– Прокатимся по трущобам, – предложил один мужчина другому, встретив его у поезда «Интерсити» на вокзале.
– Прокатимся. Хотя я собирался попробовать здешней мочи у собора, – согласился другой.
– Успеем. По пути парой слов перекинемся. Здесь трущобы недалеко от соборов.
– Как повсюду в вашей старой Европе. Ты с пивом составишь компанию? А как же Аллах?
– Он здесь за мной не наблюдает. Пока.
– Что значит пока?
– Пока здесь окончательно не воцарился Агрипинастан[144].
– Ну, уж нет, этого мы вам не позволим. Здесь будет Агрипинская Укрорусь.
– Поглядим. Я пока не против. Я же Хамид.
– Тебе не надоело называться Хамидом? Ты же белая кость, а не черномазый!
– Ошбаешься, Яго. Как может надоесть игра, тем более, если все время выигрываешь!
– Но однажды приведется и проиграть. Разве не так?
– Конечно, не так, если ты управляешь теми, кто пишет правила для игры. К слову, как твой американский патрон, доволен тестом с этим их Пушкиным?
– Главное, что доволен я. Операция «Отелло» начинается.
– Где «Отелло», а где Пушкин…
– Не скажи. Теперь тысячи их парней будут убежденными врагами «собственного всего». А уж как их завербовала моя система, расписывать не надо.
– Не надо. Дорогая, кстати, штука. Премии в тысячи долларов за какие-то пакости о поэте – штука рискованная. Некоторые твои братья на фронте предпочли бы иметь пару новых фауст-патронов, а тебя бы повесить за растрату. Хотя я с этим не согласен, война выигрывается в умах. Тем более, если это деньги не моего правительства, а твоего американца.
Встречавший, по одежде и походке – европеец, а с лица, лет сорока, и на вид обладатель немалой доли Востока в крови и восточной же бороды, маленькой прямой железной ладонью похлопал приехавшего дважды по могучему трицепсу. Тот, кряжистый, смуглый славянин, последовал за ним. Редко кто не задерживал взгляда на его лице, отмеченном шрамом и одним черным глазом.
Кельнский вокзал – молекула, подобная молекулам других больших немецких вокзалов. Бутики, едальни, толпы снующих людей, кучкующиеся бомжи (почему-то вокзальные бомжи нахальны, злы и даже опасны), нервные полицейские с нервными собаками, наркодиллеры – теперь это африканцы в цветастых одеждах, с дредами и без дредов, – леваки из Антифы, в черном, или праваки из «ПроКельна», тоже в черном. Видеокамеры, которым наплевать на бомжей и на наркош. Террористы – вот за кем нужен глаз да глаз.
Двое прошли сквозь толпу, сгрудившуюся на перроне в ожидании запаздывающего поезда, приходящего на смежный путь. Пройдя, спустились в вестибюль, вышли к Бреслауской площади, к парковке.
– Эй, чувак, скинь пару евро на пса, – беззастенчиво ткнул пальцем прямо в грудь европейцу бомж. Огромный, патлатый, молодой, в толстой еще, зимней «Аляске». Пес выглядел пристойнее его. Старая немецкая овчарка, с пятнами зеленки на боках. Она глядела на европейца с сочувствием.
– Латыш? – ничуть не смутившись тычка, уточнил европеец по-русски. Серые глаза холодом встретили карий собачий взгляд, и пес моргнул, опустил лобастую голову.
– Шо? Я? – с угрозой переспросил патлатый.
– Нет, пес твой.
Яго вышел из-за спины европейца:
– Слава Украине!
– Шив бы ты, батько, лисом, – вяло отозвался патлатый и отошел. Пес задержался и был одарен поглаживанием твердой, будто из стали исполненной ладони. Он поежился и бочком поплелся за хозяном.
– Вот так, Хамид, всюду наши.
– Не рады ваши вашей славе. Почему?
– Не рады, что денег не дал ты, скаредный британский подданный. Им нужны деньги.
