Паша Кеглер писал большую статью в «Российскую газету», когда ему позвонили с какого-то казахстанского телеканала и попросили уделить время и дать интервью. К интервью Паше не привыкать, но казахам он еще не давал. В смысле, интервью. Поэтому согласился, тем более что пообещали хоть небольшой, но гонорар. Договорились назавтра, в их студии. Журналист говорил по-русски с акцентом, но сносно. Он извинился за то, что студия – не в «Останкино», а в обычном жилом доме, зато на сэкономленные средства есть возможность платить хорошим, умным собеседникам. Кеглера такой подход несколько удивил, всякому порядочному востоковеду (а он себя не без оснований считал таковым) было известно, что выражение «понты дороже денег» – это про казахов. Студия в жилом доме? Паша не поленился проверить название канала, и выяснил, что деньги у людей были, когда их финансировал оппозиционный олигарх Алоисов, а потом он совсем ошалел от жажды власти, стал пичкать деньгами бог знает какое отребье, получил срок, бежал в Европу и лишился активов в Казахстане. В итоге некогда «козырный канал» обеднел и изменил курс. Назвать его прорусским было бы большим преувеличением, но откровенных гадостей в отношении России Кеглер в его сообщениях не обнаружил и отправился в студию в хорошем настроении. То есть в настроении человека, который влияет на мир, который служит своей стране, который нужен и важен. Который нашел свое место в жизни. Статью в большую газету он тоже успел отправить в редакцию. Ей он остался вполне доволен. Украина не станет для России тем, чем стал для Советского Союза Афганистан. Напротив, Украина станет для Европы тем, чем был Афганистан для СССР. Возможно, не только для Европы, но и для Америки. Вот так. Не смог испортить настроение автору даже его постоялец. Хотя пытался, невольно, конечно. «Не уходи, давай по рюмке выпьем. Не пишется ни хрена, не думается», – пустился в уже привычное нытье Балашов, увидев, что Кеглер примеривает рубашку и пиджак. Паша устал от пребывания Балашова в его квартире, но никак не решался поставить вопрос ребром. Как только он собирался заговорить об этом, выяснялось, что Игорь заболевает. Это не было симуляцией, это было правдой. Кеглеру даже пришло в голову, что в организме Балашова засел чувствительный приборчик или живая мышка, хомяк, котенок, и они заранее улавливают волны изгнания из скромного рая на «Автозаводской». Поэтому он ограничивался тем, что побуждал Игоря выйти прогуляться, съездить куда-нибудь, в кино или в «Библиоглобус», на презентацию чьей-нибудь книги, но по большей части его призывы вызывали кислую улыбку на губах, и больше ничего. Балашов изображал поиски работы в интернете, пытался что-то писать, время от времени ругался по телефону с Катей, которая из-за него перестала приходить к Паше, так что Кеглер заскучал по ней. Но на этот раз в ответ на «жалобы турка» Паша решился напомнить Игорю, что тому нужно определиться с жильем, зарегистрироваться там, оформить по-человечески полис и вообще перестать бомжевать. Удачный момент – он сам в духе, а Балашов не чихает, не кашляет, и животик не ноет… Он привел сильный аргумент, который в то утро пришел ему на ум, на радости от удачного завершения статьи: «Ко мне родственница с Украины приедет, беженка. Я должен ее на несколько дней у себя устроить. Так что соберись». И, о чудо, Игорь согласился: «Да, да, все верно. Я для всех обуза. Пора. Только давай хоть по рюмочке». Тут отказать Паша не смог, успокоив себя тем, что не спаивает, а только успокаивает писателя. Не пьют, а пригубляют, по чуть-чуть. Пригубив виски, Балашов спросил о том, чем вообще не интересовался до сих пор (и это сильнее всего остального досаждало Паше): «Как на фронте? Много наших погибло?» Кеглер бодро ответил, что наступаем на Бахмут, на Авдеевку, ведем бои в Изюме. Скоро Славянск вернем, а там – Харьков, а еще – Николаев. «Я в Бахмут поеду вот-вот». Соврал, сам поверил, и – вперед, бодро зашагал на встречу с казахскими журналистами, не зная, чему радоваться больше, готовности ли постояльца покинуть его дом, тому ли, что в Балашове наконец проснулся гражданин, потому что без этого, гражданского интереса, совсем скучно с ним стало общаться… Впрочем, он об этом, по сути, не задумался. Подойдя к дому по адресу, указанному казахом, Паша остановился, закурил, собрал в кучку мысль. О чем бишь была речь? Об Афганистане и Казахстане? Что-то о безопасности? Ну, тут ничего сложного. Террористы на границах республик, грозят Таджикистану, грозят Туркмении. Талибы слабы, чтобы с ними справиться. Нефтяные поля Западного Казахстана – лакомый кусок, отменная цель… Как-то так, широким мазком. Неудавшийся переворот в Казахстане минувшей зимой, олигархи, Алоисовы, готовые использовать самых последних террористов, – тут у Астаны и у Москвы похожие заботы и похожие враги. Да, конечно, Казахстан – полигончик для кальтенбергов. А поэтому – ОДКБ. Как-то так, и хорошо, что про ОДКБ – это надо, это – ему в плюс. Докурив, он уверенно нажал на кнопку домофона.
Абдусалам творчески отнесся к заданию, полученному им от Черного Саата. Кеглера несложно было зарезать, задушить и даже утопить – он был на виду, он ходил без охраны, выпятив грудь или, как почему-то говорят русские, гоголем. Но молодой командир рассудил иначе. Ему хотелось осуществить большее, а не меньшее, покончить с двумя врагами, причем второй, писатель Балашов, более дорог уважаемому человеку, Саату, как бы тот ни постарался спрятать этого за фразами о приоритетах, и о том, что Балашова следует убирать именно вторым и сразу, чтобы не подвергнуть себя угрозе быть схваченным. Или оставить это дело. Абдусалам сообразил, что Саат выделил его таким образом, хотя таких, как он, у знаменитого боевика Назари – не меньше, чем пальцев на руках. И по какой-то причине ему предоставлена возможность выделиться, доказать, что он – лучше других, что он – особенной крови человек. Хотя здесь имеется какая-то хитрость. Вторая цель – любимая у Саата? Любовь, снова это слово. Вот это – настоящая любовь, любовь к смерти. В ней не бывает изъянов, к ней нет вопросов… С мыслью о предстоящей мести не хочется расстаться? Что-то личное?
Как бы то ни было, Балашова никак не удавалось обнаружить. Он затерялся в Москве, как песчинка в пустыне. Джихадистскую сеть в России Абдусалам старался задействовать при поиске как можно более аккуратно, а Чеченец и его компьютерный интеллект, вооруженный базами российских данных, которые щедро предоставляли украинцы, никаких зацепок не дал. И тогда Абдусалам рассудил так: если единственная зацепка – это интервью с Кеглером, то Кеглера надо допросить, прежде чем его убить. И он придумал комбинацию, которая потребовала фантазии. Так в Москве очень быстро появился «офис» казахской телекомпании, составлена ее история, сделан сайт, закинуты задними числами публикации. Это просто. А при помощи Чеченца и нового необычного ВПН-сервиса, который разработали где-то в Европе, была выбрана группа башкир-сепаратистов. Найти среди них подходящего «редактора-казаха», войти с ним под видом бригадира в индивидуальный контакт с помощью «партизанского» ВНП-сервиса Крамаря, обработать и убедить его взять для нового башкирского интернет-ресурса под прикрытием «фальшивых казахов» провокационное интервью у апологета русского мира тоже не составило труда, не заняло много времени и не стоило больших затрат. Все было рассчитано шаг за шагом. Как вербануть башкира через «профиль», расписала одна из программ Чеченца. Так что на квартире Пашу Кеглера ждал вовсе не журналист, который, впрочем, действительно был готов задать тому хитрые и нелицеприятные вопросы. Но до вопросов не дошло. Стоило журналисту переступить порог квартиры, как его повалили на пол, сильно ударили по уху, так что в голове поплыли зеленые мутные круги, как от камня на воде, затянутой тиной. Рот заклеели широкой лентой. Усадили на стул. Перед ним, тоже на стуле, восседал труп молодого человека, похожего на казаха. Из его груди торчало шило.
Абдусалам заранее составил себе представление о Кеглере. Когда-то ходкий и не трусливый репортер и в Афганистане отметился, но затем был перемолот жерновом туркменской тюрьмы, а, что еще важнее, прелестями столичной светской славы. Сегодня это самоуверенный, даже самовлюбленный, избалованный холостяк преклонного уже возраста, любитель хорошей жизни, тля городская. Ткни, пни, надави на мошонку – и только слушай, как запоет. Но молодой человек не учел того, что Миронов называл мистической антимарксистской силой, а Логинов – нелинейностью человеческого сознания. В Паше Кеглере возник тот человек, который был категорически против возвращения в состояние туркменской тыквы из контейнера Оводан-Депе. Расчет Абдусалама на то, что больше всего на свете Паша захочет избавить себя от боли и сохранить надежду на жизнь – провалился. Услышав вопрос, где скрылся Балашов, Кеглер воспрял. Это было невозможно объяснить, но он и вернулся в шкуру заключенного-доходяги, и поднялся над доходягой, выправился. Как объяснить, что у Паши перед глазами, в мареве плывущих зеленых волн, возник образ его самого, идущего в бой на Бахмут? Именно на Бахмут. На Бахмут, в котором он в жизни не бывал, про который толком не знал ничего, но который сам походя упомянул, прощаясь с Балашовым. Паша – герой. Паша – герой. Он пал не в какой-то московской шняге, лоханувшись с интервью, попав в камеру пыток вместо офиса. Он пал, защитив Балашова, он пал, наступая на Бахмут. Боль он перестал ощущать. Когда Абдусалам, встретившись с неожиданным упорством, отрезал ножом фалангу мизинца, Паша, этот плотненький, толстеющий бодрячок, не уплыл в обморок и не замотал головой в согласии выдать тайну, а попытался лбом боднуть Абдусаламова напарника. Не вышло, не дотянулся. Таджик быстро сделал свой вывод, и вывод верный – это экстаз мученика. Теперь мучить – только время терять. А еще он увидел в этом знак – не надо ему самому становиться рабом честолюбия, не надо упираться в Балашова. Пусть идет, как идет. Ему пришло в голову, что если между двумя человекоцелями имеется связь, то Балашова можно будет увидеть и на похоронах Кеглера. И чем пышнее будут похороны, тем больше вероятность подловить там писателя…
