул кабинет Клейста озадаченным – это не сказать ничего. И меньше всего его озадачили рассуждения о «Байройте». Не до того. В жизни каждого умного человека случаются события, которые не поддаются однозначному объяснению, и логика здесь бессильна. Немцу трудно, почти невозможно признать это утверждение, но Клейст прав, борода у Клагевитца выросла на Востоке. А тут еще и профессия. Парадокс фирмы, сотрудником которой он состоит, заключается в том, что, с одной стороны, ты ничего не должен делать, не будучи уверен в том, кто на твоей стороне, но переверни лист на оборот, и там записано, что в этой профессии ты никогда не должен быть уверен, будто некто – на твоей стороне. Хотя жизнь – это ковер, который, собственно, соткан из парадоксов. Сама жизнь человеческая как физическое явление – это парадокс, поскольку энергия ее созидания, если ее посчитать в цифрах, гораздо ниже энергии, которая движет сложносоставленный живой организм. И куда девается эта энергия, когда наступает смерть? Мухаммад в Кундузе в дни их первых встреч задал ему этот вопрос, который, по словам афганца, не оставлял его долгими ночами в тюрьмах. Вопрос о сущности живущего и отличии живущего от жизни в целом. Мухаммад был убежден в том, что для его наставника, Керима Пустынника, вообще не существовало парадоксов… Христоф знал цену подобным восточным штучкам с извилистыми орнаментами, но как бы ему самому сейчас хотелось посоветоваться вот с таким Пустынником… «Почему старый волчара из „русского сектора“ вытащил на беседу именно тебя, „афганца?“ К чему он на самом деле клонил, к чему вел ее, эту беседу?» Если отвлечься от эмоций, то Клейст связал три сущности – это Афганистан, русских и ядерный удар. Он что, тоже в курсе тайной миссии? Или уже все только об афганском уране и думают, да еще связывают это с войной против русских? Но как? Спокойно… Клейст ведь обозначил цель – создать условие для окончательного, для безвозвратного изничтожения русского. Или на самом деле весь разговор был затеян ради одной фразы об освобождении Немца от чувства вины? Нет, бессмысленно искать на скудном материале резоны Клейста, их можно придумать с десяток. Итак, три сущности и два послания – британцы за плечом, и слух о симпатии к русским? То есть все-таки корень, общий знаменатель – Балашов.
Озадаченный выше меры, но внешне вполне благодушный, Христоф шагал по центру Берлина. Ему хотелось бы поговорить с коллегой Людвигом, который тоже участвовал в собрании. Однако оба они остереглись общаться там, и только обменялись обычными приветствиями, да пару раз переглянулись многозначительно во время доклада яйцеголового. Клагевитц заметил, что после доклада Людвиг задержался в фойе и скорее всего хотел обменяться мнениями, а заодно наколоть встречу, но тут Христофа перехватил Клейст. А после беседы с саблезубым бородач решил не перегружать своих ангелов и Людвигу ни звонить, ни писать не стал. Зато он набрал номер массажного салона и вскоре оказался в окружении трех таек. Его уложили на живот и принялись массировать огромную спину, сперва осторожно, а затем все неистовее. «Сколько же силы и упорства в азиатских пальцах», – в который раз подивился немец, бывший нередким гостем этого заведения. Когда по прошествии часа тело мужчины обрело мягкоть теплого пластилина, две тайки удалились, а самая шустрая и самая крохотная из них, Тая (так, во всяком случае, ее называл этот посетитель), осталась, раздевшись до окончательной своей наготы. Клагевитц лениво перевернулся на спину. Тая собралась заняться долгими приятными хлопотами, но он мягко ее приобнял, притянул поближе голову к губам, поцеловал за ухом и попросил принести тот телефон, который он в прошлый раз подарил ей. Она кивнула, куда-то нырнула, и через минуту кнопочный хэнди был в ее руках.
– Ты же не отключала его? – уточнил Христоф.
