Раф не заставил Володю долго ждать, и по прошествии двух дней они встретились вновь. Шариф приготовил Володе два сюрприза, один ярче другого. В новом ресторанчике She, что на Белой площади, Логинов появился первым. Модная девочка с выстриженным затылком отвела к столику, заказанному на троих. Узкий проход, экономия места, японский стиль. Молодой человек, «под японца», положил перед ним меню. «Закажете или будете дожидаться?» – «Матсу котоха хайбоки су ру кото десу». – «Что, простите? Чай с мятой?» – «Нет. Ждать – это потерпеть поражение. Это по-японски». – «А, ну я так и понял». И ушел обиженным в лучших чувствах. А Логинов пожалел, что не заказал ни чаю, ни пива, ни каких-нибудь суши, потому что, во-первых, Раф опаздывал и опаздывал, хотя это не в его привычках, а, во-вторых, Раф предупредил, что банкет – за его счет. «Довыпендривался», – уже корил себя Логинов, голодный как волк, и тут появился Шариф. Он был не один. Он вел за руку девушку. В ней Логинов признал одну из недавних спутниц китайца Юма. Не ту, которая напомнила Машу в молодости. «И на том спасибо», – про себя пробурчал Володя, чтобы как-то скрыть свое изумление. «Ксения, хотя вы виделись», – представил девушку Раф. Хитрые и недобрые глаза его искрились. Как уселись за столик, подплыл официант «под японца». Обошел Логинова – и к Рафу. Поесть-попить? Сделали заказ. Девочке – коктейль, мальчикам – виски со льдом. И суши с сашими, а как же… А еще терияки. Или якитори. По-нашему – курочкина грудка. Раф был прекрасен, в добром духе. «Аригате. Спасибо. Табемондо ха йорокоби десу». – «Что, простите?» – «Еда – это радость, молодой человек. Несите». Официант совсем пал духом и поплелся к другому столику… Тогда пришел черед для другого сюрприза. Раф выяснил, кто напал на Балашова. Да, Логинов, конечно, рассчитывал на связи Шарифа в полиции, но все равно удивился. «Синяк, сиделый. Из антисемитских побуждений. Эксперт утверждает, что если бы не твое вмешательство, то убил бы. Ткнул точно в почку, а повторным бы, вероятно, во вторую. Выявлено его участие в интернет-группе таких же углов-юдофобов. За великую Россию без евреев. Так сказать, клуб по интересам. Сейчас такого много будет, ввиду исторически сложенной склейки между патриотами и антисемитами. А сложили британцы. Думаю, они сейчас люто начнут раскручивать наших патриотов на недовольство ввиду „успехов“ в Харькове и в Херсоне». Логинов для порядка кивнул на девушку, мол, с чего это опытный дядя при чужих о таком? Тот отразил укол. «Пусть вникает в реалии настоящего мира. Они интереснее, чем всякие виртуалы Юмы. Правда, Ксения?» Девушка кивнула. Нынче она выглядела куда красивее, чем при первом знакомстве. «Только так и спасемся, Владимир, только так. Красота спасет нас. А серьезное отношение – их». И только отстреляв в Логинова этот пассаж, Раф сообщил главное: «ментовские» оказались дотошными, попытались взломать код юдофобской группы в телеге. И не смогли. Тогда кто-то в управлении «К» вспомнил, что на днях о похожий кодешник они уже обломали когти, а потом дело забрали себе фейсатые. Вот такая история. «Кто конкретно забрал? Ты, Логинов, нахал. Я бы использовал другое слово, но ради прекрасной дамы и чистоты литературного языка, за который давеча ты ратовал и благодаря которому прекрасная дама Ксения за нашим столом – промолчу».
Владимиру еда стала совсем не интересна, и он собрался раскланяться и заняться полученной информацией. Однако Раф упредил его намерение и заказал еще виски. «Час, проведенный со старым товарищем и в близости с юным созданием женского пола, кормит год. Я тебе напоминаю это, потому что в Европе ты мог об этом позабыть».
Логинов отметил, что Раф все больше и больше приобретает черты Андрея Андреича Миронова. И остался. Вытерпел рассуждения о поколениях. Раф кокетничал, хотя вел разговор серьезный. То и дело он приглаживал ладонью волосы на лысеющей макушке. Логинов впервые обнаружил у него такой жест. «Все нужно начать с нуля, как будто не было страны и не было народа. Вот так, как будто есть язычники, их много, есть другие, верующие, неверующие, из разных племен, есть золотой телец, есть поклонники идола моды на свободу. Есть каста небожителей, но нет события, которое всех бы свело над общим знаменателем. А пока его нет, действует закон разъединения. Все подвержено деградации, пребывая в иллюзии эволюции. Нужно кровосмешение, мы должны перемешать кровь нового поколения деградантов. Нельзяч допустить разделения на касты. Для нас трансгендеры – смерть». Логинову казалось, что рассказчик захмелел и говорит глупости. Но девушка, как ни странно, слушала, приоткрыв губки. Скучно ей, что ли, со своими, молоденькими? Чем он ее взял? Загадка. Когда в рассуждении Рафа возникла курительная пауза, девушка обратилась к Володе. «А правда, что вы долго жили в Европе? Круть. И зачем вернулись?» Тут и его понесло, виски дал о себе знать. Он сообщил, что по Европе не скучает, что конец ей, а сын у него – из Афганистана. «Из Афганистана? Правда? Вы там тоже были? Интересно? Там пустыня?» Логинов подтвердил, да, пустыня Гоби. Верблюды и китаец Юм. Девушка огорчилась: «Вы меня не воспринимаете серьезно. А мне с вашим другом интересно. Вы тоже интересный, только…»… Она не стала договаривать, или не подобрала слова. «Какой?» – «Ну, типа, другой». – «Душный? Так вы сейчас говорите?» – «Нет как раз. В пустыне были, в Европе были. Не душный. Как сказать? Ну, типа, как ледокол. Идете куда-то своим курсом, а мы, типа, такие, как я, – льдины». – «Вы – льдины? Это образ. В вас есть талант. Но вы знаете, как выглядит ледокол?» – «Зря вы так. Мы много знаем. Нас в Петербург в музей Арктики и Антарктики водили. А мой дедушка геологом работал. Я, может быть, тоже хочу в Афганистан». – «Он там был, а мы там – до сих пор», – это вернулся Раф. Курение его освежило. – «Где был?» – «В Афганистане». Девушка удивилась: «Вы там – где? Почему вы там?» – «А я все еще на Вилле, с Андреичем. В декабре семьдесят девятого. Я под Термезом, в январе восемьдесят девятого». Девушка снова удивилась: «Почему так? Что за фишка там?» Видно было, что Шариф сумел-таки заронить в нее зерно любопытства к собственному прошлому. Как он это сформулировал? Кровосмешение? Он такое кровосмешение имел в виду? «Потому, Ксюшенька, что там я был настоящим советским человеком, и теперь я там все еще есмь настоящий человек, с верой, надеждой, с царем в голове и с автоматом на плече. Кстати, Владимир, я топором и лопатой тоже не брезговал».