– Конечно. Всем нужны деньги. Он их зарабатывает так, мы с тобой – по-другому. Главное, чтобы платил твой Смоленс или какой-нибудь другой дядя Сэм… Как раз об этом поговорим в машине…
При выезде из подвокзального гаража навигатор дал сбой, Хамид запутался в сложной развязке и вместо пути вглубь города выехал на набережную.
– Что, трущобы отменяются? План не сработал? – не преминул отметить ошибку Яго.
– Даже не рассчитывай на такое. У настоящего игрока нет плана. У него есть стратегия. Это план планов. Мы едем в Роденкирхен, там посидим у Рейна. Знаешь, какое самое великое изобретение человечества?
– Колесо.
– А второе?
Яго расхохотался:
– Фейк.
Хамид не стал с ним спорить, а просто предложил свой вариант:
– Шарнир. План из ста планов – это девяносто девять шарниров. Девяносто девять – это уже стратегия. Понял мою мысль?
– Понял. А пиво в твоем Роденкирхене имеется?
– Да. Найдем. Там и кельнская моча, и баварское. Но давай о деле, а то дурацкий немецкий прибор показывает, что езды нам на десять минут.
– Лучше тогда там. Оставим телефоны в машине и поговорим на природе.
– Не волнуйся, у меня глушилка. На чем вы остановились со Смоленсом? Он все еще уверен, что можно ограничиться второй Бучей? Я так понял, ты что-то придумал по нашей теме, в нашем стиле?
– Хорошо. Я тебя посвящу в адский план. Это мой план, запомни.
– Запомнил. Но и ты запомни, что про задачу эпохи – сконструировать новый тип человека из мифа, который одновременно способен и мотивировать, и демотивировать, – это я тебе вложил в твой естественный интеллект.
– Это не твои слова, а Альфреда Розенберга…
– Нет, не мухлюй, мы любим чистые игры разума. Розенберг требовал создать тип человека на основании мотивирующего мифа, а это совсем другое. Они создали тип и проиграли. Моя идея совсем другая. Мы будем конструировать из этих типов новые типы быстрее, чем прежние будут успевать проигрывать. Это непрерывно трансформирующиеся локальные фашизмы. По типу цепной реакции. Мы же говорили об этом, вспомни мои уроки логики.
– Ладно, не звезди, пакистанец. Чьи были уроки, время покажет. Можно подумать, что саатизм придумал ты. Нет, это мой Рыжий Чеченец, это мой братишка и его адская машина пыхтят, проектируют. А ты хочешь ей управлять, ничего не вкладывая, за счет Смоленса.
– Да? Хорошо, пусть колесо придумали ваши укры. Но, надеюсь, ты не станешь оспаривать то, что я тебе указал на «Книгу из ста глав»[145]. Иначе поссоримся.
– Будь по-твоему. Да, это сильный ход, не спорю. Теперь всякие узбеки и прочие чукчи спешат напечатать свои «Сто глав». Адам был киргизом. Нет, Адам был таджиком. Сто разных крохотных Адамов. Они быстро усвоили урок. И наши парубки тоже. Здорово. Хут аб, Британия.
Собеседник изобразил довольную улыбку, говорящую: «Вот так, не выступай, а излагай свой план». Одноглазый согласился с ним, потому что не стал вслух проговаривать продолжение своей похвалы, в которой и содержалась квинтэссенция яда – он-то, Яго, уже почти написал сто первую главу, которая высокомерного Хамида тоже определит в фигуры, не в игроков. Почему бы не назвать эту книгу так: «Сто первый Адам?» Или, лучше так: «Отелло, Яго и сто первый Адам». Нет, вот так: «Яго, Отелло, и сто первый Адам!» На сайте «Глобаль Тор» он еще в мае «забил» слоган про сто первого Адама…
– Мой американский друг и его парни опасаются, что если русским будут помогать китайцы, то война сильно затянется, и раньше или позже, тихушники из третьего мира заколеблются, вспомнят прежние симпатии к русским, а у дяди Сэма не хватит на всю эту шоблу долларов. И тогда те парни, которые в Белом доме, а не те, с которыми варит суп Смоленс, потеряют интерес к тому, чтобы валить русских. Они примутся, как уже бывало, ныть, вспоминать о мире, избирать каких-то импотентов, перетряхивать ЦРУ…
– Верно все понимает твой друг.
– Поэтому он согласился ускорить процессы, причем не с Божьей, а с моей, сатанинской помощью.
– Тоже верная мысль.
– Слушай дальше. Это был только первый шарнир.
Тут уже Хамид улыбнулся одними губами. Глаза обратились к зеркалу заднего вида, в котором еще виден был двуглавый острошпилий собор. Сатана? Забавно. Что он знает о сути сатаны… Этих украинцев если что-то и подведет, то их самоуверенность. Они уперты, но хитры, изворотливы, беспринципны, они умеют беспринципность облекать в наряды идей, они смелы, они считают себя лучше всех других, а этих других, всех-всех, им обязанными, и это сделало бы их действительно неуязвимыми сатанами. И все-таки они самоуверенны без меры, хотя им не дано, их крови не дано одного – у-прав-лять. Чтобы управлять миром, нужно сотни лет с острова управлять и управлять им, чтобы стратегии шарнир за шарниром нанизывались на один хребет и омывались кровью. Как-нибудь он объяснит это Яго, он объяснит это действительно незаурядному Укру, возомнившему, будто заменит его, Хамида, и вообще брита. Он объяснит это Укру, которого допустил до девяносто восьмого шарнира, до оружия сумасшедшей, сатанинской силы, как американцы допускают сейчас парубков попроще до «Пэтриотов» и «Хаймерсов» на полигонах этого континента.
– Продолжай. Мне уже интересно.
– То ли еще будет. Самое главное, что там признали факт – Буча не стала нокаутом, это нокдаун, и не самый жесткий. Это не попадание в печень, это тычок в лоб. Второй удар должен оказаться последним. Смоленсу очень по душе идея «антирусского Нюрнберга» и моим приятелям в Берлине – тоже.
– Плевать на берлинцев. Давай про американца. К тому же ты мне говорил, что еще осенью он заинтересовался Нюрнбергом.
– Не надо плевать на немцев. Немцы еще сыграют свою партию. Когда мы им расставим фигуры так, как нужно нам. Это искусство шахматного этюда. Я в нем – гений. То, что было осенью, – уже вчерашний перегной.
– Пусть так. И все-таки?
– Двухходовка. Мы подрываем Керченский мост.
– Звучит уже неплохо. Дальше?
– А дальше русские впадают в отчаяние. На фронте у них беда, а мост – это символ, это их идея. Это была сверхзадача, а стала – сверхидеей. Россия – мост. Крым – новая Византия. И вот какие-то недорусские, какие-то малорусские ее низвергают в прах. Что делает рейх, лишившийся символа? Он в ярости наносит удар Судного дня.
– Бьют по Киеву ядерным оружием?
– Не по Киеву. Я думаю, не по Киеву, хотя в пределе можно и так. Лучше Харьков. Русяцкий город Харьков.
Тут уже британец расхохотался:
– А неплохо. Осталась только малость. Осталось обрушить мост и доставить в Харьков настоящее изделие. Грязная дура в этом плане не прокатит.
– Ага, схватил план? Грязная не прокатит, но подделка под русский мини-заряд сойдет. Если включить все информационные пушки, то еще как сойдет. Схватил гениальную мысль?
– Друг мой, мы преподавали там, где вы учились рождать такие планы. Ты лучше скажи, откуда взять изделие? Смоленс готов раздобыть? Он согласился?
– Кое-что есть в Харькове.
– Что именно?
– Под пыткой он признался, что их парни давно готовят что-то типа прототипа.
– Да, мы знаем. На основе микса из М–29 и советского ЗБВЗ. Туда с восемнадцатого года из Пакистана доставляли афганский материал. Мы, конечно, были в курсе. Мы отслеживали поездки пакистанских высоколобых ядерщиков в Киев и в Харьков. Так ты предложил для твоей затеи имитатор из их гильмендского урана? Неплохо.
– Гениально. Хотя предложил сам Смоленс. Просто я его подвел к этому.
– Изощренно. Этот уран потом не привязать ни к ним, ни к нам. Через пятьдесят лет какая-нибудь экспертиза выявит след, но это через пятьдесят лет…
Яго поднял указательный палец. Это был знак поощрения проницательности его собеседника. Хамид про себя улыбнулся. Гений тот, кто кукловодит гениями.
– То есть ты хочешь сказать мне, что Смоленс сумеет быстро собрать коллектив и изобразить имитатор на гильмендском материале и предоставит свой бюджет? Не реалистично. Как говорят русские, не верю. Он будет тупо настаивать на имитации второй Бучи где-нибудь в Херсоне. Так ведь город называется? Или устроить большую Бучу вокруг Запорожской АЭС.
– Да, так и было бы, и было бы проще, если бы русские не завезли туда инспекторов МАГАТЭ. Ты прав, Смоленс туговат, он предпочел бы проще и дешевле. Но я убедил его, что для запуска нашего главного оружия нужна ядерная инспирация.
– Ты про кубик Рубика?
– Да. Он поверил в кубик.
– Убедил его кубиком? Верится с трудом.
– Да. Не только кубиком. Русским мостом его приманил. Конкретный план ему выложил. Для Смоленса это как в космос первым слетать. Ясный личный результат и карьерная перспектива до самой пенсии при любом президенте. А к этому я брошюру приложил. Наша чудо-машина его профиль посчитала, все фишки, плюсы подобрала и вот такую, – он поднял большой палец, – бумажную грамоту составила, что – не отказать. Он всюду – молодец и чемпион мира, а завистники – в полной заднице. То, что сработало на Пушкине, сработает и на Смоленсе. Он еще будет обсчитывать, обдумывать, но я на ваших в Лэнгли рассчитываю, поможете ему принять верное решение. Материальная база есть. Кое-что есть в Харькове, чего-то нет, я тут не в науке, и это что-то мои американские друзья будут доставать у твоих лондонских друзей. Он при мне кого-то вызвал, ему подтвердили – технически осуществимо. Но не это тут главное, Хамид.
– А что главное?
– Теперь ты догадайся? Ты же обладатель девяноста девяти шарниров…
Британец поддал газу, и собор в зеркале исчез, сгинул, утонул, как сгинет идея русского моста. Он помнит, как удивили его русские, действительно, вопреки всем выкладкам коллег-аналитиков, воздвигнувшие красивое инженерное строение в срок вопреки санкциям и попыткам организовать саботаж. Это было больно. Значит, вдвойне больнее будет им его потерять, а вчетверо больнее – оказаться после этого не пострадавшими, а разрушителями. План хорош уже тем, что если даже не удастся его вторая часть, то и первая стоит мессы.
– Главное, мой друг – это засинхронить все три хода. Три действия.
Яго провел ладонью по губам. Засинхронить… Верно. Молодец Хамид. Главное – это так рассчитать подрыв моста, чтобы сразу вслед за этим взорвать имитатор. А сразу за взрывом выстрелить разом из всех информационных орудий. Да, Хамид – молодец. Хотя главное, на самом деле, даже не это, и даже не суд над Россией, и даже не кислые физиономии китайцев, индусов и бразильцев, когда они отвернутся от русских «ватников». И даже не печальная участь Кальтенберга, когда он отслужит свое предназначение одной из пушек, и лучшее, что его может ожидать – это роль сипая, потому что взрыв – это не просто взрыв, и даже не просто ядерный взрыв. Это будет триггер для массового производства людей нового народа. А производителем будет не Хамид, в уме которого всего лишь девяносто девятый проект по серийному производству иллюзий Сверхчеловека, по их печатанию на 3D-принтере, как печатают фунты на станке. Только на этот раз серийные Сверхчеловеки – для цепной реакции локальных фашизмов. Хорошая аналогия, подходящая. Управляемая ядерная реакция. Но всего лишь – проект девяносто девять. И уж, конечно, не Смоленс. Этот просто недалекий торговец смертью. Он даже истинной цены товара не знает. Хотя пусть они до поры считают, что производители – они. Пусть каждый себя сочтет Зевсом. Нет, каштанчики мои, производителем будет «Глобаль Тор». Сверхчеловек глобальный – это не ядерная реакция, это термоядерная реакция. Новый народ термоядерной сборки, результат полной пересборки и высокой энергии разрывов всех связей жизни, высочайшей энергии Смерти, будет настолько убежден в своем величии, что уже не станет заглядывать снизу вверх в серые глаза таких, как ты, британец. Именно ему отданы будут земли Руси и ближней Азии. Под ним падет Европа. Вы, британцы, естественная помесь бульдога с лисицей. У вас в венах течет ледяная кровь прагматиков. В ней ваша сила. В ней и в хватке, точно в нужный миг и точно за горло. Вы считаете себя вечными хозяевами сильных. Но холодная кровь не чувствует жара метафизики. Жара Ада. Мы заменим русских, которые заявили свое право на метафизику рая. Слабость русского в том, что оно – принимает все, как губка, оно так пластично, что становится и китайцем, и немцем, и каким-нибудь эскимосом. Но мы, мой дружочек, – новые армии, мы избавлены от такой слабости, однако мы не отторгли полезный орган русских – благодаря ему в нас есть все, а даже ты, англичанин, тоже есть. Мы знаем, как ты хитришь. Не возгордись слишком рано, Хамид, у Яго имеется и сотый шарнир… Мы непобедимы, имея в себе и русское, и антирусское. Это «антирасовая теория диполя», и ее создатель – я, Яго. А твой саатизм, мой каштанчик, – это частный случай, это первый эксперимент новой формы нашего истинного сатанизма. Бог закрепощает, вера обманывает, давая иллюзию вечной жизни. Вечный человек не может быть свободным. Свобода – это удел героя. Только герой вечен, и он выше бога. Свобода – выше Бога.
Яго усмехался половиной смуглого лица. Летний загар, легко пристающий к дубленой коже, отчасти скрывал шрам. Одноглазому пришла в голову еще одна забава. Ни разу британец не поинтересовался, а что, если русские и впрямь применят свои «Ярсы» после того, как будет разрушен русский мост и до того, как глобальваффе полностью подавит их волю оставаться русскими? Смоленс – тот хотя бы для порядка спросил, нет ли такого риска… Британец уверен, что русские не пульнут атомной ракетой, не смогут преодолеть собственный барьер, своих Достоевских, Толстых. Пушкина преодолеть. Британец уверен, потому что изучил русских. Умница… Но если все-таки британец из-за своей имперской высокомерности ошибется, если то, что он, Яго, назвал «диффузией войны», уже в достаточной степени повязало «русский дух» с новым украинством, и «Ярс» полетит на врагов, то куда? На Германию, сюда, на Кельн или Берлин? Нет, Хамид, Германия нужна русскому духу и русской нефтяной крови. Она полетит к тебе. Ты – вечный и ненужный враг русскому духу. А мы со Смоленсом на это поглядим. Забава, мой сероглазенький, забава. Игры разума.
Британец тем временем уже парковал автомобиль возле кемпинга, разбитого на большой поляне вдоль Рейна, переносящего вдаль тяжелую бурую воду. Воздух здесь полнился запахом жареного мяса, щекочущим нос и желудок. Яго приоткрыл дверь, чтобы выйти, но стальная ладонь его задержала.
– Минуту, мой друг. А по срокам что? Когда Смоленс даст ответ да или нет?
– Исходи из того, что да. Начинаем готовиться. Осенью так на так будет дело.
– Осенью? Быстро. Это он тебе сказал?
– Считай, что да.
– И вы уже решили, кто будет исполнять первый акт?
– У тебя есть кандидатуры?
– Есть такие. Я хочу, чтобы одну из групп – вы же не одну группу отправите, – одну из групп пускай соберет и возглавит тот молодой таджик, Кундузи. Или как его в миру? Абдусалам, кажется?
Яго пристально посмотрел единственным зрячим глазом в лицо Хасану, отшлифовал в памяти его профиль, потому как тот глядел перед собой, а не на него. У Яго на молодого таджика были свои виды. Это была часть его гроссваффе. Черный Саат в качестве прототипа – это след прошлого на глине будущего. А из молодого современного таджика, из бывшего отличного студента можно слепить свежего героя для нового народа. Того, кто заставит позабыть о поколении Усам и Назари. Это будет герой саатизма. Почему нет? Прототип нового образца… Поэтому Яго и сам задумал возложить исполнение первого плана «Отелло» на Кундузи. Но то, что знает британец, может узнать и свинья[146]. Если ему это будет выгодно.
– Почему именно он? Есть более опытные взрывники… – притворился одноглазый.
Не распознав хитрости, Хамид предложил ему догадаться об ответе. Теперь снова его очередь отгадывать… Яго на пару секунд задумался и предложил ответ. Если что не так, теперь или в далеком будущем, то «деловой таджик» – это человек афганца, Черного Саата, известного террориста из людей Зии Хана Назари. А Саата из тюрьмы выпустили паки, которым это позволили сделать американцы. То есть Смоленс.
– Крючок на моих американских друзей?
Британец щелкнул пальцами, присвистнул и пообещал, что за догадливость проставится пивом. Украинец никак не ответил на поощрение, высказанное таким способом.
– Телефоны оставляем, или секретов от наших друзей у нас больше нет?
– Ах, излишние хлопоты. Бери. Вдруг попьем пива и на девочек потянет?
– Для этого дела я бы точно не ездил в Кельн. Я бы из Берлина мотанулся в Польшу. Хотя и это глупо. Вся бабская Польша уже у нас, в Берлине. А вот кому там места нет, те уже сюда тянутся, на свободные места. Третий сорт. Нет, меня влечет имитатор, мне не до девочек третьего сорта.
И партнеры зашагали от стоянки к поляне…
Британец сдержал данное слово и напоил украинца пивом, причем не жидким местным кельшем, а баварским, нефильтрованным. Яго выпил много, а ему – как с гуся вода. «Глаза нефильтрованным не замутнить», – примерно так он пошутил, когда покончил с третьим полулитровым бокалом. Зрачок здорового ока по-прежнему буравил черную дырочку в бесконечность.
– Знаешь, почему англичане в Германии в пивных чаще других лезут в драку? Потому что пива выпивают столько же литров, как дома, но у вас оно послабее. Вот и ведет мозги на приключения. Так немцы объясняют.
– Бред. Наши просто посмелее и побоевитей.
– Чем немцы?
– А где здесь немцы? Разве они остались?
– Да, есть еще. Мало, но есть парочка по подвалам и по своим пивным. Есть еще студенческие традиционные братства, где об Адольфе не забыли.
– Брось. Мы создали новый тип. Это «зелененький реваншист».
– Это что такое?
– Это который ничуть не сожалеет о том поражении Германии, но не может смириться с тем, что победу празднуют русские.
– Какие же они тогда немцы?
– Вот видишь, не рано ли тебе еще баловаться «глобальваффе» Самые что ни на есть немцы. Только они назвали себя европейцами, а с теми, кто капитулировал, они себя не считают связанными. То была другая Германия. И мы их такими сделали, мой любитель мутного пива…
– Допустим. Раз уж речь о немцах, что удалось узнать?
– А что выяснили твои американцы?
– Ты что, в евреи записался? Вопрос на вопрос?
– Когда надо, могу и евреем стать. Чем еврей хуже пенджабца?
– Тем, что пенджабец в Пенджабе, а еврей – везде.
– Точно. Вон у вас на Киеве – точно пенджабец… Воин не пренебрежет никаким щитом, а путник – ничьей одеждой.
– Аминь. Аллах акбар. Слава Украине. Готт мит унс. Так что с немцами? Американец тут мне не помощник.
– Нам.
– Но вы же молчите… Ну, так что у тебя?
– Ладно. Я тебе немножко дуну ветра в парус. В здешней службе есть очень колоритный дядя, он мой коллега, восточник, «афганец». Я его видел пару раз в Кабуле. Увидишь – не забудешь и не спутаешь. Ты в сравнении с ним – малыш, а твоя борода – детская мочалка.
– Уже хочу повидаться. Фамилия?
– Не волнуйся, запишу, запомнишь.
– Я не волнуюсь. Пусть он волнуется.
– Не торопись. Мне кое-чего стоило выяснить, что это он встречался с тем русским литератором, который сбежал от Кальтенберга. Любопытный, кстати, русский. Зря его Димон с Разиным решили убрать. Месть в нашем деле – плохой советчик, а с ним продолжать надо было работать. Немцы это срубили, респект им. Твой немец дважды встречался с ним в Бонне. О чем речь – не смог узнать. Здесь можешь мне поверить.
– Поверю.
– Правильно. Все равно проверить этого ты не сможешь. А если сможешь – тогда и тебе респект. Но я тебя сейчас озадачу. Бородач не занимается русскими, причем вообще. Его направление – афганцы, талибы, боевики, исламисты. В Кабуле у него сильная агентура, есть люди на севере.
– Ты хочешь сказать, что я сейчас верно подумал?
– Думаю, что верно. Писатель в Германии когда-то встречал нашего с тобой игрока.
– Саат?
– Точно. И немец об этом тоже знает. Немцы ведут свою игру. Бородатый занимается формированием агентуры среди велаятовцев на севере, под бочком у китайцев. Это американцы немцев нагрузили.
– В футбол они почти всегда вас обыгрывали, – сознательно задел британца одноглазый. Тот изобразил досаду, поморщился:
– Да, в пенальти мы не мастаки. Ты только про это подумал?
– Я подумал, какая связь у него с писателем? Кто писателя к нему подвел?
– Оперативное мышление у тебя на высоте.
– Это похвала или месть за пенальти?
– Это констатация. Ты подумал о том, в чем я уверен. Угроза твоему гениальному замыслу есть. Теоретически и даже практически. И мы друг друга поняли, действуй.
Нет людей, не знавших зависти. Человек без зависти – это земля без дождя. Пусть в пустыне, да хоть раз, а капнет желчью. Но Яго считает, что не знает зависти. Некому завидовать, потому что нет ему равных. Отзавидовался в юности, вытекла вся желчь в пустыне. Но, видя перед собой британца, его ровную нить улыбки, его безупречную улыбку, его непоколебимо уверенную улыбку, улыбку имперца, всегда знающего, как добиться своего, он позавидовал этому человеку и им всем, чертовым островитянам. Вот сейчас он, красивый и моложавый, поощряет своего партнера сделать так, чтобы одним немцем, одним отличным настоящим немцем стало меньше. Союзником, коллегой. И ни жилка не дрогнет от сомнения в том, что Яго с ним согласится, что Яго готов будет взять на себе решение «вопросика». И не потому, что это – приказ, а как раз потому, что все обставлено таким образом, будто глупо не согласиться, если хочется становиться властелином…
Яго «включил хохла». Он впервые перешел на русский, зная, что Хамид понимает вражью мову.
– Не спеши, мой ласковый, не спеши. Возьми-ка мне еще пива. Дело так дело, но ты мне прежде разузнай, каштанчик ты мой, кто, что, а то выйдет, как у нас говорят, с голым задом – да на шашку. Если бородач – это худшее из того, что я думаю, то он ведь не один. Доктора говорят, не навреди. Это не тот ли случай? А то погонимся за аппендицитом, а пропустим порок сердца. Нет, саркому легких. И какой мне с того резон?
Мужчина, носящий восточное имя, подобрался:
– Reason?[147] Отличный резон у тебя. Мы вас с твоим Чеченцем в такой гешефт взяли партнерами, что без резона никогда не останетесь. Супермашина плюс правильно подобранный подопытный материал, плюс наглость, плюс верно выбранные точки приложения силы – и это не миллионы, это миллиарды правильно заработанных денег. А если ты мне рассажешь, что все это – ради торжества Перуна, то я поверю. И проверю, конечно, все ли у тебя в порядке с черепушкой.
– Ой, ой, напугал, каштанчик. Не буди бесов к ночи.
Британец, оценив литраж пива, поглощенного гостем, его упоминание о крепости «баварского», решил сменить стойку, как советовал один из его профессоров, в прошлом олимпийский призер по боксу.
– Кстати, знаешь, что тебя роднит с Кельном? У тебя козел на татуировке, и у них козел – талисман. У них козел – символ их бездарного футбольного клуба. Какой символ, такой клуб. Хотя у тебя – другой козлик[148].
– То-то. У меня – другой. Ничего общего.
Хамид согласился. Он пригубил пиво и добавил, то ли о нем, то ли о козле на портаке[149] у украинца: «Нам нравится».
Яго посмотрел вдаль. Сквозь чистое стекло ресторана – а поверхность была прозрачная, вымытая, таиландки – девочки прилежные, трудолюбивые, – хорошо виден другой берег Рейна. Там пусто и скучно. Просто полоска бурого песка, невысокий склон, поросший травкой. Небо низкое, вроде бы синее, а как будто синее напоказ, а с изнанки – серое. Да и травка тоже, вроде бы сочная, ядовито-зеленая, но и с ней что-то не то, как ковер расстелили. Вот бы на него плеснуть крови… Яго знает немца, который вырос под Берлином, в селе. Его в детстве отец, гэдээрошный фермер, поил телячьей кровью, когда забивал животное. Сейчас он инструктор в полиции, практикует смертоносные техники, так сказать.
– Ты пил когда-нибудь кровь? – поинтересовался Яго у Хамида, отведя взгляд от окна. Ответа на этот свой вопрос он не ожидал, а ожидал пива и согласия на предложение разузнать побольше о человеке, который может стать помехой. Но британец щелкнул пальцами, призвал тайку и потребовал пива, а затем приступил к рассказу, за время которого он ни разу не отвел серых хирургических лазеров от зрачка своего собеседника. Это был рассказ о том, как британскому спецназовцу Старому Смиту[150] довелось попить тепленькой вражеской крови…
Закончив повествование, он положил ногу на ногу, откинулся в кресле, исполненном из бамбука, зажмурился и улыбнулся. Луч солнца упал на его лицо.
– А ты говорил, что хорошая месть – холодное блюдо. – Яго отставил пиво.
– Нет, это не я говорил.
– Хорошо, ты сказал, что в нашем деле месть – так себе советчик.
– Месть мести рознь. Предлагаю через сто пятьдесят лет снова вернуться к этому разговору, и я тебя спрошу, как ты отомстил твоему русскому?
– Какому моему? Путину?
– Вот тогда и скажешь какому. Я плачу за счет, а ты – за парковку. Это честная игра.
– Ты завезешь меня на вокзал? Так еще выпью пива, и на поезд. Не волнуйся, там – за свои гроши.
– Поезжай на такси. Мне нужно в Бонн. Я же участник конференции по урегулированию в Афганистане.
– Как, снова? Помнится, в Бонне все начиналось? Когда это было? Две тысячи первый? Или второй?
– Да, начиналось. Но точно не закончится. Это я тебе обещаю. Нам еще предстоит весь континент «зелененькими исламистами» заселить.
– Но-но, континент наш, мой сладенький.
– Ладно, ладно. Тогда удачи и на связи. Только как ты его без зелененькой прокладки арендуешь? Без леваков никак. И без бородачей – никак. А, значит, без нас – никак. Кто их друг с другом скрестит? Так что действуй, дружочек мой, и держи меня в курсе. А я на своей половине поля порешаю. План хороший, поможем твоему американцу принять верное решение.
– Если ты пообещал, то, конечно, так и будет. Сочувствую бедным афганцам и афганкам. А нам – удачи, согласен. Кстати, ты ничего не забыл?
– Умница. Держи.
И британец передал Яго листик, размером с визитку. На нем карандашом были написаны имя-фамилия Клагевитца, его электронная почта, его адрес в Гамбурге и дата.
– Он снова летит в Кабул через Дубай. И не благодари… Кстати, пришли мне брошюру, которую вы дали твоему американцу.
– Что, интересно стало, как наша машина дяду Сэма ломает? Как-нибудь, после дела, ознакомлю.
– Смотрите, не заиграйтесь.
– Ничего, без игры играть не научишься…
На том они расстались, но Яго еще посидел, поглядел в окно. Странное дело, и милое дело. Милое дельце – пиво обрело сладость и теплоту. Захотелось оказаться в роли Хамида где-нибудь в Дебальцеве…[151] Нет, лучше в роли Старого Смита. Яго погрузился в мечтания. О Клагевитце, о том, как с ним поступить, размышлять не хотелось. Позже. Позже.