Москва. Первая половина мая 2022 года

Логинов в праздники работал и умудрился нажить неприятности. Его источники как раз передали ему несколько важных сообщений, что и неудивительно – дни были знаковые, необычные. В Казахстане запретили проводить «Бессмертный полк». Неожиданность? Как бы не так. Логинов еще в апреле отдал в руки Сергею Сергеичу отчет о приезде в Астану группы британских инспекторов, целью которых было научить казахов выявлять нарушителей санкций, наложенных на Россию ее недругами. В первую очередь выискивать нарушителей, непослушных банкиров и торговцев не у себя, а у соседей, в Киргизии. Источник подробно описал то, как хорошо приняли инспекторов казахские чиновники из МИДа, из Минфина, из комитета по статистике. «Вот какие у нас замечательные союзники. Важная бумага», – долго сокрушался, качал головой Сергеич, ознакомившись с документом. Он отпил кофе и отнес бумагу Женьку с наказом: срочно, бегом к партнерам, с пометкой «важно». В тот же очередной отчет (а их фонд обычно выпускал по два-три в месяц) от логиновского человека в Ташкенте попало и сообщение о том, что узбекский «Бессмертный полк» тамошние власти отменять не стали, но активисты партии «Миллий Тикланиш» принялись сдирать плакаты, наклейки, все, где было слово «Победа» или нарисована ленточка, со стекол автомобилей. А партия эта в парламенте – в коалиции с партией президента. Ее руководитель, ярый националист, требует отмены всего русского в Узбекистане, он ратует за тюркское братство, что неудивительно, потому что учился он в Измире, там с ним установили связь митовцы и британцы, и теперь он – частый и дорогой гость в британском посольстве на улице Яхьё Гулямова. Что уж говорить про посольство турецкое! А в конце апреля его помощник тайно встретился с сотрудником американской миссии на квартире у местного блогера, который изо всех сил «топит» за Украину…

Важно, Сергей Сергеич? Так и это не все! Источнику Логинова стало известно, о чем говорили на той квартире в утренний ташкентский час. А говорили гости не о погоде, а о том, как бы напакостить «Бессмертному полку», как показать здешним прорусским олухам, кто хозяин в стране. Но и это не главное. Главное – в другом. Главное – это как можно быстрее создать волну общественного недовольства русским газом и русским атомом. Атом – вот что главное. Нет – «Росатому». Срочно создать под задачу сеть блогеров. За деньгами дело не станет. На хорошее дело есть хорошие доллары.

Так было еще под занавес апреля. А сразу после первых майских Володя принес Сергеичу другие срочные вести. Группа парней в черных балдахинах из-за речки, с афганского берега Амударьи обстреляла ракетами узбекский пограничный пост. Ни в Ташкенте, ни в Кабуле об этом не проронили ни звука, но в Термезе узбекские чекисты встретились с талибами и очень попросили оградить их от таких неожиданностей. Кто, в конце концов, в стране власть? Вы или ДАИШ?[135] В ответ представитель Саваджа Ханани пообещал, что власть выполнит свои обязательства перед соседями, но тем неплохо было бы признать эту власть и вообще вести себя по-соседски. Что он имеет в виду, поинтересовались тогда узбекские чекисты. А то, что хватит брать непомерные пошлины с афганских торговцев, отправляющих свои товары транзитом через Термез. А еще пора по-честному использовать воды Амударьи, а не считать их узбекскими. Но опять же не это главное. А главное то, что идет с пометкой «особо важно». Не по телефону.

Сергей Сергеич по звонку Логинова приехал в офис. Все-таки старая школа, ответственный начальник. Сколько ни примет в праздники на печень, когда сигнал тревоги – он в строю. Но все-таки – сначала кофе.

– Кофе. Потом – докладывай.

– Ознакомься. Отпечатано.

– Я дома очки оставил. Изложи кратко. Если дернул меня по пустяку, тебя моя внучка на бутерброд намажет. Я с дачи мчался.

– Если внучка, то бутер.

– Что?

– Бутер. Юное поколение не способно произнести долгое слово «бутерброд». Бутер – и точка.

Сергеич согласился:

– Это точно. Беда не в произношении. Они понятиями вообще думать не желают. Они думают звуками и символами.

Он отпил кофе, но обжег нёбо, чертыхнулся. Тогда Логинов изложил суть под сердитое клокотание старой австрийской кофе-машины. А суть такова. Незадолго до обстрела, в третьей декаде апреля, в Хосте появился давний установленный агент МИ–6 Джим Бот. Он возник под видом пакистанского торговца, но опытные люди легко узнали человека, который долгие годы провел в Кабуле в резидентуре, под прикрытием мандата сотрудника ООН. А незадолго до возвращения во власть талибов он обосновался в Пакистане. Этот персонаж проделал путь в Хост не ради того, чтобы заняться торговлей афганскими гранатами и сухофруктами, и даже не для отправки партии опия. Он заехал туда на пару часов только для того, чтобы попить чаю с близким родственником Саваджа Ханани. А сразу после этого из Пакистана в Нангархар прибыла большая бригада строителей. Вместо геодезических приборов, лопат и отбойных молотков они привезли с собой автоматы, пулеметы, РПГ и еще что-то объемное и тяжелое, в десяти ящиках. Люди Ханани, сотрудники МВД и талибской госбезопасности, вместо того, чтобы задержать таких строителей, отправили их на север, часть в Бадахшан, а часть – в Балх, и сами их сопроводили до места… В Балхе они передали строителей с рук на руки местным хананистам, те строителей разместили, обеспечили жильем в двух селах… Про путь второй группы в Бадахшане источник Логинова деталей выяснить не смог. И вот вскоре после этого – обстрел узбекского погранотряда. «В ящиках, очевидно, были те ракеты „земля-земля“, которые прилетели через речку. Теперь сам решай, Сергей Сергеич, напрасно я тебя дернул или нет».

Сергеич – он тот еще тертый перец. Переспросит, конечно, прежде чем согласиться. Про источник, надежный ли, или надежный-надежный? Прочекал ли факты как следует? А то партнеров-то тоже надо с дач выдергивать… «Надежнее там не найти», – ответит Логинов, который знает, что в тех краях не существует единой реальности, их там одновременно несколько, а значит, и трактовки события могут меняться в одной и той же голове вплоть до противоположных. А что вы хотите, если один и тот же боевик может считать себя и талибом, и террористом ДАИШ, против талибов воюющим! Привет европейскому рацио…

Чего Сергеич не спросит, это имени источника. Тут у них с Логиновым полное журналистское понимание – имя агента знает только его сюзерен. Если их партнеры – это бизнес, то пусть доверяют, а если разведка – то пусть проверяют. Поэтому Сергеич не спросит имя. Зато поинтересуется, кому выгодно и зачем. То есть проверит индукцией и дедукцией. На кой черт это американцам? А если не они, то кто? Но Логинов знает, о чем будет спрошен. У него имеется целая теория, и вот она подтверждается фактами. Он даже название ей придумал – «Стратегия двух рук». Он объясняет Сергеичу механику политического процесса. Но торопится, его раздражает, что шеф отпивает и отпивает кофе крохотными глотками, жмуря глаз. Раздражает, что Сергеич отпивает себе кофе и не спешит вызывать гонца. Наконец, вскипает Логинов: «Допей ты уже свой сироп, и звони педерасту. Такую инфу надо передавать первыми».

– Может, обождем до конца майских? Может, потерпит инфа? – отчего-то осторожничает шеф.

– Тебе Женька гонять жаль? Он что, немощный или золотой? – возмущается Логинов. – Почему мы тут, а он где-то на даче чаи гоняет? Если завтра строители обстреляют таджиков или китайцев, а еще хуже – если подтащат свои ящики куда-нибудь к Баткену и обстреляют киргизов, и понесется снова между киргизами и таджиками веселуха, а у нас впереди вторые майские, и только десятого на службу? А Женек – чаек? Нормально?

Сергей Сергеич еще некоторое время, для порядка, сопротивляется. Предлагает прописать вот эту «стратегию двух рук». Логинов возмущается: мол, не надо путать сонет с романом. Одно дело срочное сообщение, а аналитика – совсем другое. Сергеич – не журналист, его не этому учили… Наконец, Володя одолевает, и Сергеич набирает номер Женька:

– Приезжайте. Надо срочно отвезти партнерам пиццу.

Но Женек отказывается – никак не сможет. Дочка захворала, а жена у тетки. «Давай после праздников. Партнеры только спасибо скажут. Им не до пиццы». Женек ноет, но тут уже Сергеич встает на дыбы. Обжигается свежим кофе, чертыхается в трубку, уже требует по-полковничьи. Равняйсь, смирно, никаких теток и дочек, езжайте сюда быстрее китайского экспресса. Выругавшись, остывает и добавляет, что у самого не только дочки, но и внучки имеются, а дело есть дело.

Через три часа Женек влетает в офис и, не сняв куртки, хватает «пиццу» и уезжает. Вид имеет обиженный, Логинова будто не замечает, Сергеича удостаивает слабым рукопожатием и взглядом, в котором отражаются все страдания русского народа.

– Клоун!

Это Сергеич вслед Женьку, когда дверь за ним захлопывается. Тут уже Логинову пора удивиться. Такого слова он от Сергеича не слышал.

– Что-то, чего я не знаю? Что у тебя с Женьком?

– Поеду тоже. И ты отдыхай, – уходит от ответа шеф.

И вот 10 мая, во вторник, к полудню сотрудники офиса встречаются в офисе. Сергеич выглядит помятым, уставшим, по рельефу его морщин можно совершить путешествие во вчерашний день его встреч с однополчанами. Логинов, напротив, свеж до неприличия и сосредоточен. «Я выпью за победу тогда, когда победим. А пока – рано». Кроме шефа и Володи, в офисе и другие сотрудники. Они молодые, они компьютерщики или, как теперь говорят, айтишники. У них своя комната. Женек тоже здесь. Он оседлал директорский стул и сидит с важным видом в директорском кабинете. На лацкане пиджака – оранжево-черная лента. Бог знает, что побуждает Логинова нарушить его покой и зайти в кабинет:

– Как партнеры, распробовали крайнюю «пиццу?» Ничего не попросили передать, ничего не попросили уточнить?

Сергей Сергеич слышит голос Логинова. Он тяжело отрывается от своего стула и направляется поближе, чуя недоброе.

– А я не передавал, – серо, буднично отвечает Женек. Лицо его тоже серо, на нем нет выражения.

У Володи нехорошо подрагивает рука.

– То есть как? Почему?

– Я не успел…

– А сегодня с утра? Ты съездил сегодня с утра? – вступает в разговор и Сергеич. Ус его топорщится.

– Нет.

– Почему?

– А я прочел. Там нет никакой определенности и доказательств нет. И кто источник? Тоже нет! – на губах Женька появляется выражение упрямства.

Сергеич багровеет, глядя на скривившиеся губы:

– Вы что, в детском саду? Евгений, ваша работа – развозить «пиццу». А с чем она – это не ваше дело. Это наше дело. Берите руки в ноги и везите. Шагом марш!

– Погодите, Сергей Сергеич, одну минуту, – вклинивается Логинов, изображая вежливого подчиненного шефа, и обращается к Женьку: – А в чем проблема? В прошлой «пицце» тоже источника не указывали. Что изменилось?

– А я и тот не стал передавать. Мне сказали партнеры, чтобы я выяснил, кто источники. Я же тут главный. Вы мне должны передать имена…

Сергеич с Логиновым переглядываются. Затем Логинов говорит:

– Сергей Сергеич, у тебя там телефон звонит.

Шеф качает головой и выходит. Плотно закрывает дверь в кабинет. Заглядывает к айтишникам. Те погружены в экранную реальность, они в наушниках, им не до Женьков, не до Логиновых и не до боевиков ДАИШ.

Оставшись с Женьком наедине, Логинов времени не теряет. Он перегибается через стол, намертво прихватывает зицпредседателя за ворот, рвет на себя и прижимает Женька щекой к полированной поверхности.

– Услышь меня, педераст. Если из-за тебя шифрограмма Зорге не дойдет до Сталина, я самолично тебя вышвырну вот в это окно. Полетаешь. В полете с седьмого этажа у тебя будут пять секунд, чтобы обдумать границы компетентности. Запомни это, будь добр. А еще запомни: я никогда не расскажу, кто мои источники за речкой, а уж такому щеглу, как ты, и подавно. Пошевели ластами, дай сигнал, что воспринял и принял и что сейчас же метнешься к партнерам.

Женек выпускает из губ пузырь. Его голова на боку, прижатая грузом ладони, походит на рыбью. Вытащили рыбешку из аквариума и собрались разделать. Глаза выпучены, ноздри шевелятся, ища воздуха. «По-ня», – слышится бледный звук.

Логинов выходит из кабинета с видом мужчины, освободившегося от косточки в горле. Как же она досаждает, эта мелкая рыбная кость… Следом выскакивает Женек, накидывает куртку и убегает. Под мышкой зажат портфель.

– А ведь действует волшебный пинок!

Но Сергеич озабочен. Усы опали, в глазах – свинец.

– Сергей Сергеич, что не так?

Шеф подносит палец к губам:

– Пойдем на воздух, я тебе кой-чего поясню.

Оказавшись в коридоре, Сергеич продолжает:

– Пойдем выпьем пивка. У меня для тебя нехорошие новости.

Логинов тоже суровеет. Плохая новость, это что? