Аркадий Сербов после консилиума у Войтовичей обругал себя за забывчивость и, выйдя на службу, сразу же занялся листочком Логинова. Кроме того, он все-таки постарался выяснить, чего стоит забрать у ментов (так он их еще величал по старинке) дело Балашова, чтобы потом выцыганить у начальства и дело Кеглера, которое, как он уже знал, попало в руки Топоркова. Тут требовался подход тонкий и осторожный. Он должен был выбрать, с чего начать и через кого заходить… И опытный офицер центрального аппарата выбрал… Катю.
Рудик набрал массу бонусов у Сербова, когда по его просьбе и ради его интереса, а не в рамках конкретного расследования вторгся в епархию людей Топоркова. Ключом стали Катина «телега» и анализ тех адресов ID, которыми мог воспользоваться Крамарь при создании куста бригад по типу Сучковской. Рудику в этом изрядно помогла «наводка» Сербовского агента-эстонца о принципе «протестной расшивки», исходя из которого формируются кусты «тематических бригад». Толковый помощник Сербова предположил, что бригады из одного куста, пусть и выстроенные на разных мемах, несмотря на разных бригадиров и разные коды «партизанского ВПН», размещены на близких ID-адресах. Это был просчет Крамаря, гипотеза Рудика сработала! Гаспарян, сам не веря своему счастью, обнаружил, что по всей большой стране ждут сигнала сотни бригад школьников и студентов. Их сверхзадача, их сверхидея – это избавить Россию от бича Пушкина. «Не Путина, а Пушкина», – подчеркнул Рудик, когда удивленный Сербов переспросил своего товарища. Еще большим стало его удивление, когда Рудик дал ответ на его второй вопрос: а чем им поэт не угодил?
– Я сам чуть с дуба не рухнул. Аркадич-джан, прикинь, так хренова туча подходцев. У меня прямо подозрение такое возникло, что их какая-то программа штампует. Бот. Ты одним коньяком не отобъешься. Я потел, как батрак на Волге. Плюс моральные страдания. Рудик – тонкой душевной организации мужчина. Это же Пуушкин!
– Знаю, парень, знаю. Давай не набивай цену, сочтемся, ты меня знаешь.
– Если бы я тебя не знал, Аркадич, в этот блудняк и не полез бы. Топорков узнает – Рудику будет больно, бо-бо. Тебе тоже – бо-бо.
– Что там за подходцы?
– Долбанешься. Ну, например… Ты школьную программу еще помнишь?
– Помню, помню. К тому же я Пушкина и после бурсы почитываю.
– Ну да, Аркадий-джан, у тебя жена культурная, с «Мурзилкой» не прокатишь…
Разговор происходил в недорогом молодежном кафе неподалеку от Маяковки. Только чаи да кофе, бутеры и сладости. Вокруг двух служилых мужчин сидели и полулежали стьюпиды и молоденькие офисные айтишники. Они если и натыкались туманными взглядами на Сербова, то глядели так, будто его нет или это стул, шкаф, этажерка для книжек. Книги лежали на столах вместо подставок и во имя дизайна. По иронии судьбы, у Сербова оказались Распутин, Драйзер и Пушкин. Томик под номером 9 из собрания сочинений. Стильно. Синий Пушкин, красный Драйзер, черный Распутин. Пушкин снизу, Драйзер – прослойка, а на Распутине стоят солонка и перечница. И когда Аркадий перегнулся через стол и на радостях от удачи схватил Рудика за шею, пусть в шутку, но крепко – никто не заметил. Как войну на Украине. Никто, кроме официантки, столь же красивой, сколько холодной. Эстонка? «У нас кафе не для вот этого. На Фурманова бар, там для пролетариата». «Мы шутим, красавица», – игриво обратился к ней Рудик, но она осталась равнодушна к его обаятельной улыбке. «Здесь предпочитают виртуальные шутки». Сербов прочел на бэйджике имя – Мария. Он обозлился, но руку с шеи убрал.
– Деньги для Марии тоже виртуально берете? Вот здесь? – он ткнул пальцем в черный переплет. Девушка глянула на него и поверх него. Так он представил бы себе встречу с яйцеголовой зеленоглазой марсианкой. И он поменял тактику:
– Простите, я иностранец.
Изумрудный глаз вспыхнул любопытством. Откуда? А, из Франции? Как? Потомок Геккерена? Это кто? А, министр? А сюда зачем? На юбилей Дантеса? Достойно…
Девушка отошла, вполне удовлетворенная и даже польщенная.
– Почему здесь, Аркадич-джан? Что ты ей такое имел в виду? – Гаспаряна заинтересовал черный томик под солью и перцем. А «разводка» с Дантесом его если и позабавила, то в исполнении Сербова не удивила. Подполковники и не на такое должны быть способны.
– Книжки надо читать, друг мой. Есть такая книга «Деньги для Марии». Это к теме о культурных женах. Валяй, это не твоя история. Ты все больше по длинноногим каратисткам.
– Аркадич-джан, я им знаешь как мах ногами ставлю! Смерть…
– Ладно, твое дело, кого охмурять. Ты про школьную программу объясни. И больше здесь не будем встречаться.
– Зря. Не дорого, безопасно, и наверняка кто-нибудь из этих хламидомонад состоит в какой-нибудь «бригаде Дантеса».
И Рудик постарался изложить суть того, что сумел выяснить за пару дней наблюдений за теми, кого он обозначил виртуальным Дантесом.
– Например, такой заходец. Прикинь, Аркадич, Пушкин – типичный либерал. Его пасы в сторону побед русского оружия – шняга. Он либерал по своей сути, талантливый, ловкий, бойкий. Ну, типа этот, грузин, да, Акунин. Или жирный этот боров, да, Быков. И его время, типа, было, но сейчас России необходим не вялый Пимен, не служака Гринев, а казак Пугачев. Ну а дальше все по схеме. Власть продажная, она «пушкинская», она продалась Европе. Народный бунт и народный царь – спасение. А у Пушкина как? Бессмысленный и беспощадный? Власть твердит, что Пушкин, типа, – народен. В школах о чем треп? Пушкин – народ – наше все. А где тут народность этого эфиопа? Этого семита? Ложь и провокация, причем опаснейшая… Как-то так. И все это с примерами из текстов, Аркадич. Это, Аркадий-джан, подходец под юных суперпатриотов. Типа, тех, которых ты попросил пробить. А есть сотни других заходов с противоположной мотивацией и тем же результатом. Убей Пушкина…
– Конкретно что-то про эту группу еще узнал?
– Узнал. Я их теперь как папу-маму знаю. Они общаются в бригаде через хитрокрученный ВПН, который им за тысячу рублей продал их бригадир. Этот ВПН соединен с мессенджером, а как он устроен – хрен знает, даже я не вскрыл. Код пользователя к ВПН им скидывают через «телегу», а бригадиру – как-то иначе, тоже, что ли, через мессенджер, но какой-то другой. Вот что я выяснил, забравшись в чат бригады. Они все – ученики какого-то Германа, взрослого дядьки. Но Дантес у них – не он, а, типа, Сучков, тот самый гад. Но это, скорее всего, только аватар Сучкова. Не суть, Аркадич. Все они – типа патриоты, гнобят Минобороны, Генштаб и разведку, обмениваются постами из «телег» про предательство властей и про скорое поражение на Украине, если не устроить предателям темную и не привести какого-нибудь генерала Суворова, маршала Жукова и верховного – Сталина. Но сам Герман – не в чате. Любопытно, а? Молодца Рудик, а?
– Я бы сам в этом чате поучаствовал, – пробурчал в бороду Сербов.
– Никто не слышал, Аркадич.
– Услышат еще, когда вот такие по всей России по чьей-то команде разом поднимутся…
– Так пусть за это у Топорковых башка ноет.
– Тогда всем мало не покажется.
– Ничего, пара рот десантуры с саперными лопатками, и устаканим здесь. Если что, Асланычей призовем.
– Здрасьте! Они же дети!
– Ай, брось, Аркадич. Я сам еще дитя. Дитя природы, а?
– Ладно. «Бэ». Есть что еще?
– А то. Еще по бригаде. Они там все под никами, но есть лидер. Не бригадир – об этом еще скажу, а свой, чатный лидер. У него ник забавный – Швабрин. И тема у них сейчас – готовят акцию. Обкатка весной уже была.
– Где, когда, какую акцию, выяснил?
– Ай, не спеши. Ты прямо как топорковец. Обожди, Аркадич, тут у детей все по-взрослому. Об акции объявят накануне. Не похоже, чтобы готовилось что-то силовое. Думаю, какая-то пакость.
– И это все?
– А если бы все? Твою просьбу я отработал, так? Ну, так или нет, Аркадич?
– Допустим, Рудик. Но здесь только на дагестанский бренди.
– Ай, обижаешь. Рудик – гений, что твой Пушкин. Только родился не вовремя и не там. Знаешь, что я сделал? Я сделал проводку вплоть до IP-адресов вэпээновских. Просто так, по наитию. Интуиция гения.
– Давай уже, гений. На армянский «Арарат» тянешь?
– Не меньше пяти звездочек и не из «Пятерочки», будь так добр. Гляди, мужчина, и держись за стул, не падай – адрес оказался из кластера, который у нас в базе! Как, а? Три года назад у нас из Роскомнадзора твой Крамарь увел за кордон несколько сотен тысяч адресов. А наши лохи прощелкали, его самого выпустили, дали выехать. Между прочим, твой Топорков – тоже лох, его косячок. Но самый прикол в том, что Крамарь эти адреса и использует для своей партизанщины с Пушкиным! Дурень жадный, сто пудов продает их Кальтенбергу.
Высказав свое возмущение «нашими лохами», Рудик углубился в изложение того, как он проверял свою гениальную гипотезу, рассказал про то, как с помощью системы, подобной американской системе CAIDA (тут Гаспарян дал понять, что обладание такой системой – это как раз гостайна), он смог отследить, что на соседнем адресе – другая бригада. В сам чат он проникнуть не смог, не вскрыв код ВПН, но определить местоположение гаджетов пользователей было не сложно. Новосибирск, Екатеринбург… А дальше – дело техники. Эти в отличие от первых – не конспираторы, а утята крякливые, кря-кря, они и в вотсапе, и в обычной «телеге» переписываются, не по «партизанской связи». А на таких у Рудика программа имеется, их профиль быстренько прочертился. Они, мать их, тоже дантесовцы. Только теперь – либералы. Пушкин, типа – эпигон Шекспира, типично советский идол, холоп царя, совок. В общем, всякая хрень. Тоже какие-то стишки его. И все, блин, так прошито, что не подъехать на козе. А настроение – боевое. И стебутся все время над нашим всем. «Тут у Крамаря не только люди, тут точно какой-то искуственный интеллект в теме. Вручную много кустов не сформировать, Аркадич!» – завершил свой рассказ офицер.
Сербов выслушал его очень внимательно. Задал вопрос:
– А почему ты решил, что тут искусственный интеллект в теме?
– А потому что адресов у Крамаря – почти миллион. Если допустить – а я допустил, – что хотя бы тысячную часть он продал врагам под проект, то бригад – сотни, это как минимум. По нашей CAIDA можно будет посмотреть движения, проверить, но это не для Рудика задача, а для десяти, для ста Рудиков. Вот и они замучались бы подходцы к каждой бригаде искать. А подходцы у них – тонкие, по профилям. Это я по двум опытным образцам точно тебе могу определить. Я же не ошибусь, из чего шашлык, из барана или из телка! Но ты хоть тысячу умников под одной крышей собери, выдай им миллиард и заставь двадцать четыре на семь пахать – хрена справятся. Теперь понял, товарищ подполковник?
– Да, и впрямь молодца ты, Рудик-джан. Бог с тобой, валяй длинноногих… Все теперь складывается. Говоришь, там очень много адресов? На одного «Дантеса» многовато будет? Конечно. Не станет Кальтенберг размениваться на одного Пушкина. У него сейчас часики тикают. Ему нужно митинги организовать, диверсии. Буча прошла, нужно ловить момент, когда у нас на фронте совсем худо и здесь брожение. Пушкин – это если вдолгую. Это для Громады?
– Для кого?
– Да, не заморачивайся пока. Еще успеем. Если они ждут акции, то это начало.
– Загадки задаешь, Аркадий-джан? Чего ждем? Гостайна?
– Рад был бы, если бы знал эту гостайну, Рудик. Знания нет, но есть соображение. Ты что-нибудь слышал про светогенетику? Нет? А знакома тебе такая штука – хламидомонада?
– В школе проходили, было дело. А что с ней не так?
– Свойство у нее есть – она движется к свету.
– Я тоже, Аркадич-джан. Всякий движется к свету, кто живет.