Девушка улыбнулась, обнажив два крупных передних заячьих зуба. Ими Тая, как клеймом, любила оставлять следы на его теле. Тогда он взял телефон и посмотрел полученные СМС. Сообщение было и поступило несколько часов тому назад. Христоф удовлетворенно хмыкнул, вернул прибор и уже через минуту отдал свое тело на ее волю. Так прошел еще час, хотя время Клагевитца в близости с этой женщиной текло скачками, то замирало, то неслось с русской горки круто вниз и вниз, и ему по логике физики следовало бы оказаться где-то на дне ущелья, а он в конце ощутил себя на вершине скалы… И снова тайка его перевернула на живот, положила на шею горячий льняной шарф, пропитанный благовонием, а второй шарфик, размером с носовой платок, поместила под подбородок. На платке – мелко просеянный порошок, едва заметный, как пыль дороги, ведущей сквозь сухую степь. Точными, не узнавшими утомления пальцами Тая стала втыкать в существо мужчины острые трубочки, курящиеся сизыми дымками. Она выбирала цели за ушами, под загривком, вдоль позвоночника, на пояснице, на бедрах, икрах и даже на ступнях. Клагевитц сомкнул веки и погрузился в грезы. Это вовсе не означало, что он спит или утратил сосредоточенность. Напротив, здесь ему по-настоящему думалось. То, что не поддается линейной логике немца, можно обойти с помощью любовной практики тайки… Действенность метода он познал, проверил на опыте, поскольку не раз прибегал и к горячей смоле магии эротики, и к ледяному высокогорному откровению порошка. Прибегал здесь, в Берлине, у Таи, прибегал в Гамбурге, прибегал в Кабуле. В тот майский день прежний опыт тоже не подвел Клагевитца. С ясностью пьяного алкоголика, который трезвеет, выпив первый стаканчик пива, он увидел себя со стороны. Он – в центре круга, вписанного в треугольник. Через него, пронизав центр, проведены линии, ведущие от вершин треугольника и делящие углы на одинаковые ровные ломтики. Кто там, в этих вершинах, друг ли, враг ли – не имеет значения. Значение имеет то, что сам он – в центре и углы – напополам. На нем держится конструкция, вот что важно. Равноудаление. Это же ясно как день.
Вот с какой ясностью Христов покинул Таю. Поцеловал ее в фиолетовый лоб и ушел. Она потянулась к нему на цыпочках и ухватила за плечи цепкими указательными фиолетовыми пальцами, именно двумя указательными пальцами, подтянулась, чтобы он достал до ее лба, не сгибая поясницы. Другими пальцами она придерживала в ладонях купюры…
Из салона немец в легком духе отправился в направлении Шпандау. Он поехал на такси, но у моста Штессензее расплатился с водилой-афганцем и пошел через фермы пешком. «Ты русский? Путину привет, он молодец!» – на прощание пожелал ему таксист. «Почему русский?» – «Сюда вы, русские, вот так подъезжаете, а дальше пешком на мост». – «Я немец. Просто хочу пройтись над озером», – ответил Христоф, чем разочаровал шофера. Тот даже не ответил на вопрос, который афганцы-таксисты здесь обычно без ответа не оставляют и пускаются в долгие встречные расспросы, откуда пассажиру известно о существовании Пактики или Бадахшана, и знает ли он разницу между пуштунами из Кандагара и из Хоста. Но этот отвернулся и дал газу.
На мосту, возле таблички с именами двух пилотов[163], Клагевитц остановился. Облокотился на перила. Долго смотрел то вдаль, то на рябь, колышущую поверхность озера. Плыли по серому небу серые же облака. Серое на сером. Вода под серым разливом неба кажется ртутью. Ртуть – это время, память – это вода озера. Так писал поэт, кажется, русский. По-русски серое – близко к сере. Сера – это ад, хаос. Рациональный выбор среди иррациональных сущностей… Русские опасны и необходимы.
Дух ясности ничуть не покинул существа Клагевитца, этот дух собрался комком, ежом, сосредоточился возле левого плеча, и освободил пустоту для забот и тяжестей, для сущностей, а не для суеты сует. Ему назначена встреча неподалеку от того места, где была тюрьма в Шпандау, а теперь расположился супермаркет. «Дерево Гесса»[164], так была обозначена точка встречи в СМС. Хорошее место. Не людное, есть куда отойти с чужих глаз и от лишних ушей. К тому же мост неподалеку. Постоишь на мосту, отсечешь хвосты на колесах. Собственно Клагевитц для того и сделал привал у перил. Но случайности в ясности исключены. Он прочел надпись на памятной, мемориальной доске. Он, конечно, знал ту историю про советских пилотов, которые погибли, уводя самолет от кладбища, где местные жители собрались на похороны полвека тому назад. Увели от их домов и садиков. Разве это – не знак? Разве это он сюда пришел по своей воле? Нет, тот, кто вызвал его сюда, понятия не имеет, что Христоф Клагевитц по пути привалится всем весом на холодный металл именно здесь. Следовательно, случайность исключена. Осталось разобраться, на перекрестке каких линий он оказался. Ясность – это иллюзия, без которой ни один шаг не может считаться верным. Ему подумалось, что к такому выводу, вероятно, приходит каждый полноценный разведчик. А еще ему пришла на ум фраза, что ясность – это иллюзия для всех, кроме немцев… Фраза в стиле выдуманного им Балашова.