Логинов нашел возможность улизнуть от Рафа, когда тот увлекся объяснениями, что такое был и что именно теперь есмь Советский Союз. Ксения поцеловала Володю на прощание в щеку, и щека запомнила прикосновение теплых губ. Девушка с выбритым затылком, перехватив гостя у двери и забрав номерок для гардеробщика, поинтересовалась мнением, вкусно ли, понравилось ли господину? Эта, с выбритым виском, была холодна, ладонь как льдинка. Да, вкусно. «Вкусно, почти как на Чиккен-стрит в Кабуле». Девушка отшатнулась от него. А на улице в лицо ударил колючий ветер. В мае так бывает, стаявший снег оставляет острую пыль, которая не по силам дворникам. Она под силу только ветру. Очки не выручили, пылинка угодила в глаз. Больно. Он замер под стеной старообрядческой церкви. Развернулся спиной к ветру, лицом к белой извести, снял темные очки, стал тереть глаз. Боль остановила его, спешащего по важнейшему делу, знавшего вроде бы, как быть. Сербов, Балашов. Собрать все сведения в один котел, а после этого провести консилиум. Раф подсобил как следует, и теперь нужно лепить версии по-горячему. Но осколок зимы попал в глаз, и человек замер. Вдруг ему, седому дяде, господину своей судьбы, до нытья в животе, до дурноты захотелось молока. Молока из стеклянной тары, из той советской бутылки с серебристой крышкой из фольги, с кружком сливок, который можно было снять ножом или указательным пальцем и слизнуть языком. Жажда выпить молока. Какая связь с ветром? Какая связь с Афганистаном? Какая связь с его делом? Ясно какая. Так же ясно, как ясны слова Рафа о том, почему он до сих пор «там», на Вилле. Логинову подумалось невеселое. У него нет друзей, и друзей уже не приобрести. Друзья приобретаются или в молодости, в юности, в классе, или во взводе, во дворе. Когда было испытание, где спиной к спине. Мог бы остаться в друзьях Балашов. Но – нет. Годы развели? Слабое объяснение. Вспомнился полковник Курой. Между Логиновым и афганцем – тоже годы. А он – далекий друг. Так его продолжает воспринимать сам Володя Логинов-Лонгин…
И Логинов махнул рукой на прежний свой план. Он отъехал от центра, на «Войковскую», нашел там «Перекресток» в огромном торговом центре, купил рогалик и молока в стеклотаре, вышел на воздух, присел на скамейку, выпил залпом всю бутылку. Не смог оторваться. Откусил от рогалика, надломив хрустящую корочку. Остаток положил в хрустящий бумажный пакет. Зажмурился и так сидел долго. Ветер стих. Светило солнышко. А ему примерещилась звездная ночь. Но не просто ночь. Это был планетарий. Он был там давно, еще школьником. Советским школьником. Тогда еще едва миновала четверть века, как окончилась страшная разрушительная война. А он мог рассмотреть в телескоп Венеру. Утреннюю звезду Чолпон.
Логинова за плечо потеребил полицейский:
– Мужчина, распивать в общественном месте не положено. Вернее, штраф положен.
– Это молоко. Из «Перекрестка». А это – рогалик. Хочешь?
Взгляд молодого сотрудника выразил сомнение. Тогда Логинов протянул под нос бутылку:
– Молоком же пахнет. Не забыл запах?
– Извините. Вы иностранец, что ли?
– Типа того. Афганец я.
– А, понятное дело. Тогда извините. Ваши обычно в парке Дружбы собираются. На Речном. Отдыхайте, товарищ.
И, уже отойдя, вернулся.
– А верно говорят, что мы сейчас как тогда?
– Поясни. Что ты понимаешь под «тогда?»
– Ну, типа, тогда зашли бодрым маршем, а ушли, поджав хвост, потому что кое-кто предал.
Логинов встал, оправился. Хотел напомнить парню, что тогда главными союзниками моджахедов были Китай и Иран. Но не стал произность это вслух, сочтя, что тот не поймет связи с «теперь». Всплыл в памяти Раф перед Ксенией, тоненькой березкой.
– А сам как считаешь?
– А я что, мое дело такое…
– То-то и оно. А я, как тогда, так и теперь собрался на Венеру. Так что я уж точно с поджатым хвостом не уйду.
Сержант отошел. Видно, счел Логинова не вполне в себе человеком. Таких и прежде было немало, а нынче, после начала войны, стало больше, только поглядывай по сторонам. И прилично одетые – все чаще.
А Логинов вернулся в себя. Теперь – к Маше. У Маши отлеживается Балашов. По пути Владимир позвонил Сербову. И Громаде. Обоим. Мысль пригласить на консилиум профессора пришла ему в голову в связи с планетарием. С самим словом – «планетарий». Много далеких планет вместе. И Сербову, и Громаде логиновского «есть важные новости» хватило, чтобы в рабочий день оба без возражений согласились приехать на его призыв, в чужую частную квартиру…
– Что мы имеем на столе? – так, немецким оборотом речи, начал консилиум Логинов.
Балашов сидел за столом бочком, рана еще давала о себе знать. Сербов присматривался то к нему, то к Маше. Она старалась, чем могла, накрыть стол. Бутерброды, сладкое. Логинов, конечно, об этом не позаботился. Зато Громада пришел с тортом. Профессор не стал садиться, он встал спиной к окну, уперев бедро в подоконник. Через плечо Логинова он изучал двойной тетрадный лист, на котором под рукой Владимира появлялись квадратики, а в них – записи. Сербов не удержался и пошутил, мол, если окажется на столе картофель, то кто будет Чапаем, а кто из них – комиссаром? Никто не улыбнулся. На самом деле, увидеть профессора здесь он никак не ожидал, а тем более в одной компании с Балашовым, связи которого вызывают большие вопросы…
Логинов начал консилиум с того, что ему передал Раф. Представив Сербова как «разумного человека из Системы», он предложил Аркадию выяснить, кто из его коллег забрал у полиции дело Кеглера и попросил забрать себе дело «исторического человека» Балашова, пока другие не подсуетились. Что значит «исторический человек», Логинов не уточнил.
– Изложи ты, и пусть сам потерпевший пропишется, а потом я накидаю.
Логинов согласился с этим. Он заново пересказал то, что стало ему известно на тот момент. «Моя исходная точка – это интервью Кеглера, чьим источником был Игорь Балашов, который, слава богу и антимарксистским мистическим силам, присутствует здесь, а не лежит где-нибудь в другой части Востряковского кладбища, через дорогу от Кеглера, на „русской половине“. Так?» Игорь утвердительно кивнул ему. Тогда Володя перечислил основные пункты из интервью, которое ему самому поначалу показалось бессвязным набором суждений.
– Банкуй, – подтолкнул его Сербов. Вот тогда на листе бумаги возникли несколько прямоугольников, которые рассказчик расположил под двумя кругами с буквами ПК и ИБ. Балашов время от времени делал свои замечания сам или отвечал на вопросы от Логинова, а вскоре – и от Сербова. Даже Маша включилась в консилиум. Только Громада молча внимал им. О том, что он уже встречался с «разумным человеком из Системы», профессор не проронил ни слова. Наконец, Владимир соединил круги стрелкой. «Эта связь очевидна. Убийство и покушение – это связь. Сходство кодов – это уже след. Игорь, что там ты узнал в Лондоне и в Берлине, страдалец? Ты же там даже на шабаш айтишников проник. Как мой агент». Последние слова Володя адресовал Аркадию. Тот усмехнулся, мол, он сигнал услышал, но пока не поверил. Тоже мне, Судоплатов… «Как мой агент»… Тем не менее по отношению к тому, что исходит от Балашова, он удвоил внимание, и достал из кармашка блокнотик и карандаш. Он записал откровенный рассказ о его злоключениях. Игорь, воодушевленный тем, что жив, что идет на поправку, что за ним ухаживают Маша с дочерью, что Логинов озаглавил его «историческим человеком», был в изложении внимателен к деталям и красноречив. Дух его жизненности будто вынес гибель Кеглера за скобки. Но Сербова мало интересовали эпитеты и не впечатляли словечки, далеко выходящие за рамки нормативной лексики. В его блокноте появились имена Кайи, Разина и Алоисова, уже хорошо знакомая ему фамилия Крамарь, и даже красавчика по прозвищу Том, который не поленился примчаться за писателем и увезти из Кельна в Берлин. Имя профессора Рубика заносить в лист не стал, посчитав его случайным. Какой тут Рубик, когда есть Кальтенберг! Сербов подчеркнул жирно, со слов Балашова, что Кальтенберг не только формирует разные группы «подрывателей режима» в самой России с помощью какой-то особенной системы «партизанского ВПН», но возомнил себя Наполеоном и в ослеплении этой страстью уготовил Игорю роль летописца императора. Другой раз карандаш провел черту под записью о том, что в страсти по Кальтенбергу есть замысел и есть план. Сербов приготовился услышать самое существенное, но тут, как назло, рассказчик сбился. Он вспомнил про Бучу и, как заевшая пластинка, уже не мог сойти с этой дорожки. Буча раскрыла ему глаза, Буча – ложь, которая стала апофеозом той самой опасной лжи, которая принимается как самая правдивая правда. Такая ложь губит организмы… Но он, Балашов, сумел разобраться, и не все немцы – конченные, одна известная журналистка не смогла ему солгать, поэтому он отказался, и все такое, и снова-здорово. Про разрыв с Урсулой, которая не поверила даже, а ей как будто все равно, ее правда: что русские – хуже диких зверей. А то, что немцев ведут людоеды, которым не в падлу, да, не в падлу убивать своих же женщин и валить их в грязи, в мрази (так и сказал), – это ей никаким фактом не вдолбить. И опять Балашов вернулся к тому, как Буча стала точкой возврата, и вот он здесь, он даже рад, что ранен, потому как раной искупил свой грех заблуждения, как чьи-то грехи искупили мирные, убитые суками, подонками, нелюдями в Буче. Сербов постарался его столкнуть на новую дорожку, но тщетно. Выручил Громада. Строгим, даже суровым голосом он перебил раненого. «Замысел ясен, и Павел Кеглер в интервью как раз его остов отразил. За это поплатился. Он искупил, Игорь Валентинович, а не вы».
– Зачем вы так, Андрон Владленович? – попыталась вступиться за бывшего старшая Войтович, но тот резким жестом оборвал и ее.
– Кураторы Кальтенберга с помощью Бучи рассчитывали максимально расширить ресурс исполнителей и запустить два процесса – диверсионной, подрывной войны здесь и глобального осуждения России. Там и здесь. Подчеркиваю – повсеместно. Это исключение нас из Совбеза ООН, отвращение от нас Китая и Индии и отмена Ялтинского миропорядка. Их с пятидесятых годов не устраивала Ялта и победа Сталина. А второй вопрос в том, за что ведет борьбу сам Кальтенберг? Тогда мы поймем, кто и в какой степени его союзники, а также обнаружим их уязвимые места. В нелинейных системах лаг от союзничества до вражды, от качественного перехода параболы до седла может быть минимален. Как вы думаете, исторический человек, за что борьба? Раз вас так охарактеризовал Владимир, а его мнение стоит дорогого! – без малейшей доли иронии обратился к Балашову профессор. Тот задумался.
– А первый вопрос? – вклинился Сербов.
– Это очевидно. Первый вопрос – какой их следующий масштабный ход. Он неминуемо должен быть сильнее Бучи. Наполеон – это очень важно, очень важно, Игорь Валентинович.
– У вас есть предположение? – хором спросили Сербов и Логинов. Но Громада разочаровал, отвечать отказался. Рано делать предположения. И вернулся к Балашову: «Так как, что считаете?» Игорь, как школьник, у которого учитель спросил задание, поднялся, было, но снова сел от боли. Громада нетерпеливо взмахнул рукой. «Вот сидите, и говорите. Это очень важно». Логинов обернулся к нему. Не ожидал он от профессора такой жесткости. Не профессор, а следователь. «Не удивляйтесь, Владимир. Время дорого, и мысли дороги. Вы же не зря нас срочно собрали», – ответил на его взгляд Громада.
– Он хочет быть Наполеоном, но он умен и понимает, что Наполеоном может быть только назван. А в реальности он имеет шанс стать русским наместником в России, и то только шанс. Те, кто его могут назначить наместником, могут решить в пользу других кандидатов. Так я его понял, когда он сам мне рассказывал, что если не он, то страну дадут раздербанить на клочки украинцам.
– Он называл этих украинцев конкретно? – снова вмешался Сербов.