– Так, а не так. Есть, Рудик-джан, в хламидином примитивном организме глазок. Он называется стигма, и он ловит свет. А хламида на сигнал перемещается с помощью усиков. Крохотных таких усиков, у тебя таких нет. Ученые задумались, а как в ней это происходит? Выяснили: в ней есть белки, восприимчивые к фотонам. Знаешь, что такое фотон? Опять молодец. Так вот, один белок выделяет хлор, другой – что-то там с натрием, третий – еще что-то простенькое. В зависимости от частоты волны может один белок включаться или другой. Выделился, положим, хлор – усик пошевелился. Это первая ката. Выделился натрий – другой усик. Вторая ката. Ученые снова задумались…
– Ай, Аркадич-джан, звучит, как армянский анекдот. Армянские ученые задумались…
– Может быть, армянские, может быть, американские. Какая разница? Важно, что они придумали, как с помощью этих белков шевелить светом нужные нейронные цепочки и комплексы в мозгу, а другие не беспокоить.
– В чьем мозгу?
– В моем, Рудик. Например, как пошевелить средним пальцем, не трогая безымянный. Или как помочь вспомнить одно, не вспоминая другое. Они называют созвездиями цепочки или кусты тех нейронов, которые отвечают за конкретные события, типа рукой пошевелить или вспомнить бабушку в Анапе.
– И чем эта хрень нам поможет? Я пока сам могу усами шевелить. Если бриться перестану по утрам и вечерам.
– А к тому, Рудик, что я знаю, как Крамарь назвал свой ВПН. Если на русский, то – «Оптоген». И я догадался, почему. Система, видимо, такая – они на разные действия внутри, положим, России, вычленяют разные «созвездия», кусты самых разных групп, которые в принципе могут оказаться в их доступе. Затем создают из них бригады или, наоборот, сначала задают мемы, а потом как-то обрабатывают паству, и получаются бригады. Это как школьники этого Германа. Скучились возле него – это точка сборки. Но это не значит, что он их окучивает для Крамаря. Как ты и рассказал. Или какой-нибудь шахматный клуб, где тренер – известный либераст или, наоборот, националист-надомник. Ну, это так, общий принцип. Короче, они находят таких, которые ищут альтернативу нашим пропагандо-нонам, ищут ВПН, прокидывают им свой «Оптоген» и начинают обрабатывать. Как – не знаю, это ты мне покажешь, а профессор Громада объяснит. Факт, что грамотно мозги промывают, и неявно. И в один момент, по сигналу, у одних выделится хлор, а у других натрий, и все они зашевелятся.
– Только не к свету…
– В том-то и дело. Мрак. И все разом.
– То есть под прикрытием ВПН они протаскивают и мессенджер, и какую-то «мозгомойку?»
– Мозголомку, – поправил Сербов.
– Что?
– Это называется мозголомкой. И не протаскивают, а уже протащили. Я сейчас даже думаю, что «Дантес» – это типа сигнала. Но это голое предположение, к делу пока не подшить. А вот что имеем на руках. Люди Кальтенберга, а конкретно Крамарь и компания, создают из клубов кройки и шитья автономные бригады, для каждой – свой IP-адрес, на котором они, как птенчики, сидят – это я спрямляю очень грубо, неправильно, но чтобы начальнику понятно было, – у каждой свой ВПН и отдельный мессенджер, вернее, принцип-то скорее один, только каким-то параметром в разных бригадах они отличаются. Они внутри бригады через эти мессенджеры общаются, а снаружи к ним заход издалека, только от администратора. Есть принципы сборки кустов бригад. А бедный Рудик, сидя тут, может только бригадира вычислить, и точка. В бригадах есть активаторы, те самые белки, которые хлор или натрий выделяют, когда идет сигнал той или другой частоты от админа. Бригадиры это или кто-то другой – не мое дело. Это дело Топоркова.
– Ай, Топорков. Что там они могут… Даже фамилия говорящая. Толковых под ним нет, все у меня, Аркадич-джан.
Сербов приблизил лицо к уху Рудика.
– Ты мне еще такую вещь скажи, друг мой дорогой… Сможешь подобраться к топорковским, чтобы глянуть, что за коды они там получили, когда у ментов дело в мае забрали?
– Это когда журналиста грохнули кальтенберговские?
– Типа того.
Рудик хитро глянул на своего собеседника: «Эх, подполковник, дорогой ты мой, иногда можно и у капитанов кое-чему поучиться»…
– Что, уже знаешь?