Через день, поутру, в квартире, недавно снятой за наличные деньги каким-то не бедным немосковским башкиром, полиция обнаружила два трупа. Один лежал на другом с ножом в руке, шилом в сердце и литром виски в кишечнике. Он, видимо, за что-то сильно осерчал на второго и даже отрезал ему палец и потыкал тем самым шилом в разные места, но тот сумел каким-то образом завладеть инструментом и воткнуть его в грудь. Впрочем, это его не спасло, и первый, башкир, перерезал ему глотку. Вторым оказался известный московский журналист и писатель. В полицию заявила соседка снизу, ей с потолка накапала густая темная жидкость. Прямо на обеденный стол. Полиция быстро выяснила, что журналист оказался в квартире, чтобы дать интервью, а обнаруженный на квартире планшет с вопросами облегчил жизнь следователям. В планшете оказалось много чего интересного, так что делом занялись и специалисты из ФСБ. Им потребовалось время, прежде чем они вычислили связь башкира с группой националистов, которой управляли из-за рубежа. Коды ВПН, благодаря которым они общались, им вскрыть не удалось, но поймать одного из участников бригады получилось. Так сотрудники Топоркова узнали, что убийство Паши Кеглера – это дело рук подручных Кальтенберга. По крайней мере, так можно было представить историю перед высоким начальством. Хорошая версия. Богатая. Тут и западные спецслужбы, тут и украинцы, тут и внутренняя оппозиция, эта мерзость, которую без дуста-Смерша не вывести. А Кальтенберг – далеко, и с ним возиться – это задача не Топоркова, а Сербова. Все просто отлично… В ходе следственных мероприятий и полицией, и «фейсами» был допрошен жилец, проживавший в квартире покойника. Привязать его к делу следователям показалось излишними хлопотами. Полиции заниматься немцем – не с руки. Как из Германии? Зачем? Только тень на плетень. Топоркову – тем более. Не его это «поляна». И Балашов был отпущен восвояси как свидетель, подробно описавший последние часы, проведенные дома звездой русской журналистики. Может быть, его убили за то, что он собрался в Бахмут?
То, что след будет вести к чертилам в Европе, которые как-то связаны с башкиром, как раз входило в план Абдусалама. Так ему и ставилась задача – вывести след на чертил в Европе. Поэтому, сделав первое дело, он не исчез из Москвы, а спокойно занялся подготовкой к похоронам. На сайте Союза писателей он прочел большое и пышное приглашение на траурную церемонию. Пять дней после смерти тело не предают земле. Странные они люди, эти неверующие…
Кеглера хоронили в Вострякове, на еврейской части кладбища. Похороны от писательского сообщества взялась организовать Турищева. Денег это почти не потребовало, потому что, как выяснилось, Павел оказался предусмотрителен в том отношении, что все указал в завещании – и место на участке в сороковом ряду, возле матери, возле отца, возле деда и бабушки Кеглер, и какие-то доллары на отдельной карте. Автобус с гробом ехал от Союза, но Логинов, Маша с Катей и Балашов туда не поехали, а встретились у входа на кладбище. Был майский полдень выходного дня, мимо них, то не обращая вовсе внимания на них, то скользя по ним печальными взглядами, проходили люди, несли к могилам своих близких или от могил свои скорби, свою память, свою радость, что сами еще способны передвигаться по этой земле, под высокими березами, пустившими свежие побеги листвы, бирюзовой под ранним солнцем, а глубокими корнями касающимися душ тысяч усопших. Тела берез – проводники душ.
Автобус задерживался. «Зайдем за ворота?» – предложил Балашов. Ему хотелось посмотреть, как там, внутри, ведут себя скорбящие. Как бы странно это ни казалось, гибель Кеглера встряхнула его, лицу вернулась краска, речь обрела устойчивость. Логинов согласился, и они прошли на территорию, уйдя от парковки, куда то и дело подъезжали такси и частные автомобили. У Маши в руке был букет гвоздик. У Логинова в кармане – фляжка с коньяком и фляга с водкой. Мертвая и живая воды. Как в русской сказке. Именно Логинов, этот саксаул, в жуткую смерть Кеглера до конца не смог поверить. Зачем кому-то понадобилось лишать жизни этого в общем-то ничтожного журналиста? Они подошли к скамейке, он достал флягу и протянул Игорю. Но тот глядел не на него. Возле маленькой синагоги семеро черных калек творили молитву, а над их головами, не различимая в высоте, щебетала птица. Балашову померещился аромат вишни, разносящийся по воздуху. Он вдохнул его в себя. «Всем показалось, что пахнет вишней?» – спросил он. «Володя, не надо пить. Рано пить», – попросила Маша. Ей было очень жаль Пашу. У нее нет ни сестер, ни братьев, и она, вернувшись на родину, в нем выдумала себе брата. Почему? Потому что когда-то он, пережеванный заточением, приник к ней как к сестре? Теперь-то какая разница, почему… Катя, да, ее Катя как-то почувствовала это и сама привязалась к нему. «Дядя Паш»… Вот Логинов – он просто Дядя. Почему так? Катя теперь стоит рядом, молчит и переживает вместе с матерью. Она даже поцеловала отца и обняла его. Смерть порой делает для жизни то, на что жизнь не способна без нее. Смерть возрождает любовь? Вечный человек будет лишен любви? Логинов убрал флягу.