– Я сам видел одного. Очень страшного. Очень страшного. Он вел семинар для айтишников, которые обучены работать с системой Крамаря, но он – не айтишник, и с ним обращаются, как с каким-то спецагентом. Даже депутат Европарламента его боится…
– Какой депутат?
И Сербов снова вцепился в Балашова. Другие Аркадию не мешали, а Логинов тоже спешно чертил новые прямоугольнички и стрелочки, подглядывая в интернет для уточнений. Вот прямоугольник «Лагода», вот Европарламент, вот комитет по юридическим вопросам. Вот фонд Эберта, вот фонд Боша. Вот Крамарь. Вот бригады его «партизанского ВПН» в России. А вот и страшный, странный «спецагент», украинец Яго, о котором говорят полушепотом и у которого своя организация в Берлине. «Глобаль Тор».
Аркадий Сербов гнал бы дальше, но на Яго игла рассказчика снова запнулась. Игорь попытался объяснить нечто очень важное про Пушкина, но ему никак это не удавалось, словно кто-то лишил его прежнего куража рассказчика. Он стал запинаться, речь наполнилась «паразитами» и мычащими звуками «э-э-э» да «м-м-м». Сербов решил надавить, повторил резкий учительский тон Громады, но вышло только хуже, писатель сбился на замысел своего рассказа, замысленного рассказа про то, как солдаты защитили памятник Пушкину от фашистов, но не могут защитить Пушкина от вандалов, а вандалов формирует вот такой Яго. Но описать Яго Балашову никак не удается, потому что это не вполне человек, а какая-то машина… Машина, приспособленная взорвать в «нас» Пушкина. А Пушкин – это связь народного и культурного. Это мостики между историями, это история… Детство, отрочество, народ… Исток творческий…
Сербов не на шутку рассердился. История, истории, народ… Конкретно давай, про Яго. Этим он удивил и смутил Балашова, который как раз был уверен в том, что объясняет самое главное – как он выходит из творческого кризиса, в котором оказался после столкновения с тем самым Яго. Однако на защиту Игоря пришел Громада. Он напомнил о писателе Кундере, у которого герой рассказывает сыну, как цивилизация почти разрушила фольклорное искусство, но во время войны чехов как народ спасло обращение к забытым народным песням[142]. К истоку… Сербов вообще-то ничего не имел против Кундеры, которого даже когда-то почитал урывками, таская книгу с тумбочки жены. Ничего так, там, где про женщин и мужчин, даже понравилось. Точно пишет. Но тут уж Аркадий счел Кундеру совсем неуместным, добро бы Пушкин… Сербов припомнил чеху все и громогласно принялся громить либераста, диссидента, русофоба. Громада смешался под таким напором подполковника ФСБ. Однако вмешался Логинов. Он резко одернул Сербова. К счастью, в комнате появилось еще одно лицо. Катя вернулась из школы и зашла на гневный окрик Дяди. Ни с кем не здороваясь, она сразу обратилась к отцу вызовом: «Из-за Пушкина ругаетесь? Нашли из-за кого. Тормоз этот Пушкин. То, что вчера катило, сейчас не прокатывает». А глядела-то на Логинова.
– Уйди отсюда, двоешница! – прикрикнула на Катю Маша.
– Стоять, смирно! – возразил Логинов. Он вспомнил про Катиных знакомых из компании почитателей Германа Палыча, вспомнил про разговор об акции возле Пушкина.
– А твои прыщавые уже провели акцию у Пушкина?
Катя с укоризной взглянула на Владимира, но тот покачал головой. Нет, он договоренности не нарушал и матери ничего о ее делах не рассказывал. Она поверила ему. Маша, внимательно наблюдавшая за каждым жестом, каждым взглядом тех, кто находился в комнате, тоже догадалась не переспрашивать Логинова.
– Проведут. У нас слова с делами ни-ни, не то что у некоторых.
Кого Катя назвала «некоторыми», догадались только Логинов да Маша.
– Что за прыщавые? Какая акция? – насторожился Сербов, которому переглядывания здешних домашних были невдомек.
– А ты выполнил мою просьбу? Ведь так и не выполнил. Помнишь мой листок? Сперва выполни, а потом ерундой занимайся, всякими прыщавыми, – среагировал Логинов.
Аркадий сообразил, что Володя дает ему знак, сигнал, не выдавать его перед девочкой. Действительно, он не успел пробить ту закрытую группу в «телеге», название которой ему тот передал при первой их встрече. Сейчас его поразила неприятная догадка. А что, если и здесь – не просто группы, а какой-то хитрый код, похожий на те, которые уже встретились при нападениях на Кеглера и на Балашова? По взгляду Логинова он понял, что не ему первому это пришло на ум.
– А ты можешь уточнить, там, на листочке, был ВПН? – намеком, заговорщически, перекинул он вопрос Владимиру.
– Могу, понял, – коротко кивнул Логинов.
Катя, обнаружив, что уже не в центре внимания, напомнила о себе. Мол, акция давно состоялась, ждите следующих. Прыщавые себя покажут…
– Ишь ты? А экзамена мы не ждем? Может быть, мы знаем, откуда эпиграф «Береги честь смолоду?» Может быть, мы знаем, к кому «Клеветникам России» обращено? – напала на дочь Маша.
– Немцам, кому еще. Кляр[143], – огрызнулась Катя и вышла, хлопнула дверью.
– Зря ты ее так прессуешь, – очнулся Балашов.
– Она не болванка, а я не пресс. Я реагирую, и я устала от нее. А ты что молчишь? Ты же что-то знаешь и молчишь. Прыщавые – это того Сучкова ксендзы? – перекинула она Логинову искру спора.
– Кес ке се? – это уже Сербов. Он всмотрелся в Войтович-старшую. Эта тоже вроде бы умненькая интеллигенточка, как его жена, как ее подружки, а нет, какая-то она другая. С мозолями на сердечнике и сгоревшим маслом на движке, что ли… Маша выдержала, не отвела глаза.
– Акция, акция. Была антипушкинская акция, – вернул публику к делу Громада. Он отошел от подоконника и сел за стол. Все обратились взглядами к нему. Оказывается, ему около двух недель тому назад пересылали, сразу после 1 мая, перекинули пост, который не был замечен широкой общественностью. А там сообщалось, как группа школьников и студентов в черных майках совершила пробежку по бульвару, от памятника Твардовскому к опекушинскому Пушкину и обратно. На майках были надписи красным. На груди и на спине. «Пушкин – мраззз. Пушкин – смерть семейным ценностям и ЗОЖ». Обратно вернулись не все, у Пушкина пару дураков повязала полиция. Впрочем, сразу и отпустила как участников не политической, а оздоровительной акции.
– Сколько там было человек? – уточнил Логинов. Громаде это известно не было.
– Около ста. Есть фотография, – сказал Сербов.
– Ничего себе. И отпустили?
– А что с ними делать?
– Это не верный вопрос. Верный – это что дальше? Какая акция следующая? – поправил Аркадия профессор.
– Стойте, стойте! Как Катя это сказала? К немцам обращено? – вспомнил Логинов.
– Ты хоть от нее отстань с этим Пушкиным. Хватит одного меня, – вступился было за дочь Балашов, но Логинов от него отмахнулся:
– Погоди ты. Я не про Катю, я про немцев и про тебя. Ты что Кеглеру про немца рассказывал? И мне потом, той ночью?
– Про какого?
– Соображай! Того, который тебя об опасности предупредил. Который с неба возник. Который что-то про Афганистан тебе наговорил, про старых наших знакомых? Про боевиков-афганцев? Ну?
Сербов не сдержал возмущения. Тратим время драгоценное, при чем тут-то ваш нафталин? Еще Зимбабве приплетите или Вьетнам…
Но Логинов остался невозмутим:
– Во Вьетнаме не был. Игорь, давай, раскошелься.
Неожиданно его поддержал Громада.
– А что с Афганистаном? Я ожидаю объединения двух антироссийских фронтов. Это логично и предсказуемо.
– Точно, тут стратегия двух рук, – поддержал профессора Логинов, и они едва не приступили к интеллектуальному диспуту, если бы не начал давать новые показания писатель. К нему снова вернулся дар речи. Конечно, был Клагевитц, огромный добрый немец с такой же огромной бородой, в которую вплетены серебристые волокна. Он работал в Кабуле, он работал в Кундузе и встретил там осужденного террориста. Того самого, из Фрехена. Его выпустили талибы… А узнал немец о том, что осужденный террорист и Балашов встречались в прежней жизни, совершенно случайно. Вернее сказать, не случайно, а из-за одного давнего интервью или из-за балашовской книги, которую он презентовал в Кельне – точно он, Игорь, уже не помнит… Хотя нет, там речь шла о вере Игоря в торжество добра над злом. Да. Еще он тогда предложил организовать институт тонких явлений души и встроить этот институт в ООН, чтобы не принимать без его консенсусного согласия решений о войнах. Институт согласия. А в институт взять и бен Ладена, и Рабина, и Киссенджера, и…
– Что про немца? – рявкнул подполковник Сербов. Его красивые черные брови коротко взлетели вверх крыльями встревоженной птицы. Балашов, было чуть расправившися, сник, как ком из липового пуха, попавший под быстрый сильный дождь.
– Продолжайте, – попросил Громада.
…Да, появился немец с бородой. Но потом немец оказался без бороды, он сказал, что им предстоит спасти мир, и помог Игорю сбежать от Кальтенберга. Хотя Сам Игорь опасался не столько олигарха, сколько одноглазого Яго.
– Я уверен, террориста выпустили американцы. Это же наш иудей, из тех людей Назари, из-за которых нас всех чуть не отправили на небеса раза по три, – дополнил Игоря Владимир. Течение балашовской речи показалось и ему бесконечно долгим.
– Одного отправили, – с самым серьезным видом констатировал Громада, имея в виду Кеглера.
– Вы считаете, одно с другим как-то связано? Как? Чем конкретно? – оторвался от блокнота Сербов. Стало заметно, что именно от Громады он ожидает толчка, идеи, версии.
– Оно связано, и конкретно. Тем, что мы здесь, ваш знакомый на Востряково покоится, который лишнее рассказал. Вблизи особых точек не случается случайностей. Любая случайность там становится закономерностью хотя бы потому, что от нее очень многое зависит. Володя, я не сильно погрешил против ваших лемм?
Логинов поспешил согласиться, но, то ли из скромности, то ли из гордости, напомнил, что его леммы не на пустом месте возникли, и что случился у них с Балашовым в жизни такой исторический людовед, Андрей Андреевич Миронов, который создал три учения – о потусторонних антимарксистских силах, о дуге кризиса, которая пройдет от Каргила и СУАРа до Западной Европы и до Украины, и о преодолении случайностей. Его неслучайным образом взорвал один из этих самых террористов. Смертник.
Но ни Сербова, ни Громаду воспоминание о Миронове сейчас не заинтересовало. Профессор продолжил допрос Балашова:
– То, что вы узнали и рассказываете, Игорь, – невероятно важно, потому что я тоже исключаю случайности. Но именно по этой причине у меня возникло стойкое впечатление, что вы что-то позабыли рассказать. Мы до сих пор не знаем, зачем на самом деле было убивать Павла Кеглера именно Кальтенбергу или даже этому Яго. Я несколько раз прослушал его интервью, и он в нем пусть бессистемно, но изложил все то, о чем вы нам сейчас рассказали. Кроме, пожалуй, того, что афганские смертники – именно ваши давние знакомые. Вспомните, что-то должно быть еще, что можете знать вы и не выдал бедный Кеглер. Иначе зачем избавляться от вас? Напрягите память, пожалуйста. Все-все про встречу с этим Яго. Или с немцем. Хотя я допускаю, что потребуется гипноз – если у вас амнезия страха.
– Погодите, Андрон Владленович. Во-первых, это может быть не ликвидация, а месть… Кто-то писал, что советская власть мстительная, так у нас олигархи еще мстительнее, – предположил Сербов, но Громада возразил ему:
– Тогда мстили бы только Балашову.
Но Сербов не сдавался:
– Логично, хотя не обязательно. Хорошо. Тогда – во-вторых. Мы же исходим из того, что два покушения связаны друг с другом схожестью исполнителей. И там, и там исполнители – зомби из интернет-групп, использовавших при коммуникациях сходные коды нам неизвестной шифросистемы. И то, это если принять за верное информацию от твоего человека, Владимир.
– Вот ты забери дело и проверь, – бросил Логинов.
– Посмотрим. Забрать дело – это не плевое дело. Это посложнее, чем твою лабораторию облегалить. Так вот, если даже мы принимаем допущение, что твой информатор не ошибся, то у нас лишь подкрепляется предположение, что оба покушения – дело рук заказчика из людей Кальтенберга. Месть, кстати, за интервью тоже допустимая версия – Кеглер там о них много чего наговорил. Может, тут обратный ход, от него к Балашову. Выяснили, кто его источник, признали в нем предателя… да, именно с их колокольни предателя, – а как иначе? Ведь вам, Балашов, доверили суть замысла, вам доверили сокровенное, даже личное – наполеоновскую мечту доверили, причем «сам» доверил – а вы не просто в отказ, вы в бега пустились и к врагу, да еще – в прессу. А ведь наверняка пообещали хотя бы молчать. Так?