– Аркадич-джан, армяне и евреи – самые любопытные мужчины. Любопытнее только армянские женщины. Они сами ко мне принесли всю их байду, которую сцапали у ментов. Я же тебе только что сказал – у Топора людей нет. А когда я твоей бумажкой занялся, то сравнил, из чистого любопытства. У брата жена такая. Принесешь племяшам арбуз, так она обязательно достанет из комода фотографию того особенного арбуза, который сто лет назад дядя Гамлет притащил. Вот достанет и полчаса сравнивает. Час сравнивает. Сколько там полосок, какая там пупочка. И я такой, если вижу всякие адреса, коды, сервера.
– Рудик, дорогой, не тяни. Что вышло? А?
– Умный ты, Аркадич, пора тебе в генералы.
– Да, счас, разбежались. Похожи?
– Как братья. Та же рука, тот же твой «Оптоген». Сто пудов и семь армянских футов под килем.
– Вот за это – спасибо, брат. Спасибо, чудо мое сиванское. Большое тебе, человеческое спасибо. От родины, от партии, и от профессора Громады.
– А он тут при чем?
– В силу метафизической связи явлений, как говорит один мой новый знакомый.
Рудик поморщился:
– Ай, Аркаша-джан. Я бы от таких знакомых держался подальше. Хрена нам метафизика… Задохлик какой-нибудь переученный?
– Вот ты и ошибся. Ты его видел у Асланыча. Высокий, возрастной, седой. Со стальными голенями. Бедра сушит наглухо.
Рудик задумался, припоминая:
– Ай, да, задохлика беру обратно. У него и маховики ничего себе. Только все равно, Аркадич, хрена нам метафизика. Метафизика – если после фужерчика трех звезд «Арарата»… И сам он, хоть и старый мушкетер, а что-то в нем есть – не наше. Сом в соленом море.
Сербов оспаривать предубеждение Рудика к метафизике и к Логинову не стал. Он ведь сам еще не все вопросы свои закрыл к паре Логинов – Балашов. Далеко не все вопросы. Но и легкомысленное отношение к той индукции, о которой во время консилиума говорил Громада, он разделить был не готов.
– С метафизикой я бы не шутил, капитан Гаспарян. Вся эта оптогенетика может привести к тому, что нашими воспоминаниями сможет управлять гигантский компьютер. А почему нет? Искусственный интеллект, через все эти белки с хлором и натрием, через ваши профили? Однажды вот так хлоп, и привет, мы думали, что это мы им управляем, а оказывается, это уже он нами управляет так, что мы остаемся в заблуждении управляющих? Убедит нас однажды вживить под видом какой-нибудь вакцины в мозг эти хламидоманады, и все, приехали. Под предлогом спасения от очередного вируса…
Гаспарян с недоверием посмотрел на Сербова. Не попал ли и он под влияние ксендзов от метафизики? И повторил просьбу держаться подальше от всех этих профессоров…
– Какая на хрен нам разница, что там будет через сто лет, а! Тут через неделю может такая штука полететь от нас, а потом такая же на нас, что даже кушать не хочется… – с жаром, со страстью, громко вышло у него.
– Ты о чем? О красной кнопке? Уже давно бы нажали, если бы…
– Я б нажал. Или еще хуже, они первыми. Какую-нибудь биохрень закинут в Курскую там область, или в Белгородскую, или в Ростов – а мы будем сопли жевать, гуманно не гуманно… И никакого искусственного ума не потребуется. Что, врет Рудик?
– Не знаю, что страшнее, Рудик-джан, погибнуть от ядерного удара или от обычной заразы, но самим собой, или жить, считая, что ты – сам и есть, а ты – уже не ты, ты – робот в руках настоящего робота. Понимаеешь, тут без метафизики не обойтись. Что есть «я?» Никуда не деться, основной вопрос метафизики.
Рудик отчаянно замотал стриженой чернявой головой.
– Плутаешь, Аркадич. Грубое всегда ломает тонкое. А дальше ты надейся, надейся на айкидо против саперной лопатки…
Сербов усмехнулся:
– Морихея Уэсибу я из себя изображать не собираюсь. Но и ты не кричи. Задохлики на нас оглядываются, а твоя красавица Мария вот-вот полицию вызовет. Я понял, ты веришь в силу человечества одолевать собственные цивилизации.
– Я верю в боевое самбо, Аркадий-джан.
После этого оба посетителя еще поговорили друг с другом на тему приемов самбо и джиу-джитсу, обсудили достоинства и недостатки боевых систем Кистеня и Миграняна, оба поругали Кочергина[153] и собрались расходиться. О том, что, на самом деле, сербовской заботой с недавних пор стала та мозголомка, которая может превратить любого из них в самонадеянный и послушный инструмент в чужих руках, он решил с Рудиком не делиться…
Когда Сербов подозвал официантку, чтобы расплатиться, та через губу ему бросила: «Картой или налом?» – и, не дожидаясь ответа, заявила, что не хотела бы видеть его снова.
– Это почему так? Я слышал, что русские – гостеприимный народ, – изобразил недоумение мужчина, совсем недавно сыгравший француза. Он собрался еще что-то добавить, но мизансцену испортил Рудик. Его влажные глаза полыхнули искренним гневом.
– Ты, красивая, как с уважаемым гостем разговариваешь? Кто тебя на свет такую родил, а? Мама-папа или носорог с курицей?
– Сами вы… Неизвестно, зачем родились, – огрызнулась девушка и вернулась к Сербову: мол, он, типа, никакой не француз, а типичный матчист, потому что она загуглила и никакого дня рождения у министра сейчас нет и в Москве не празднуют. Она положила чековый автомат перед носом Сербова и отошла быстро, чтобы ее чем-нибудь еще не расстроила парочка, напомнившая ей посетителей культовой «нехорошей квартирки», что совсем неподалеку. О парочке она узнала из отрывка фильма, который им как-то показали в школе на уроке истории, при изучении сталинского периода существования СССР. Ей запомнился Азазелло, запомнился кот Бегемот. Они ей и ее одноклассникам показались клевыми, дьявольски клевыми сущностями в сравнении с другими, с реальными совками… Культовые фигуры! Но только не здесь, в ее кафешке. Шагайте, мены, через пару улиц, в свою вселенную, и там куролесьте. Испугалась Мария за бизнес.
– Оставь ее, красивая в своем праве, – успокоил Рудика Сербов и двинулся к выходу, но сбился с шага, замер.
– Стой, как она сказала?
– Что сказала, а, Аркадич-джан?
Рудик был с чем-то в корне не согласен. Он бурчал – какая она красавица, курица, а не красавица. Мартышка.
– Про день рождения что сказала?
– Что у твоего министра нет дня рождения…
– У какого министра?
– А я знаю? Сам же назвался французом, Аркадич. Что на день рождения здесь – сам же…
– Точно. Геккерен. А скажи ты мне, будь ласков, когда у Пушкина день рождения?
– Когда, когда… Я тебе что, Википедия? Я тебе что, ЕГЭ сдаю? Пусть вон она сдает.
– Скоро у него день рождения. 6 июня, мой дорогой. А давай глянем, когда у нас ЕГЭ по литературе? Меня терзают смутные сомнения… Точно, за неделю до великой днюхи. Через неделю будет. Вот когда у них будет акция, мой женоненавистный капитан Гаспарян!
«Ай, красавчик! Конечно!» Рудик хлопнул себя по лбу. Это произошло еще перед дверью, внутри, и от смачного хлопка о лоб, плотный, что орех, красивая марсианка вздрогнула. «Дикие люди», – громко сказала она своему напарнику. Но тот был занят приготовлением кофе по-мароккански и головы не повернул.
Уже в метро, перед тем как попрощаться, договорились, что Рудик в оставшиеся до пушкинской днюхи дни и часы будет через свою хитрую систему наблюдать за пучками трафиков юных дантесовцев. Капитан засим уехал домой отдыхать, а Сербов вернулся на службу и сел готовить документ, который примирит начальство с мыслью о необходимости ему дать доступ к делам Кеглера и Балашова. Что касается дантесовцев, то ему более интересным виделся ход не превентивный, а аналитический – пускай они себе поиграются в разрушителей культа, пускай понервничает Топорков, а он, Аркадий Сербов, пока последит да подумает в интересах настоящего, серьезного дела. Ему стало интересно, что же произойдет в день единого госэкзамента по русскому языку. Интерес даже бодрил его. Зато другая сущность, еще не получившая ни своего разрешения, ни формулы, ни определения в слове, отнимала силы. Так мешает бежать крохотный острый камушек, угодивший в кроссовку. Что есть «я?» Зараза Логинов, заразил его метафизикой. Или это от Громады? От его иерархий сущностей? Нехорошее, хотя многоступенчатое чувство, что «я» есть и определимо, но он, Сербов, не умеет его определить, и поэтому ему не удается локализовать того Укра с искусственным интеллектом, от которого исходит страшная опасность, уже близкая, уже нависшая над домом. Ему – не удается, а государство, а Система даже еще не осознали именно эту опасность. Система подобна Рудику, не желающему признать индукцию Громады. И то, это в лучшем случае Система подобна Рудику, а не Топоркову. А на самом деле правомочен вопрос, который он может задать только самому себе, – уверен ли ты, Сербов, что Система есть? Нет ли здесь самоподвоха в том смысле, что Система – это мираж, который возникает, когда нет ответа на загадку, что есть «я?» Вопрос, ничего общего не имеющий с метафизикой. Если он, Аркадий Сербов, с помощью Громады или без таковой идеально выполнит свою задачу, если выявит весь план врага и это действительно будет не теракт, не заговор, а нечто большее, нечто неумолимо разрушающее, типа пандемии антиидеи, если, если… – то Система найдет в себе волю собраться и противостоять антиидее? Какая тут метафизика! Это не метафизика, не вопрос, это восклицательный знак конкретики военного дня. Но ведь только что окончательно освобожден Мариуполь, пала «Азовсталь», сдались в плен две тысячи «азовцев», пленены французы, чуть ли не ихний генерал. Разве это возможно было бы, если бы не было Системы?
Раньше ли, позже ли, отвлекаемый, изъедаемый собственнными сомнениями, как червем – лист яблони, которую в апреле забыли опылить, а Сербов закончил начатую работу. После этого, верный привычке, он позвонил жене, отчитался, что скоро – домой, но поехал не сразу, а, выйдя на воздух, пошел неспешно до Тверской. На Москву опустился вечер, ярко горели уличные фонари, светилась реклама, мигали цветастые лампочки на крышах домов, про каждый из которых жена могла сказать: вот это – модерн, вот – ампир, этот – прекрасный образец нарышкинского барокко. А вот это – сталинский ампир. Слово «прекрасный» она произносит с вызовом, назидательно, будто он, ее муж, против прекрасной старины. А в «сталинском ампире», напротив, звучит неприязнь. Но ему нравится сталинский ампир. В барокко много лишнего, надуманного. Как много надуманного, нарощенного, много всяких кудряшек и финтифлюшек – на «я» человека. К тому же идет война, и ему, а не жене, не Громаде, даже не Логинову дано знать, какая она тяжелая, как на самом деле туго в армии, как туго в разведке, как туго в оборонке – когда простого беспилотника не добиться фронтовому капитану от складского чиновника, и только на народ надежда, на офицера Сербова в том числе, на то, что из своей зарплаты он, офицер, вынет рублик и отправит на частный счет, на сбор, куда люди сбросят свои рублики, и по капелькам соберется ручей, из ручьев – река, и получит фронтовой командир свой беспилотник. Через месяц получит. А сколько он за этот месяц положит своих бойцов, отправит их на слепой штурм – это потом посчитают. Потом. А сейчас необходимо узнать, что есть «я». По сути, это выбор, есть народ или его нет… И что есть народ? Зачем он? Что за «я» у того чинуши, у той Системы, которая не дала и не дает ход беспилотнику для капитана, хотя он лежит на складе? Что за «я» у тех начальников, которые и по ночам не вырубают лампочки по Москве, как будто никогда не видели фильмов о той войне, когда на наши города с ночного неба падали бомбы? Все как на ладони ведь, и Кремль, и Лубянка, и что там еще у нас все? Пушкин опять же.
Сербов дошел до памятника на Тверской. Присел на холодную скамью. Голова поэта была хорошо видна в свечении, распростертом над городом. Сербов долго, протяженно глядел на затылок. Голубь. Подумалось о разном. Вот зачем, действительно, сейчас Пушкин? Есть ведь прекрасные песни… Имелся бы у него, Аркаши-джана, талант к поэзии, он бы сочинил песню о чем-нибудь. О чем? О чем-то военном, как в старых кино. «Темная ночь». Да, что-нибудь такое. Жена дома, а он защищает, он спасает, и он любит. Но Пушкин что-то очень правильное написал о любви. Что? Точно не помнится, зато в памяти тела, в памяти живота, так сказать, осталось томление причастности к чему-то… к чему-то сродни вкусу при целовании губами девичьих губ… А ведь он юношей то стихотворение, из которого – не помнится, прочел, а никого еще не поцеловал… Прочел, и вкус у нецелованного юноши Сербова на ткани души остался такой, что плакать хотелось от любви. К кому? Ко всему! Сербову нынешнему подумалось, а родились бы на свет стихи про темную ночь в сердце и животе того, кто их сложил, не знай он Пушкина? … Мелькнула мысль, не попроситься ли на фронт. «Нет, и не отпустят, и не для того он… Кто тогда выявит Укра?» Еще разное приходило ему на ум. Отчего, когда вот так, сидишь, не спеша домой, хоть и пообещав – и тебе действительно думается? Что же за стих был?
А домой не хотелось. Он выбирал, кому позвонить: Логинову или Громаде? Три пути. Налево пойти, направо пойти? Рудик по-своему прав, метафизика опасна, ее ртутный пар незаметно впитается в кожу и от него не избавиться. Третий путь – остаться тертым чиновником, который решал задачи безо всяких метафизик, и сухо, цинично, умно использовать Логинова, Громаду, мутного Балашова. Так использовать, чтобы они не помешали его карьере, наконец… Но вот какое дело – ему давненько не доводилось выбирать по-крупному. А настоящего офицера, настоящего мужика, жизнь то и дело должна ставить перед выборами. Он вспомнил справку о Логинове, которую едва ли не выучил наизусть. Один непрерывный выбор. Нет, никакой зависти он к Логинову не испытывает. Разве что к тому взгляду, которым седого высокомерного господина в присутствии других мужчин одарила маленькая, немолодая и чертовски привлекательная еврейка. Маша… Запомнилась ему Маша… Дурачок еще капитан Гаспарян, с его длинноногими… Длинношеее. Три «е». Когда-нибудь заменят на одно «ё». Ох уж эта русская речь… Но сильные люди, сильные мужчины – это ведь фигура речи. Сильный в одном, обязательно слаб в другом. Только слабак в силах враз отказаться от курения навсегда. Парадокс, один из бесчисленного ряда. Аркадий Сербов, не спешащий домой, замерший на скамеечке возле Пушкина – выбирает. Позвонить Логинову – это путь воина, собравшегося воевать с чертями. Позвонить Громаде – это вступить в бой с самим дьяволом…
Уже изрядно затемно, так никому не позвонив, Аркадий вернулся домой. Жена вышла к нему в коридор, включила свет посильнее, присмотрелась к его одежде, к бороде, усмехнулась. Ему хорошо знакома вот такая ее усмешка. Он ненавидел такую усмешку. А тут обнаружил, что ему все равно. Нет, не все равно, а, как выражается их сын, ему «ровно». И жена, высокая, статная женщина, считающая себя дальновиднее и прозорливей мужа, моргнула и отвернулась, вместо того, чтобы продолжить привычную игру взглядов. Из коридора она, не сказав ни слова, поспешно ушла в спальню, достала из сейфа записную книжку и занялась подсчетом, сколько у нее и у них денег отложено на счетах и в кубышке. Обычно она проделывала эту процедуру раз в полгода, так что нынешнее обращение к сейфу было внеочередным. Выйдя немного успокоенной, она окликнула Сербова: «Голодный? Ужин греть?» И услышала, что муж в кабинете с кем-то говорит по телефону. Обождала немного, потом подкралась к двери, вслушалась в разговор… и не поверила своим ушам. О чем? О Пушкине? Муж – о Пушкине? Какого дьявола, что он-то понимает в Пушкиных! Крайне подозрительно это. Крайне. Услышать бы голос на том конце связи… Но нет, она Сербова знает, у него черта с два услышишь, с кем.
Женщина вернулась на кухню и оттуда несколько раз крикнула, что ужин греется. Воспользовавшись отсутствием ответа, снова подошла к двери и распахнула ее:
– Аркаша, ужин. Ты плохо стал слышать?
Сербов извинился перед собеседником или собеседницей, прикрыл трубку рукой и отвел ее в сторону, к плечу, как делали раньше, в советские еще времена телефонов с гибкими кручеными проводами.
– Ты вот как считаешь, жена, что важнее мой ужин или теракт с осквернением Пушкина?
Жена, конечно, устыдилась бы своего поступка, и, конечно, она готова была бы признать, что Пушкин важнее ужина – если бы это был просто ужин, а не ужин, приготовленный ею. Полезный ужин с ингредиентами из проросшего зерна. Так что женщина захлопнула дверь с внешней ее стороны и надолго закрылась в ванной комнате… И не услышала, как муж снова оделся в «наружнее» и вышел за порог.