Подъехал наконец черный автобус. Логинов узнал женщину, которая вышла вместе с Турищевой. На ней – черная вуаль. Он видел ее в «Эрвине», вместе с Кеглером. Она кивнула ему. Других он не знал. Впрочем, нет, вот зампред Союза Солодов. Важный, как индюк. Приехал не хоронить, а речь держать… Логинов знал, что злится на весь мир. Утром он прочитал в телеграм-канале уважаемого им военкора, что русская армия близка к сокрушительному поражению и в Кремле готовятся признать капитуляцию. Он не поверил этому полностью, но он сам – не кретин, он ловит в воздухе не ароматы цветущей сакуры, а вонь трупов и неверия в успех кампании. А еще – запах аргона, безразличного аргона, который не имеет запаха. Он сам не поддается панике и неверию, у него есть цель, у него есть миссия, они с Громадой внесут свою лепту в дело победы, но в военное-то время кто же позволил блогерам-военкорам распространять такие упаднические настроения? Что это за власть? Есть она? Из дома он вышел в ужасном настроении и, честно признаться, в растерянности из-за гибели Кеглера. Но имелось для растерянности еще одно обстоятельство. Мирвайс с ним не поехал на кладбище. Вернее, поставил вопрос так: если ты, отец, велишь, то да, конечно. А так – ни к чему. Занятия в институте, к тому же с покойным он едва был знаком. И он прав, его Мирвайс. Но именно это бесит Логинова. Вот кладбище, а хоронить прибыли индюки и индюшки… Тут еще одна нелепость. К нему подскочила какая-то девица с пластилиновыми губками. «Ой, помните меня? Я блогер, мы с вами познакомились в „Эрвине“. Какой ужас! Я же тогда сфоткалась с ним», – попыталась напомнить о себе девица, дыша Логинову в щеку. «Не помню», – рявкнул он так, что все обернулись. Губастая ничуть не обиделась. Она приподняла телефон и сфоткалась на фоне Логинова… Он отвернулся. Ну что, не бить же ее по рукам…
Когда гроб опустили в свежевырытую могилу и каждый из провожающих покойного бросил в яму горсть земли, работники учреждения споро забросали ее в две лопаты. Тогда на плиту, под которой покоились предки Кеглера, были положены камушки и цветы. Маша бросила гвоздики по одной на горку свежей земли. После этого речи произнесли Солодов и Турищева. Хорошие слова были сказаны, кто-то из журналистов записывал на диктофон, губастая блогерша, снимавшая на телефон, всплакнула. «Ты что-то скажешь?» – спросила Логинова Маша. Тот покачал головой. «Скажи, ты знал его лучше других, знал в деле». – «Скажи ты. Ты узнала его суть, по-женски. Ты найдешь лучшие слова, чем я. Я злой».
И Маша вышла. Турищева скривилась и отвернулась. Логинов снова извлек свою флягу и протянул Балашову. Солодов увидел, взгляд его вспыхнул жаждой. Балашов выпил, за ним – Володя сам. «Пригубишь, боец?» – обратился он к Кате. Та с изумлением посмотрела на него, на мать, но та ее не видела. Тогда она перевела глаза на отца. «Но только пригубить», – согласился он. Кто есть эта девочка? Когда-то он прочитал у писателя Кундеры о типе современных ему женщин, когда одно существо в них переживает различные чувства, а другое – наблюдает. И Маша, и та же Турищева, и сам он, и Логинов, хоть они и не женщины, относятся к такому типу людей. Миронов был другим, Раф другой, другой был Кошкин, а они – такие. Интеллигенты. Но Катя? Она не такая. Не такая, как они, и не такая, как Миронов. Она не наблюдает. Но она и не переживает так, как они. А как? У Балашова не было ответа, но возник вопрос по отношению к человеку, которого он, оказывается, уже давно не знает.
Маша заговорила. Кеглер был такой, какой была Москва. Чем-то интересовался, что-то пытался показать окружающим, занимался карьерой, любил мать, любил женщин, сильно пострадал за свое честолюбие и за свою вселенскую наивность, но остался человеком и… Она не успел договорить. Среди провожающих произошла возня, крики. Отвлекло и Машу, и ее слушателей следующее. Человек в одежде работника подъехал к соседнему участку и занимался там травкой. Логинов обратил на него внимание из-за необычного памятника, возвышавшегося над землей. Тонкая белая стелла с профилем женщины, красивой и инопланетной. Высокий чистый лоб, прямой идеальный нос, низко посаженный единственный огромный глаз. Владимира озадачило то, каким образом скульптор сумел добиться, чтобы лицо отовсюду выглядело в профиль… Ему еще пришло на ум, что у умершей должен был быть действительно любящий муж, тонкий человек. И работник в черной грязной робе, в грязных кроссовках, в заляпанных штанах вызвал раздражение и не выходил из его головы. Мешал, одно слово. Когда эта помеха, это пятно двинулось в его сторону, Логинов ни о чем не подумал, а только подобрал живот, невольно напрягся. И обернулся. Работник стоял за Балашовым, подбородком едва не касаясь воротника его куртки. Опытный глаз вычленил едва заметное движение руки. Да, Логинов ни о чем не подумал, его тело само собой совершило прыжок, а ладонь впечаталась в то место темного пятна, где оказался нос. Шило успело проникнуть под покров куртки и войти в мышцу, прикрывающую почку, но, не успев достигнуть цели, вылетело наружу, повинуясь движению руки его владельца. А владелец упал с разможженной переносицей. Ему еще повезло, что Логинов, будучи намного выше, пробил сверху, а не снизу. Шило было не простое, а двойное, спаренное, и Балашов тоже упал сперва на колени, а затем – на спину, изумленным лицом в небо. Упал он не столько от тяжести раны, сколько от неожиданной острой боли. Маша осеклась, в публике возник переполох. Пока Логинов возился с нападавшим, крутил руку, проводил болевое задержание, Катя замерла над отцом и не могла решиться нагнуться. Ей была странна она сама. Она испытала жалость к изумленному человеку, лежащему перед ней. Жалость, которая, как она догадалась сердцем, и есть любовь. И еще она ощутила себя русской. Русской, но не из тех, про которых твердил Герман Палыч, а женщиной, что ли? Женщиной-женщиной? И эта Катя испугалась самой себя, а потому не сразу пересилила страх нагнуться и поцеловать отца, обнять, спасти живой водою… Но, позвонками учуяв движение матери, бег матери к ней, к ним, все-таки присела, подняла голову отца, зачем-то коснулась губами лба и тут, вспомнив уроки тактической медицины, быстро стянула с себя куртку, свернула валиком, запихнула под затылок. Расстегнула куртку отца, ощупала тело сверху, снизу, нашла место на спине, где сочится кровь, прижала там кепкой. Все. Что она еще может сделать? Еще она строго одернула Машу, когда та, а за ней другие, сгрудившись вокруг раненого, засуетились, стали его ворошить, тормошить. «Отойдите. Нужен врач. И скорая помощь». Тут и Логинов подал голос, ее поддержал. «Кто не врачи – отойдите. Она умеет». Коленом он прижимал преступника к земле, но тот и не трепыхался, только постанывал от боли. Руку его Логинов так и держал на глубоком заломе. Эти слова Дяди – «она умеет» – в ту минуту отпечатались в Катином мозгу и отозвались благодарностью в ее душе. Позже, когда в Боткинской больнице, куда привезли Балашова, в приемном отделении хирургии Войтович-старшая спросила у Войтович-младшей, откуда у нее навык (она имела в виду другое, откуда в ней взрослое, но сформулировала так), Катя и тут поняла верно. Она пожала плечами, хотя могла бы ответить. Логинов, который тоже был при этом, вынул из кармана леденец и протянул Кате. Он примчался на такси из полиции. Маша не знала, чему удивиться больше, новой дочери или новому Логинову. Кто из них на кого больше повлиял? Задумалась она, конечно, о себе. Вот Балашов, раненый, несчастный. Оказавшийся в истории. Опять – в истории. Хотя врач сказал, что ничего опасного, почка не задета. Амбулаторка по большому-то счету. Зашить, до утра подержать, посмотреть, нет ли инфекции – и домой. Как после лапароскопии. Так бы и выперли, да Логинов им наплел что-то про Балашова и коньяка пригубил с доктором по-свойски. Умеет, черт старый. На два дня полежать под присмотром уломал «шприца»… Значит, Игорь снова прежний, он тот, каким его когда-то слепила она, своими руками, своим воображением, своим вложением ресурса время-любви. Так она считает. В ней снова пробудилось тепло, когда она увидела его раненым и сейчас, когда везли на каталке в кафельные недра госпиталя. Снова то же самое? Возвращение в прошлое, спросила она себя? И ответила – никак нет. Тепло есть, оно ощутимо, оно обнаружено и локализовано. Оно – в груди. Не в животе. Не там, немного пониже живота, где у нее теплеет от сочувствия с любимым человеком. Но, может быть, она более вообще не способна ощущать тепло именно там? Маша Войтович – женщина, способная силой воображения представить себя в ситуации не только прошедшей, уже испытанной, не только отыграть назад, но заглянуть вперед. И, сидя рядом с дочерью, рядом с Логиновым, она рискнула представить себя вот так же, но, если увозят не Балашова, а мужчину, только что протянувшего дочери леденец. И удивилась, как просто устроена жизнь. Нет, не вся жизнь, а ее чувственная изнанка. Она – как изнанка брюк или платья, стежки широкие, заметные. А вывод один – женская жизнь в ней жива… Она представила себе, как они сейчас вместе поедут к ней домой или в кафе и помянут Пашу Кеглера как следует, без всяких Турищевых – эти, поохав, сразу уехали отмечать. Но Логинов отказался: «Не могу терять времени. Надо разобраться. Метнусь обратно в полицию. Потом еще кое к кому. Отзвонюсь». И уехал.
Катя придвинулась к Маше поближе и спросила:
– Тебе он как?
– Скучный он, а с ним не соскучишься. Такой он, этот Дядя. Еще ответим с тобой за леденец, – с преувеличенным раздражением в голосе отозвалась Маша. Но Катя в искренность раздражения уже не поверила. Ей понравилось становиться женщиной, угадывать, идти по следу матери.
– Мама, а отец теперь у нас будет жить?
– Полечится и уйдет. Согласна?
– А куда уйдет?
– В астрал, дочь. Квартиру ему снимем. Где-нибудь в Химках или в Балашихе. Пока работу себе не найдет. Поможем. Будет к нам в гости приезжать. А мы – к нему. Ты согласна?
– Если ты согласна, то я тоже согласна.
Машу, несмотря на ужасы прошедших дней и часов, окатила волна счастья от таких слов. Она не стала смущать дочь своим женским знанием, что эти события – только начало чего-то другого, грозного, того, что тянется к их горлам с запада от Москвы, как едкий дым упущенного пожарища. И что ему, грозному, окно отворит мужчины, который ей сейчас нужен больше других мужчин… Это и есть судьба, которую девочки склонны путать с любовью.
Человек из группы Абдусалама, который был отправлен им издалека снимать происходящее на похоронах Кеглера, вернувшись, рассказал и показал, как оно было. Абдусалам мог гордиться тем, что его расчет оказался верным, ему удалось выманить Балашова из его убежища, где бы оно ни находилось. Но в другом он просчитался, нет, не просчитался, дело в ином – ему не сопутствовала удача. Выполнить вторую задач – убить Балашова сразу не вышло. А искать пути, чтобы добить его, теперь рискованно. Он попытался, и этого довольно. Нужно уметь распознавать знаки судьбы. К тому же имелся еще один повод остаться довольным проделанной работой. Компьютерная система, о которой ему в превосходных тонах рассказал Черный Саат, повторно была опробована и при подготовке к ликвидации писаки снова оправдала себя. Для нападения на Балашова по вводным и по месту действия – еврейскому кладбищу – она предложила наилучший путь к решению задачи. Исполнитель был завербован в той из бригад «партизанского ВПН», которая была собрана из бывших уголовников, а сборкой служит ненависть к жидам, губящим и губящим Россию. Система, сверив профили, указала на самого подходящего среди них. Как и с башкиром, для того, чтобы подвигнуть зэка на благое дело, на дело истинное и патриотическое, хватило той же техники, которую Абдусалам назвал быстрой профильной обработкой. Хватило техники и денег. Кто же мог знать, что исполнитель предпочтет нормальному ножу короткое шило… Но след, если и повезет кому-то из русских следователей, то опять выведет на создателей «партизанского ВПН», к тем, кто формировал бригады. Куда-то в Европу. Куда-то к кальтенбергам. Так что сам Абдусалам и его люди разными путями вскоре покинули Москву, не таясь, потому что грехов за ними не было, разве что кто-то из них подвел своего работодателя, менеджера кафе или домуправа при жэ-ка-ха… По большому счету, одно только всерьез тревожило молодого командира при прощании с ненавистным городом, с ненавистной ему страной. Из головы не шла запись нападения на писаку. Он пересмотрел ее много раз, прежде чем отправить в специальное облако и уничтожить носитель. Вот исполнитель подходит к Балашову сзади, это хорошо видно. Никто не оборачивается, никто не глядит на него, не следит за ним. Но откуда тогда взялся высокий седой дух, чем он свалил опытного сидельца? Абдусалама не покидала мысль, что дух заранее знал, чего ждать. Иначе как он мог среагировать? Телохранитель писаки? Нет, Абдусалам не мог найти никаких подтверждений такой мысли и оттого тревожился. Но новые дела ждали его. В Пакистане группа снова собралась вместе. Оттуда, не дав даже двух суток передохнуть, Абдусалама отвезли под Кабул, где его ждала встреча с Черным Саатом. Он все подробно изложил великому джихадисту, за одним исключением. Он не стал упоминать о своей тревоге, не поделился подозрением о телохранителе. Цель номер два спас случайный человек. Видимо, бывший опер или спецназовец. Таких в России – как грязи. Саата такое объяснение вполне устроило. Опять же Абдусаламу показалось, что вельможный боевик даже рад, что Балашова судьба оставила на потом, на сладкое…
Логинов из Боткинской вернулся в райотдел полиции. Дежурная, полная молодая женщина с красивым лицом, в ладной новенькой форме, ему объяснила, что попасть к следователю не выйдет, тот как раз уехал на обыск, а это – надолго. «Можете подождать, а можете оставить номер, я ему скажу, он отзвонится», – проявила она заботу о посетителе, в котором признала человека необычного и тертого. «Насколько надолго?» – уточнил он. Володя приглянулся дежурной, и она, прильнув к окошку, проделанному в бронированном стекле, поделилась с ним по секрету, что на самом деле суть не в обыске, суть в другом. Суть в том, что брат следователя уходит добровольцем на фронт. Бить Бандеру. Так что провожают. Скоро не ждите. «А брат тоже полицейский?» – спросил Логинов – «Что вы, брат – мирный, он в метрополитене работал. Всем депо провожают. Если метро сегодня засбоит, не удивляйтесь». Логинов последовал совету, ждать следователя не стал. И позвонил Рафу: «Нужно встретиться, срочно». – «Совсем срочно? То есть брать с собой виски?» – пошутил тот, но Логинов усугубил: «Балашова нашли и ранили. Наша давняя война вернулась, я уверен». Раф, однако, суроветь не желал: «Тогда требуется не виски, а много виски. Приеду».
Встретились в «Русском пабе», на Тверском бульваре. Дальний зал был пуст, и двое мужчин устроились там. Из динамика доносились слова песни, еще недавно знаменитой, а нынче попавшей в опалу. «Еду я на родину Пусть кричат – уродина // А она нам нравится хоть и не красавица, к сволочи доверчива, // А ну, а к нам тра-ля-ля…»
– Я считаю, как раз пора засучить рукава палачам. Без Смерша нам не справиться. Не пойму, кому нынешние служат, то ли немцам, то ли американцам… То ли теперь китайцам. Как считаешь?
Произнеся обычную свою крамолу, Раф пригубил с видом знатока кубанское красное вино. Хозяйка, красивая женщина на высоком сроке беременности, как раз убедила его попробовать этот сорт, если он любитель насыщенных полусухих. Володя на уговоры не поддался, он остался верным крепкой укроповке. Ну и горячее – щавелевый суп с говяжьей тушенкой… На Володю по пути из полиции напал зверский голод. Сказались и переживания, и водка без закуски. Поэтому и он не стал спешить с тем разговором, ради которого приехал на встречу. Но и оставить без ответа пассаж о Смерше не мог. Он возразил – Смерш только тогда становится скальпелем, когда он в руках хирурга, а не мясника. Смерш в руках казнокрадов – это нож мясника, обращенный против их противников, в том числе против честных чиновников, честных офицеров, честных следователей. Но Раф стоял на своем твердо, с бокалом крови в руке.
– Лес рубят… Другого пути человечество не изобрело. Только авгиевы конюшни. И только Смершем.
Поели, попили. Поспорили. Споры все о том же, и не в первый раз. Наконец, Логинов заказал графин водки, вторую рюмку и груздей.
– Вино и разговоры – это пенсия отставника, Раф. Давайте помянем Пашу Кеглера и вернемся к нам и к нашим баранам. Балашова чуть не зарезал какой-то штырь. А он, по сути, первый раз из Пашиной квартиры высунул нос. Случайность? Не верю.
Но Раф снова проявил несговорчивость. Поминать Кеглера и сочувствовать Балашову он не пожелал. Кеглер – тот вообще был «не наш» и «мутный казачок», а Балашов раньше числился в нормальных парнях, пока Миронов с Машей его окантовывали, а потом скурвился… За что согласился выпить старый воин – так это за благополучие Маши, и не дай бог кому-то покуситься на это благополучие… Таким поворотом Володя немедленно воспользовался. «Вполне может и ей прилететь, и я о том. Вижу риски для всех нас», – вывернул он сразу в свою колею. Раф действительно сосредоточился и выслушал опасения и соображения человека, которого он с определенной скидкой мог назвать младшим товарщем. И младшим-то, после семидесяти, людей из поколения, рожденного в шестидесятых, уже не назовешь – столько выдалось общих с ними переживаний, так что не младшие, а просто современники. И с товарищем – тоже натяжка, если по «балашихинскому»[141] счету. Товарищ – это был Миронов. Товарищ – это Вася Кошкин, хоть они и были в последние пару десятков лет как кошка с собакой. Товарищи – это боевые, это из ордена воинов, которых уже нет. А почему нет? Вот об этом «почему» Раф высказал свою точку зрения, когда Логинов закончил с опасениями и соображениями о бесполезности и даже вредоносности допущения присутствия случайных факторов в цепочке событий вокруг Балашова. «Есть люди такие, которые сами собой мало что могут представлять вроде бы, но у них предназначение есть, и предназначение высокое. Они маркеры, они оказываются возле воронок истории. В ее особых точках. А вблизи них случайностей уже нет. Это знают математики. Если изъять время, то там – порядок и только порядок. Это двойственность динамики и статики в истории, и она непосредственно касается сейчас и Войтовичей, и меня, и страны. Как-то так. Наш с тобой опыт это подтверждал неоднократно», – высказал свою мысль Логинов, решивший обойти неприятие нового Балашова новым Рафом. Заключил свою речь Володя вполне конкретной просьбой напрячь контакты в полиции и разузнать все, что можно разузнать о покушении на Игоря, чтобы самим начать шевелиться. «Никто, кроме нас… нас не защитит». И цели Логинов достиг, с этим Раф согласился. А уже после этого Володя все-таки заступился за Балашова. Мол, Игорь не один, есть миллионы тех, для кого жизнь утратила качество жизненности, а в жизни без жизненности «крымнаш» – это снег летом. Это смерть урожаю прекрасных плодов. Но в отличие от миллионов Игорь-то еще болен Россией, он не утратил нюха ко лжи. Он не поверил в главное, не поверил в Бучу… Логинов полагал, что этим доводом он побудит Рафа развернуться к Балашову лицом. Но вышло как раз обратное, Раф снова заговорил о Смерше, а потом – о той России, которой может болеть или не болеть Балашов и которой он, Раф, точно не болеет. Эти слова поразили Логинова, которого, как он сам считал, уже трудно чем-то поразить. Тот Раф, который сам, лично, участвует в волонтерских курсах, учит, дает деньги на снарягу и на медицину парням «на ленточке» – он-то не болеет? В такой грозный час? Логинов потребоваал объяснения, он посуровел, он призвал Рафа к ответу. Смуглое холеное лицо Шарифа сморщилось, будто на зуб попал стручок узбекского перца.
– Я помогаю своим. Только так, Владимир. А страна сейчас – это абстракция. Это колода карт с интересами тузов, королей, их дам и валетов. Вплоть до шестерок. Раскладывали пасьянсы, сейчас играют в преферанс и в покер с такими же, только не русскими. Это без меня. Я сам по себе.
– Так не бывает, ты же знаешь, жить в обществе и быть от него свободным нельзя.
– Это большевистская парадигма. Я ее не приемлю. Можно. Свобода не есть независимость. Свобода – это торжество духа над станком, который формирует карты в колоды. Над принципом, по которому делятся картонки на масти. Запомни, Владимир, моя родина – это Вторая Вилла в Кабуле. Я знал, зачем, за что и с кем. А сейчас не верю. Делаю, что нужно, ради оставшихся своих. И думаю, как заработать деньги, потому что по-прежнему интересуюсь женщинами. Мой буддистский свободный дух таким образом преодолевает гравитацию возраста. Потому что если болеть за Родину по-твоему, а не по-моему, то нужно, согласно логике, стать хотя бы тем, кто раздает карты. Но тогда, по твоей логике, свободу может принести только новый Сталин, который сумеет воссоздать силу и идею силы, без которой другие силы и идеи сил не позволят себе метать карты. И в которую – идею, я имею в виду, поверим мы с тобой, и твой сын, и Войтович-младшая, и вон те девочки, которые вообще ни во что не верят, кроме какого-нибудь Моргенштерна.
И Раф указал на компанию, расположившуюся в зале, пока они вели беседу. Володя примотрелся и вслушался. За столом сидели трое. Две девочки, по всему – студенточки, дочки состоятельных родителей, расспрашивали третьего, записывали на диктофон. Его абсолютный затылок, чернокруглый, лишенный выпуклостей и выемок, не оставлял сомнений – он принадлежит молодому китайцу. Судя по вопросам девочек, их визави – чуть ли не Стив Джобс и Билл Гейтс в одном лице. Одна из студенток лицом напомнила Машу. Машу в молодости. Еврейская девочка из хорошей семьи… «Как тебе наши московские рестораны?» «Как тебе преподавание кибернетики?» «Сколько тратят у вас родители на учебу в хорошем вузе?» «Сколько в Шанхае зарабатывает молодой айтишник?» «Женам мужья дают самим ездить в Европу?» «А как у вас относятся к иностранкам?» Китаец давал ответы на бойком русском языке, быстро-быстро перебирая гласные и густо перемежая речь матерными словами. Девочки хихикали в ладошки, но не просвещали иностранца в чистоте речи и мыслей.
– Видишь, Владимир, прототип кумиров нашего будущего, если не появится прототип Сталина? Не наше будет наше будущее. Устраивает тебя?
Логинову подумалось, что Раф гораздо больше может сойти за отца Мирвайса, нежели он сам. Смуглая кожа, глаза такие, что не поймешь, что он там замышляет на самом деле. Раф упомянул о Мирвайсе просто так? Или не просто так? Даже если просто так, то попал иголкой в самый нерв. Сын недавно в разговоре сказал, что его чудная подруга намеревается ехать в Шанхай, продолжить учебу там… Или в Гонконг… Интересно, а как будет утренняя звезда по-китайски? По-немецки это «моргенштерн». А по-казахски – Чолпон. Совпадение? Логинов встал, перешел по диагонали через зал к компании и сделал китайцу замечание. Здесь, в Москве, материться публично закон запрещает, а перед женщинами – правила приличия.
Китаец оборотил лицо к Логинову, и тот увидел перед собой, на вид, ребенка-переростка. Не мигая, ничего не выражая своим лицом, переросток зыркал снизу вверх.
– Мой папа тоже сердится, когда грубят. А Юму – в кайф, он очень быстро учит языки. Он знаете кто? – пояснила одна из девочек, та, которая напомнила молодую Машу. Вторая рассмеялась.
– Знаю. На китайца похож. А если в Шанхае ты как иностранка нарушишь их правила поведения, он тоже будет смеяться, ваш вундеркинд?
– Ой, я в Шанхай не поеду. Я собираюсь в Англию или в Германию. А там можно хоть что говорить, там демократия. И мата там нет, все шайсе и шайсе. Бульшитт.
Спутница снова рассмеялась, но уже, похоже, не над словами подруги, а над Логиновым. Встал тут над ними дурнем, старый совковый пень. Раф тоже усмехался, оставаясь за столом, попивал кубанское вино. Выручил китаец.
– А я знаю, что голос мой очень звучный. Звук такой. Меня в оперу звали петь, но я не стал петь в опере, потому что я сделался начальником большой компании. Это интереснее, чем петь на сцене, – обратился он к Володе. Его речь была сопровождена таким витиеватым матом, на который Логинову не хватило бы фантазии.
– А как же ты поедешь в Германию, если сейчас русских не пускают в институты, если их выгоняют? – уточнил Логинов у девушки.
– Это все шняга, пропаганда. На край – через Израиль.
– А папа одобряет? Оплатит?
– Мать его уломает, – уверенно ответила девушка.
– Ну ясно. А на что учитесь?
– На международной журналистике. Нам здесь тухнуть грех.
– А чего же в Шанхай не поедешь? Вон какой гость, в опере мог бы петь, фирмой командует, вундеркинд опять же, – нашел Логинов нужную ноту, чтобы выйти из положения. И верно, почему-то этот вопрос смутил ее, да и подруга, вместо того, чтобы рассмеяться, отвернулась. Один Юм так и глядел на Логинова в бесстрастной гордости тем, что отверг оперу ради большого бизнеса. «Какая-то у них с ним своя тайнопись. Все всегда не такое, каким кажется», – подумал Володя.
– А он, кстати, женат?
Теперь та, которая напомнила Машу, отвернулась, а вторая ответила коротко, что очень даже не кстати. В голосе ее прозвучала укоризна. Логинров вернулся к Рафу. Тот заключил мизансцену китайского театра неожиданным выводом. «Хорошая была разведка. Я бы в оперативных целях продолжил бы знакомство с девушками. Очень перспективный китаец Юм, надо его пробить». Володя всмотрелся в лицо старого знакомого, но не смог ответить себе на вопрос, шутит ли тот, или действительно взял след в интересах собственной коммерции. А еще он осознал, что совершенно не представляет себе личной жизни этого человека. Жена? Любовница? Молодая любовница? Много жен?
– У тебя есть племянники или племянницы?
– Указываешь на противоречие? У буддиста нет родственников, а у татарина всегда есть племянники и племянницы, даже если он о них не знает.
– Это у воров в законе нет родственников.
– Это почти одно и то же. Путь есть дао, и дао – это все. А остальное не имеет сущностного значения. Ничего не имеет значения, если не несет в себе дэ, а оно – связь с дао.
Вот тут, уже вглядевшись в самую черноту зрачком, как вглядываешься на неспокойном море в даль горизонта, чернеющего тучей ли, ночью ли, Логинов распознал искорку насмешки. Слава богу. После этого можно было поесть, допить, и дальше отправляться по своему пути. Искать связи великого с личным. Личным стало покушение на Балашова.