Клагевитц коротко поклонился перед доской и пошел дальше, через мост, а на той стороне взял такси из известного ему автопарка. Прибыв на место, он зашел в супермаркет, походил там, купил себе в дорогу колбасы, хлеба и оказался у «дерева Гесса» точно в назначенную минуту. Человек, который назначил встречу, показался вдалеке и дал ему знак. Это был давний знакомый, тот самый заместитель руководителя «седьмого отдела», Эрих Кранц. Его можно было бы спутать с Клейстом, так они внешне похожи и ростом, и фигурами, но сотрудникам фирмы была известна особенность Кранца – после осколка, полученного в Африке, он долго ходил с тростью и теперь, даже избавившись от нее, сохранил жест руки, будто опирается на нее.
– О чем вы так долго говорили с Клейстом? – не тратя времени на приветствие, обратился к нему Кранц.
– О метафизике. О моих бородачах.
– Ясно. Не его тема, но мы сейчас все метавопросами заняты. Не удивлюсь, если все наши отделы вернутся к вашим бородачам. Ладно, это его и ваше дело. Меня не оставляет чувство… Нет, не о том. Вы ведь по-прежнему далеки от берлинской кухни?
– Даже дальше, чем когда был в Кабуле. Там меня хотя бы мои афганцы просвещают в наших делах. Они сведущи во всех берлинских сплетнях, а я узнаю о них по их вопросам: «А как там у вашего канцлера с расследованием по делу банка? А что у вашей железной леди с левым заработком на вакцинах?[165] А верно, что муж вашей министерши Бербок действительно не полный придурок? Он что, связан с международными корпорациями и организовал ее предвыборный штаб за три недели? А что, фрау Меркель еще обижена на американцев за то, что те в последний момент отобрали у немцев лакомый кусочек?»
– Что за кусочек? – переспросил Кранц.
– Украину. Когда перекупили нашего мальчика Кличко за триста миллионов сребреников, и он согласился стать мэром, а не президентом. Это я услышал от моих бородачей. Кстати, это так?
– Что ж, возможно, бородачи стали понадежнее «Шпигеля». Одно могу вам сообщить с высокой степенью достоверности – в Берлине форменный бардак. Между новым руководством МИДа и канцелярией пробежала жирная крыса, они вредят друг другу, как будто делят бабушкино наследство. Люди канцлера боятся влезть в драку с русскими, Бербок в это дерьмо лезет обеими ногами, а наши союзники ее подзуживают нашу недоучку. Клагевитц, я так говорю с вами потому, что вы далеки от Берлина…
– Уверен, что именно поэтому вы тогда решились…
– Да, именно потому, что вам афганские дела понятнее наших. Здесь несколько центров принятия решений, и каждый с ревностью чрезвычайной относится к другим. Это наше, немецкое. Раньше нас спасало четкое разделение полномочий и компетенций, но те времена прошли.
– Почему? Из-за чего?
– Два разных вопроса, но не время философствовать. Политики обнаглели вконец, истории для них больше не существует, есть деньги и генеральные линии, а публика из-за ковида поглупела до невероятности. И на этот форум тщеславий попадает киевский актер, ему предоставили сцену, и вот все пляшут под его дудку. Украинский еврей из самого скверного колена управляет немцами. Дожили.
– Вот на этот счет меня в Кабуле успели просветить.