Игорь прикрыл веки: «Так».
– Аркадий, отстань ты от человека.
– Спасибо, Володя. Действительно, отстаньте. Вы его видите первый раз и в доме первый раз… – вслед за Логиновым вступилась за Балашова Маша. Зеленые глаза почернели. Но Сербов погасил наскок усмешкой в бороду. Он обратился к Владимиру, но глядел хозяйке прямо в глаза.
– Я приехал по твоей просьбе, Логинов. Ты назвал это консилиумом. Если врач-кардиолог при вскрытии называет состояние сердца и сосудов своими именами, разве его будут одергивать нефрологи и нейрохирурги?
Сербова решительно поддержал Громада:
– Вы совершенно правы, Аркадий, только так, только проблематизировать. Мы не знаем пока, мы не выяснили пока главное – это месть, или мы упустили или не знаем самого главного?
– Я обязан оперировать фактами или хотя бы версиями, которые я буду в состоянии обосновать перед… – он подобрал слово… – перед коллегами. Ведь некоторые тут требуют забрать дела у коллег… Пока ничего кроме мести не просматривается. Но это уже достаточный повод, чтобы беспокоиться за свою жизнь, Игорь. Я бы посоветовал уехать из Москвы в тихое место и не подвергал бы риску ребенка и жену, пусть бывшую.
Маша вспыхнула спичкой, едва не выронила чашку из рук. Укол пришелся в больное место. Вздрогнул и Логинов, вздрогнул и Балашов. Как так вышло, что это простое соображение не пришло в голову раньше? Тем временем Громада и снова поддержал и обошел Сербова:
– Вы совершенно правы. От того, обнаружим ли мы причину явления и сможем ли предъявить его развитие, зависит жизнь. Так и до́лжно быть у ответственных мыслителей и вообще у ответственных работников. Для настоящей победы над новой фашистской Европой нам необходим прорыв и люди прорыва. Люди прорыва – это люди служения, но не русский имперский чиновник, и даже не русский генерал, а советский генеральный конструктор. А кто он, что за тип? Это человек, который на вопрос Сталина или Берии, что ему нужно, чтобы осуществить полет в космос или в снежной пустыне поднять завод или создать новую индустрию ядерной бомбы, отвечает: нужна свобода действий для замысла. «А чем ответишь, если не справишься?» «Отвечу своей жизнью». Так понимается свобода человека прорыва. Поэтому мы с вами здесь, все должны отвечать жизнями за ошибку.
Громада не вложил в свою речь никакого пафоса, но присутствовавшие в комнате мужчины, такие разные люди, ох как чувствительные к чрезмерностям и к фальши, ощутили, напротив, искреннее – слова «все должны отвечать жизнями» имели в устах профессора изрядный вес. Стало не по себе. Сидящие в комнате переглянулись. В глазах – один вопрос: «Только я ощутил, я ощутила холодок по коже?»
А Громада тем временем продолжил:
– Но я предлагаю другой подход к фактам и к версиям. Попробуем допустить, что мотивом может быть не месть олигарха «бедному Евгению», а то, что наш главный носитель информации не вспомнил. И я допускаю, что он не из-за плохой памяти что-то позабыл.
– А что, по умыслу? – съязвила, не сдержалась Маша.
Но теперь Сербов поддержал Громаду.
– То есть вы предлагаете заменить дедукцию индукцией?
Громада хлопнул в ладоши:
– Можно так посмотреть на вещи. В той иерархии, которая организует высокие формы сознания, решения действительно сложных, экзистенциальных вопросов не находятся на пути снизу вверх, а приходят, спускаются сверху вниз. Для вас, Аркадий, это не должно быть новым, я видел у вас крест на груди. Но я не имею в виду, что Всевышний нам подарит версию. Я имею в виду, что Платон был близок к истине, когда утверждал, что идеи уже состоялись и приходят из эфира. И Пушкин с нами – не случайно. Мы попали в сложное пространство сознания, где ответы уже есть.
– Я настаиваю на более конкретном пояснении…
– Ну, смотрите. У Игоря Валентиновича случилась блокада после чего? После столкновения с существом «Глобаль Тор», да еще с именем-символом. Яго – это и Яга, и мавр, превративший любовь в ненависть и в Смерть. Столкновение произошло из-за Пушкина и из-за русского. Этот Яго оказал такое воздействие, что Игоря Валентиновича даже стало тошнить от Пушкина! В метаполе, ну, то есть в иерархии форм сознания, есть вложенность историй – это факт важнейший. Важнейший факт – что они решили нас окончательно уничтожить. Так? От Пушкина до Балашова и до последнего солдата, инженера, матери русского ребенка. Раздербанить – так ведь сказал Игорь Валентинович?
– Согласен. Вернее, допустим. И что?
– То, Аркадий, что надо доверять собственной интуиции, если она развита. Она исключает случайности. Пушкин блокирует в памяти Игоря Валентиновича что-то, что связывает все линии. Времени у нас мало, они уже провели разведку боев в Буче, они уже начали глубинный геноцид – это я про Пушкина как раз, про акции. И они еще будут, но не в них дело. Их-то какая-то адская машина конструирует. Это машина Яго, машина «Глобаль Тор», которая уже в силу названия видит себя узлом глобальных связей, только одна из которых – это Кальтенберг. И наверное, его люди с ВПН. Крамарь, да? В метаполе ответ на то, что планируется против «нашего всего» и будет ответом на то, что планируется вслед за Бучей. Это иголка, как в прозорливой русской сказке, снова в золотом яичке, но не на дне океана и не на острове Буяне, а в подсознании писателя Балашов. Как вы его назвали? Исторического человека? Тоже ведь не случайно… И даже если на поверхности мотив покушения – это месть, то и она в такой экзистенции столкновения – только проявление более глубокой причины…
Однако Сербова Громада не убедил.
– Послушайте, метаполя – это, наверное, большая наука. Но давайте все-таки без чревовещания и без филиппинских хилеров. Я за скальпель, пусть лазерный. Микроскоп, эхограмма. Игорь, вы сами как считаете, кто на вас напал, кому вы встали поперек дороги? Я верно вас услышал, что ваш немецкий странный знакомый, который вас предупредил об опасности, обо всяких «Глобалях» не говорил?
В голосе Аркадия появилась начальственная интонация.
– Не включай майора, – осознанно занизил звание Сербова Логинов.
– А ты не включай интеллигента. Умники сердобольные из-за своих амбиций ту самую страну развалили, где ценились генеральные конструкторы.
И опять Громада встал за Сербова:
– Каждый пусть останется в своей парадигме. На своем уровне сознания. Продолжайте, Аркадий.
– Нет, это пусть счастливчик продолжит. Пока без гипноза. О чем там ваш немец еще предупредил?
– Точно помню, что Христоф говорил мне про берлинцев, что они на меня страшно злы. Про Кальтенберга. А о «Глобаль Тор» он не говорил. А Яго он пугал, да. Но из-за Пушкина…
И Балашов пошел на второй круг уже пересказанных воспоминаний. Никакими вопросами его оттуда вытащить уже не удавалось.
Наконец, Сербов демонстративно посмотрел на часы, чуть поддернув рукав, и решил подвести черту под консилиумом.
– Считаю встречу полезной. Что в моих силах – проверю, а если что-то выясню, то, если смогу, – поделюсь. Рабочая версия – месть обезумевших заговорщиков. Основное направление – выявление связей в треугольнике «Кальтенберг – Кайа» – «партизанский ВПН» – исполнители. А в том, как будет строиться диверсионная работа интернет-партизан, есть ли связь между Крамарем, Лагодой, вашим Яго – еще предстоит разбираться на основе чего? Фактов. Тут я с вами проконсультируюсь, Андрон Владленович. Воспользуюсь, так сказать. Антипушкина не оставим без внимания. Прокачаем с вами схемы. «Партизанский интернет» – вот для меня мотор, техническое оружие. Про симулякры я не забыл. Займемся. Но это – наш параллельный бизнес.
О том, что ему от агента уже давно известно о связи Кальтенберга, Крамаря, как раз организующего бригадный «партизанский ВПН» и формы протестной расшивки у Кальтенберга, и некоего опасного Укра, про то, что ему сообщил эстонец о русском Нюрнберге, он умолчал. Не сказал он и о том, что хорошо знает того коллегу, который забрал дело Кеглера у полиции – того самого «Васю».
Логинов собрался возразить, но Громада снова хлопнул в ладоши и поднялся.
– Аркадий, огромное спасибо. Ваш вклад в проблематизацию неоценим. Вы тот, кто нас заземляет. Меня заземляете. Знаю мой грех. Но мы еще посовещаемся… Ответьте все-таки, вы чем готовы ответить за ошибочность вашего подхода? Погонами?
– А вы?
– Ну что ж, учитывая, что дело здесь может идти о судьбе целого моего народа, то, конечно, головой. Я бы иначе не тратил своего времени на меньшее.
– Вот так?
– Только так, Аркадий.
– Так что вы? А то вы как талмудист, ответом на ответ, – не упустила возможности, подцепила Сербова Маша.
– А я чиновник при погонах. Я веду дела. Честь имею. А писателю настоятельно рекомендую спрятаться. Если потребуется – постараюсь посодействовать.
Сербов откланялся. Только затворилась за ним дверь, как Громада разразился новой тирадой:
– Вот тип. Он что-то знает, но молчит. Высасывает, а потом перед начальством отчитается. И – никакой личной ответственности. Если только премией в квартал… Но все равно хорошо, что он пришел. Это лучшее подтверждение моего предположения. И наша с вами задумка с лабораторией его все-таки зацепила. Или как вам показалось?
– Он не только что-то знает, но может узнавать. И мы из него вытянем то, что для нашего дела потребуется. У меня есть ключ к нему. Но он, кроме того, кое-что понимает. Его заинтересовал наш Игорь Валентинович. Не мог не заинтересовать. Профессия не позволит. Он понимает, что неспроста вокруг «исторического человека» сгустилась историческая материя. Я не ошибся, что он тот самый человек из Системы, который уже с вами искал контакт?
– Вы, Владимир, набрали такой опыт, что уже не ошибаетесь. По меньшей мере в том не ошибаетесь, что на кону даже большее стоит, чем диверсионная война пятой колонны в тылу и переписывание Ялты и Нюрнберга. Даже большее, гораздо большее. Но нам не хватает информации, и почти нет времени. Кстати, Игорь, – профессор живо обернулся к Балашову, – с Пушкиным удалось хоть немножко помириться? Больше не мутит? Это очень и очень интересный момент. Самый ключевой, самый узловой момент. Это не гипноз. Это у вас ужас вселенский. Вас охватил ужас порядочного и, в общем-то, истинно верующего человека перед лицом Голема. А нам осталось осознать и увидеть, что есть Голем в наш ядерный век, когда уже атомная бомба больше не оружие, а идея, и идея ретроградная? Что ему нужно, чтобы расчеловечить человечество? Вы же были единственный, кого ему не удалось продавить? Других семинаристов не вытошнило?
Игорь задумался. Остальные молчали и терпеливо ждали от него ответа. Наконец он разродился воспоминанием. Да, был еще один, который возразил, и его выгнали. Выкинули, как котенка, за шкирку. За то, что Пушкин не виноват. Это про семинар. А так – да, морок после убийства приятеля схлынул, а после тычка заточкой – даже бодрость к действию вернулась.
– А с Големом что? Что с вашим страхом?
Громада снова хлопнул в ладоши, и так звонко, что все вздрогнули. И вдруг, вдруг Игорь тоже хлопнул, но не в ладоши, а кулаком себе по лбу.
– Вспомнил я! Вот ведь верно как, ведь все по-вашему. Когда мне пригрозил этот Яго, он так сказал мне: «Жди и помни. Яго – это я». Еще сказал, что мы зависим от того, к чему привязались. Я тогда банально подумал о Кате. И вот еще что – меня к нему на семинар направили не просто так. Они между собой говорили, что мне будет полезно, потому что его занятие – о Смертнике. Я еще тогда тоже вспомнил о нашем Смертнике, Володя…
Громада взмахнул рукой, едва не сметя со стола пару чашек. Маша успела их подвинуть к серединке.
– Что ж, у каждого творца должен быть свой Черный человек. Видно, у Творца тоже. А у каждого народа, чтобы стать народом – свой Смертник. Надеюсь, это как раз он, я жду встречи с ним, как своего Смертника нашел ваш товарищ, Миронов. Он нашел своего Смертника, и эпоха ушла, кончилась эпоха перехода от старого СССР и старых войн за материю. Пришла наша с вами, Володя, эпоха – кровавейших войн за сознание. Собственно, снова, не в первый раз. Придет и наш Смертник.
– Вы ищете встречи со смертью? – изумилась Войтович. То, как она поняла слова профессора, никак не стыковалось с образом ученого, сложившегося после предыдущих встреч с ним. Нет, Громада вовсе не произвел на нее впечатления тщедушного «ботвинника», он, конечно, физкультурник и сторонник формулы «в здоровом теле здоровый дух», но Яго уже и Маше представлялся непобедимым монстром. И она испытала тревогу, она посочувствовала по-женски Громаде, к которому успела проникнуться симпатией. Впрочем, тут даже не симпатия случилась, а другое – прикосновение энергии высокого смысла жизни. Смысл жизни – это откровение всеобщей связанности. Это счастье вневременности. Смысл – это вложенность в смыслы. Жизнь – это вложенность в жизни. Такое откровение возникло при приближении к длинному полому предмету, носящему к тому же подходящее название – Громада. Как это он сформулировал? Иерархии смыслов? Или как-то иначе?
А профессор ее снова удивил.
– Не со смертью, а со Смертником. С носителем идеи смерти. Это такая же разница, как диск и программа, на нем записанная. А я буду стараться жить долго и насыщенно. Человеку вообще предписано жить долго, жить хотя бы вдвое к нынешнему. Это одна из составляющих той программы воссоздания русской гениальности, над которой я сейчас начал работать. Вот вместе с Владимиром, я надеюсь. Ведь наша борьба с вредоносными вирусами сознания – это и есть часть программы.
Маша с удивлением взглянула на Логинова. Она видела в нем аристократа, умного смельчака, путешественника, сухого логика, настоящего друга для нее и ее бывшего, отца для юноши, сильного сложносочиненного и ранимого мужчину, который так и не приобрел опыта с женщинами. Даже роль любовника она на Логинова уже примерила, и когда-то давно и совсем недавно – но никак не философа вровень с Громадой, собирающим воедино сей грешный мир, рассыпающийся на глазах.
Просидели до вечера. Уже темнело, когда Громада собрался уходить. С улицы доносились голоса строителей, закончивших смену на стройке, которая с ноября развернулась в соседнем дворе, замерла в конце февраля и снова ожила только что, после майских. Перед уходом Андрон Владленович в четвертый раз хлопнул в ладоши, как бы подводя итог. Он напомнил о предостережении Сербова:
– Если хотите, Игорь, я могу поселить вас на время у меня на даче.
– Когда?
– Прямо сегодня. Я сейчас съезжу к моим вечерникам, а потом как раз туда. Если за два часа соберетесь, я вас захвачу. Там все есть, даже баня. Умеете топить баню? Сосед вам поможет, если что. Не соскучитесь.
Игорь не успел ни ответить, ни даже принять решение, как за него уже ответила Маша. Да, огромное спасибо, он поедет. Два часа – более чем, вещей-то кот наплакал, Германия не оставила наследства.
Тут не только Балашов, но даже Логинов посмотрел на нее с недоумением. «Что не так? Хотите еще одного Кеглера? Мне довольно этого подранка», – резко пресекла возражения Войтович-старшая. Балашову показалось, что она не одной лишь заботой о нем движима. Он понимающе покачал головой, улыбнулся: «Я соберусь-то за пять минут. Полотенце для бани, тапочки… Я с дочкой хочу не впопыхах попрощаться, поговорить. Организуй, пожалуйста (это он Маше). Или ты (это Логинову)».
– Я поехал, а вы соберитесь спокойно. Если что, я подожду, дорога свободнее будет. И все будет хорошо, еще увидите. Вы же «исторический человек», мы с вами вычислим Смертника. Даже если я в инжукции не был точен. Указание еще придет. Мы же с вами все – та самая дубина народной войны.
С этими словами Громада подошел к Балашову и, странное дело, обнял его за плечи. И откланялся.
– Я тоже поеду. Да? – обратился Логинов к Маше, когда они остались в комнате вдвоем.
– Нет, – прозвучал твердый ответ маленькой женщины, хотя одним ухом она все еще старалась вслушаться в разговор бывшего с дочерью за стеной.
И Логинов не уехал до утра. Отставил заботу о Мирвайсе, неудобство перед Катей, уже не чужой ему девочкой. Он пренебрег смущением перед Балашовым и самим собой, он остался. Река, которую по весне наполняют и наполняют талые воды, способна разломить собственный лед и залить берег привычного русла.
А утро оказалось зябким. Оба, он и она, проснувшись, застеснялись друг дружки, своих голых немолодых тел и тех молодых порывов, которые поутру, на поверку не дали желанной близости. Перевернувшись на бок, уткнувшись в подушку и делая вид, что еще дремлет, Володя переждет, пока Маша, выскользнув из постели и скрыв тело в халате, поспешит в ванную. Оставшись один, он по-армейски споро натянет трусы, носки, брюки, майку и вот так, обретя безопасность от нового стыда, усядется на стул, обхватит затылок ладонями и постарается изжить воспоминание о том, как во время консилиума ему мешало сосредоточиться на деле вожделение телом, как его злил Сербов, то и дело примерявший Машино тело на себя. Ерунда, он просто смотрел на хозяйку, которую видел впервые. Вспомнится Логинову встреча и с Рафом, его рука на тонкой талии юного создания, березки-Ксении. Никакой зависти, даже странно. Никакого желания побыть в роли Рафа. Опять подумается о голом поле, о том, что друзей больше нет и не будет, как не станут седые волосы каштановыми, юными. Есть способ снова найти друзей на оставшиеся дни пути. Можно уйти на войну. Там это – как электросварка. Но – не то. И опять захочется молока. Тут-то позовут его на завтрак. И он поднимется, пойдет на зов. А сам, еще в плену прошлого, скажет себе, что надо все-таки написать единственному другу, афганцу. Но ни разу Логинов тем утром не вспомнит ни о матери Мирвайса, ни о нем самом…
А Маше – проще. Ей скоро на работу. Она приведет в порядок собственное лицо, а чувства и мысли попутно сами придут в порядок. Ее забота – Катя. Логинов помогает? Помогает. Вот и не дергайся. Никогда умная женщина не получает от ночи любви того, чего она ждет от жизни в любви. Потому что любовь – вещь в себе. Вот и полюби себя…
«Логинов, иди позавтракаем. Ты же не спишь. Я убегаю, а ты дождись Катю и накорми ее, я покажу, чем. Она раньше совы не пробудится». И, когда на кухне появится мужчина, она мгновенным вглядом из-под локона, наискось заново воспримет его. Не оценит, нет. Воспримет. И это – лучшее, что Логинову могло принести утро такой женщины. Но мужчина этого еще не может знать…