– Плевать на ваш Кабул. Актеришко играет роль украинца, а Берлин украинизируется по-настоящему. Скоро их флаги будут висеть вместо нашего на бундестаге. Это генеральная линия, от нее нельзя отойти на словах, хотя, по моей информации, американцы из Белого дома сами ни за что не пустят этих наглецов в НАТО, но публично сказать об этом русским им было западло, когда Москва предложила свой проект общей безопасности. Им проще было разжечь эту войну и нас втянуть в нее по уши, чем сказать правду. И так во всем. Не политика, а бессмысленное фарисейство…
Кранц говорил быстро, раздраженно, не оборачиваясь, а через плечо. И шагал тоже быстро, несмотря на тяжелую ногу. Бородач едва поспевал за ним, его могучее тяжелое тело раскачивалось все сильнее при такой ходьбе, словно маятник.
– Короче, Клагевитц, у нас нет времени. То, о чем я однажды попросил вас, требует немедленного выяснения. Украинцы в своей страсти покончить с русским игом готовы на настоящее безумие, у меня теперь есть надежные сведения из Европы, что из Британии через наши железные дороги в Польшу перевозятся определенные элементы для сложной технической конструкции. Вы поняли, о чем я. А аналитика говорит о том, что для использования конструкции вряд ли будет задействовано сырье из какой-либо страны с жестким сырьевым контролем.
– Почему ваши сотрудники потихоньку не проверят составы, на которых перевозится эта чертовщина? Они же на нашей земле? – спросил Христоф, хотя, конечно, подозревал ответ. Кранц и не ответил.
– Хуже того, Клагевитц. В Берлине действует структура, которая промысливает самые ужасные варианты, как бы втянуть нас в ядерную войну или другую трясину. А главное, она промысливает то, что следует сделать после их осуществления. То есть как действовать после наступления ада на земле. И эту структуру прикрывают наши с вами коллеги, а крышуют британцы и американцы. Хотя кто кем уже у нас управляет, я начал сомневаться. И должен прятать выводы от моего шефа, не говоря уже о шефе всего и вся…
– Это украинская разведка в Берлине?
– В том-то и дело, что нет. Я не знаю, кто они, но не разведка, а гораздо хуже.
– Вот тут не понял вас, Кранц…
– Единственное, что смог мне сказать о них мой человек из аналитики, – это то, что их действия больше похожи на действия умных механизмов, а не людей. Буквально он сказал, что шахматный компьютер играет иначе, чем играет человек.
– А Клейст в курсе? – неожиданно вернулся к недавнему рандеву Клагевитц.
Кранц остановился и молча обернулся к спутнику.
– Я понял. Ладно, проехали. Извините. Он меня предупредил, что какие-то иностранцы проявили ко мне интерес.
– Ну, так будьте поострожнее. Даже до меня дошли разговоры о Вашем странном контакте с человеком Кальтенберга.
– Вы полагаете?
– Это не мое дело. У меня ставки повыше. Поэтому не споткнитесь на банановой кожуре… Поезжайте в Афганистан, придумайте повод. Не мне вас учить. Торопитесь. Мне нужны стопроцентные факты, только с ними у меня есть шанс достучаться до «небес».
– Пойдете через голову «всего и вся» к Шольцу?
– Видно, Клагевитц, что работа на Востоке делается языком. Учитывая имеющуюся наличность, мы очень далеки от этого. Дайте мне хотя бы два факта, через которые я смогу провести линию. Если у меня будут факты, я найду способ их довести до Шольца. Ставка слишком высока.
– Настоящее пишется языком будущего. Если нет, если оставаться в настоящем, то всегда окажетесь в прошлом.
– Хафиз?
– Клагевитц.
– Да, неплохо для Клагевитца. Но мало для Кранца. Езжайте привезите мне факты.
– Мои бородачи опасаются, что мир погубит не ядерная зима, а вот эти компьютерные шахматы с нашими мозгами. И я их понимаю. Вместо чертей с рожками и с хвостами ад – это власть надо мной того самого ИИ.
– Вы ведь не женаты, Клагевитц?
– Нет, а что?
– Вам неведомо, что такое власть над вами посредственности.
– Чтобы не узнать этого, у меня есть мои бородачи… А если серьезно, то послушайте, герр Кранц, есть всего две опции – что рай на земле возможен, и что его никогда не наступит. С адом совсем другая логика. Ад – это технология, при которой вы будете уверены, что пребываете в раю, жарясь на сковородке. Все дело в технологиях. И вы меня не убедите, что технология производства «Новичка» или «Посейдона» сложнее, чем технология перепрошивки мозга.
Технократу Кранцу не по душе пришлись слова Клагевитца. Он окончил Аахенскую техническую высшую школу, и ему претили всякие попытки поставить техники шарлатанов и мозгоправов на одну планку с истинными технологиями. В свое время он, пусть не сразу, признал гипноз, он знал, что при работе в поле и при допросах полезны бывают методы НЛП, но всему свое место в иерархии технологий, также как всякому предмету в его гараже, предписано свое местонахождение. Запаске – одно, канистрам – другое, инструментам – третье, ящикам с бутылками «Радебергера» и минеральной воды – четвертое. Как можно сравнить опасность от провокации с атомным мини-зарядом и технологическую сложность такой операции с гуманитарным воздействием на чьи-то мозги, даже если этим занимаются профессионалы уровня доктора Геббельса? Нельзя сравнить! Кранц постучал указательным пальцем по часам, словно там заело секундную стрелку.
– Поезжайте, дергайте за ниточки, шевелите ваших агентов. Мне нужны факты. Аналитик дает срок – до осени. Я в отличие от вас женат уже двадцать лет и должен беспокоиться о детях.
– То же самое мне сказал Клейст, не далее, как два часа назад.
– Послушайте, Клейст – не в теме. Но я подозреваю, что сейчас многие старые волки в фирме, такие как он и я, хотели бы собраться в стаю… Будьте предельно осторожны, но поспешите. Вы ведь тоже, по сути, уже старый волк… Клагевитц, соберитесь. Есть сведения, что наши союзники с большого и с малого островов уже начали подготовку очень секретной хрени вместе с бесноватыми украинцами. Если вы что-то где-то услышите на этот счет из репертуара Шекспира, то не удивляйтесь, а навострите уши.
– Гамлет? Или король Лир?
– Рад, что вам знакомы эти имена. Надеюсь, слышали и другие. Шекспир – гений в описании коварства и ревности. Главное, не увлекитесь Ричардом Глостером… Вы поняли, что я имею в виду. Действуйте, прошу вас. Я вам не начальник, но кто знает, возможно, в Ваших и моих руках судьба человечества.
Тут Клагевитц не сдержал возгласа изумления. Услышать столь пафосный призыв из уст сухаря Кранца ему казалось немыслимым.
– «Немыслимое» тоже казалось немыслимым, Клагевитц, – осадил его хромой, и, не попрощавшись, удалился от него.
Клагевитц ехал из Берлина в Бонн и раздраженным, и смущенным, если не сказать, растерянным. Он никак не мог привыкнуть здесь, в Германии к высокопарным выражениям, звучащим в речах коллег и начальников. Особенно это явление резало ему слух в Берлине. Да, на Востоке – ни шагу без того, чтобы приврать, приукрасить, чтобы не выпустить на свет божий слово, благодаря которому ты вырастешь в собственных глазах из суслика в дракона. Это если ты суслик. А если дракон? Тем более. Не станут тебя слушать, не будут уважать, если ты не овладел таким умением. Но здесь это зачем? Сила вещей в том, что они равны себе. Сила людей в том, что они больше себя. А сила немца в свойстве находить вещь в себе, равную человеку. Еще не хватало держать в лапе судьбу человечества, и тем более сомнительное удовольствие – держать ее вместе со старым Кранцем. Вспомнилось, как началось странное их сотрудничество или, более точно, его тайная работа на Кранца. То был 2018 год. «Ядерщик» сам подошел к «афганцу». Кильский университет проводил конференцию по Центральной Азии совместно с берлинским Центром изучения стран Восточной Европы. Пара десятков специалистов, докторов-профессоров, аспирантов. Были военные из мюнхенской академии бундесвера. Кранц присутствовал от «берлинцев», с бейджиком эксперта, а Христоф, как раз недавно вернувшийся на очередную побывку из Кабула, был приглашен как знаток региона, разбирающийся в том, что называют логистикой. Обещали знатный фуршет и хорошеньких ассистенток из Берлина, киргизок, узбечек, казашек, и Христоф приглашение принял, тем более Кильский университет – кузница кадров для «фирмы». Возможно, кого-то хотят ему «показать», предположил он. Кранц оказался возле него во время перерыва, на кофе-брейке, и предложил задержаться на пять минут невзначай, на пару слов за чашечкой кофе. Так и поступили. Клагевитцу польстило, что с ним будет говорить сам Эрих Кранц, и заинтриговало, о чем. Кранц поддержал интригу. «Мне необходим ваш совет. И это настолько конфиденциально, что я попрошу вас не информировать ваше руководство, вопреки инструкциям. Я о вас слышал как о профессионале, не чинуше. Вы знаете, чем занимается мой отдел. Я не стану нагружать вас пустяками». Клагевитц ответил, что рад помочь уважаемому эксперту Центра изучения стран Восточной Европы, хотя где афганская логистика, а где всякие ужасы из фильмов про апокалипсис… «Ближе, чем вы полагаете», – строго ответил тогда Кранц и этими четырьмя словами убедил. Благодаря чему? Сейчас Христоф не знает полноценного ответа на этот вопрос. А неполноценные ответы следует забыть. Он тогда только предположил, что Кранца беспокоят союзники. Тот дал понять, что предположение недалеко от истины, но дело не в герре Кранце, а в том, что и в НАТО, и в Берлине теперь – свои Византии. Христоф изобразил недоумение, тогда Кранц напомнил ему свою должность, то, чем занят отдел, и добавил, что его начал интересовать Гильменд. Поговорили тогда по делу. После этого Клагевитц начал искать подходы к тем источникам, которые что-то могли узнать о секретном «американском» месторождении урана в Гильменде. История с гибелью его агента в Египте и полное безразличие к ней собственного руководства побудили Клагевитца задуматься о том, что могли означать слова о «натовской и берлинской Византиях». В Кранце, который как раз живо отреагировал на египетский эксцесс, он стал видеть коллегу, который служит, думая именно об интересах Германии так, как это определено в Основном законе. Потом он задумался, а как вообще может быть, что разные начальники, не будучи ни предателями, ни идиотами, могут по-разному видеть это определение – служить Германии. Что, они все, кроме Кранца и еще пары известных ему старых волков, только на службе у союзников? Это же конспирология! Вот тогда его заинтересовало умение «видеть дифференцированно». В Кабуле однажды пьяный полковник, из егерей, ему помог, дал формулу: «Мы не умеем сами дифференцировать. Разучились. Нет, никогда не умели. Мы умели дифференцированно думать. Но не видеть. А здесь, в этой восточной клоаке, надо видеть! Русские – они умели видеть, пока их не убила перестройка и приватизация. Нам нужны были русские. Но, Клагевитц, запомни – мы не одни под этим чертовым небом, кто не умеет дифференцировать. Зато островитяне умеют другое – если чего-то не умеют сами, они создают себе модель тех, кто умеет. Вот так». Полковника списали в Германию после того, как он, будучи в опорнике под Кундузом и набравшись до чертей, отдал приказ открыть огонь по союзникам. Кажется, по французам. Зачем – никто этого так и не узнал, и больше его Христоф не увидел. Но слова запомнил так, как запоминают урок хорошего профессора. Он всячески старался выработать умение видеть «не как немец», он наблюдал, он приглядывался к афганцам, в Берлине он высасывал такую способность по капелькам из тайки. Немец – всегда поучатель, но всегда – ученик. Кнехт. И вот кнехт Клагевитц наконец, находит свою модель «видеть не как немец». Это – Балашов. Но кто-то сразу решил воспрепятствовать ему. Дудки! Да, но снова к Кранцу… Кранц после разговора в Бонне не обременял своего нового консультанта задачами. За эти четыре года вот так, через Таю, они увиделись трижды. А после того, как русские войска пошли на Украину, – это первая встреча. И первый их разговор, где Кранц высказался бы прямым текстом. Да еще с таким пафосом. Подстава? Проверка? Или действительно ходики запущены? Англичанами? Американцами? А кто еще хозяйничал в Гильменде? Пока только предположения, только предположения. Кранц ему свои сведения не сообщает, источники не выдает. Это верно. Все верно. Он тоже до сих пор ничего не сказал Кранцу о том глобальваффе, про которое услышал от Мухаммада. Афганец ведь упомянул про уран, только в очень странной привязке. Уран, мозги – никак не связывается. И уж сухарь Кранц ни за что не захочет поверить на слово в наличие связи. Да и самому ему не удается установить логику, ему требуется Балашов, его модель «видеть» не цепочками, а как-то иначе, сферами… Поэтому Христоф ни слова не проронил о глобальваффе, хотя у самого мелькнула мысль о том, не из тех ли самых украинцев в Берлине, о которых упомянул его недавний собеседник, тот гений, которого довелось повидать Профессору. Снова та же тройка – Афганистан – русские – Смертник. Хотя на сей раз более конкретно, Афганистан равно уран. Что ж, счастье в том, что Мухаммад – теперь его человек. Он, Христоф Клагевитц, многие годы исправно выполняет задания начальства. Нет проблем. Но после бегства союзных войск и начавшейся вслед за этим большой войны на Украине что-то поменялось в нем. Или в начальниках? Инструкции, полученные в Бонне, смущают его. Сеть агентов Клагевитца должна превратиться в вокзал, который принимает в Кабуле и отправляет дальше, на север, в горные ячейки и лагеря, бородатых парней, которые прибывают из Польши и из Германии через Эмираты, Турцию и Пакистан. Христоф сильно сомневется в том, что все эти парни – тайные немецкие агенты и сторонники демократии. Нет, он склонен предполагать в них материал, динамит, который закладывают под Китай, Иран, под русские проекты в Азии американцы и англичане, а теперь к ним присоединились политики в Берлине. Это опасная игра. Большие игры с русскими всегда опасны, но риск – еще не повод от них отказываться. Основной закон Германии не воспрещает заботиться о своих интересах и интересах своих союзников вовне Германии, да хоть по всему миру. Не в этом дело. Игра обрела какое-то другое качество, если яйцеголовый из недр берлинской Византии заявляет о плане победы над русскими… Снова – о победе над русскими. А если принять во внимание появление в ней «ядерного» Кранца и Смертника, который каким-то способом объединяет его афганцев и опасных берлинских украинцев, у которых, как сказал тот же Кранц, не мозги, а машина – то не стала ли такая игра угрозой для самой Германии? То есть вошла в противоречие с Основным законом? Клубок. Как его распутать?
Клагевитц имел время потренировать память, едучи на машине из Берлина в Гамбург. Рука памяти его блуждала от Клейста – к Кранцу, от Кранца – к Людвигу, от Людвига – к Колю. Христоф еще помнит Германию, которую потрясали могучие демонстрации против ядерного оружия, против «Першингов» и крылатых ракет. Шли сотни тысяч людей, и по Гамбургу тоже. Море людей. Мог ли тогда представить себе Христоф, что появятся сотни тысяч, если не миллионы, которые с пеной у рта станут кричать, что переживание за судьбу планеты, ее климата их волнуют больше, чем страх ядерной войны? И среди них будут те самые люди, которые возмущались «Першингами?» Нет, Христоф не мог себе такого представить. Зато происхождение этого феномена только что доходчиво расписал Клейст, когда определил гутменша. Но эта перестройка мозгов заняла двадцать лет. А если с той мозгобойкой, с тем глобальваффе, о которой упомянул Мухаммад, некоему кругу в Византиях НАТО и Берлина хватит месяцев на следующий шаг? Встав на место некоего «злодея», он, Христоф, следующий шаг промыслил бы таким – страх перед ядерной войной должен стать малозначим и ничтожен перед страхом, что русские вот-вот уничтожат планету. Например, погубят климатический цикл вечной мерзлоты. Непоправимо. Лучше уже недолгая, ограниченная ядерная зима. Единственный способ спасти планету – это уничтожить скверных русских после того, как они нанесут свой удар, проявят себя исчадиями ада, каким стал Адольф… Нет, бредовости затеи не могут же не понимать в Берлине? Бундестаг, конечно, может состоять из безумцев, но не в канцелярии же! Да нет в Германии и тысячной доли бомбоубежищ на такой случай! Значит, надежда на то, что Эрих Кранц действует по заданию правительства, по заданию канцелярии, и там тоже хотели бы недопустить такого разворота. Однако есть коллега Людвиг. Тот удивил Клагевитца рассказом об интервью комиссара по вопросам климата Яна Тиммерманса, которое показало немецкое телевидение. По словам Людвига, голландец дал интервью еще пять лет назад. Клагевитц, будучи в Кабуле, его, конечно, пропустил, а после встречи с Людвигом, попытавшись найти его в сетевых архивах, не обнаружил. Но оснований не доверять коллеге у Христофа нет. Тиммерманс, некогда служивший в голландской разведке на «русском направлении», убеждал свою собеседницу-журналистку в том, что русские не умеют и не способны бережно обходиться с Арктикой, они только и делают, что милитаризируют ее из-за Северного морского пути, и, если Россию не убрать оттуда, то «наши дети и внуки будут не играть в игры, а воевать за хлеб и воду». Так он сказал. И, добавил тогда Людвиг, ни опытная немецкая журналистка, ни те, кто назначил голландца комиссарствовать от Европы, не возмутились. Конечно, Клагевитц надеется на то, что голландец – не сумасшедший, что он врет и делает свою политику, а в извилинах у бывшего разведчика теплится страх перед русской ракетой. Но что, если нет? И что, если в канцелярии тоже засел вот такой Тиммерманс? Встреча с Кранцем не может избавить Христофа от такого опасения. Чего стоят его слова про власть посредственности? Не намек ли на времена Адольфа? Черт, что у них здесь происходит, в Германии? Да и разговор с Клейстом никак не убедил в обратном. Не за тем ли пригласил его старик в свой кабинет? Не потомок ли он Эвальда фон Клейста? Клагевитц никогда об этом не задумывался, а вот задумался… Черт, черт… Когда коллега Людвиг предложил присоединиться к «ним», к тем, кто в «фирме» не хотел бы переть напролом против русских, чтобы избежать ломки рогов, Клагевитц согласился и создал канал связи через писателя Балашова. Это было ему с руки. Балашов ему понадобился для собственной нужды, но ему не было не по себе от мысли, что сможет оказать услугу и Людвигу. Он считает это красивой и неочевидной комбинацией. А сейчас? Клагевитц поймал себя на том, что сейчас он даже рад, что в комбинации появился риск, что, похоже, «союзники» оценили ее. Если принять точку зрения Клейста, то «союзники», они же референты, референты способны внести инъекцию самой скверной идеи «добра» в извилины нынешнего немецкого «гутменша». Поэтому создать свою игру, способную им в этом помешать, и заодно переубедить Клейста, доказать, что есть еще немец, который Немец, который имеет самость – хорошее, славное, рыцарское дело. Иное дело – Кранц. Кранц… Почему Кранц напомил о буре, которая во мгновение ока унесла, смыла брата? Чем напомнил? Страхом, что за занавесом тихого неба всегда таится буря? Его кожа до сих пор чувствует запах дьявольской мелкой повсеместной мороси, которая сменила небо. Со всех сторон сразу рванул ледяной ветер. Миг – и брата нет. Есть такая сила вещей, против которой нет власти ни у богов, ни у героя. Зигфрид не может стоять лицом и спиной к ветру одновременно. Сила природы вещей… Не она ли ведет их всех в Вечный Афганистан? Именно в Вечный Афганистан, про который написал Балашов. В Вечный Афганистан, призванный Богом стать печенью для ересей человеческих… Это тоже не дает покоя Христофу, едущему в Гамбург. Он создал Балашова как полезную модель, но не овладевает ли им самим Балашов?
Беспокойство у Клагевитца частенько находило выражение в том, что его охватывала безудержная жажда пива. На полпути к Гамбургу он не выдержал, заехал на большую заправку, припарковался у ресторана. И вот тут ему показалось, что он – не один. В том отношении не один, что за ним присматривает чей-то глаз. Исключать этого при его роде занятий никогда нельзя, тем более если встречаешься с чужими начальниками. Свои могут повесить хвостик. Но седьмое чувство подсказало, что здесь – чужие. Он поел не спеша, выпил стакан родного «Фленсбурга», поглядывая сквозь стекло на машины, снующие то туда, то сюда, то на парковку, то с нее. Вернувшись, наконец, к своему автомобилю, он на всякий случай, как бы невзначай, проверил накачку шин и обнаружил, что оба задних подсели. Не став от греха подальше продолжать осмотр, он вызвал ADAC, а сам пошел посмотреть запись видеокамеры, чего ему, конечно же, не позволили, сославшись на конфиденциальность частных данных. Он не стал спорить, дождался «Желтых ангелов»[166], выпил еще пива, не спеша, избегая обгонов и держа дистанцию от грузовиков, продолжил путь. Так он добрался до дома без происшествий.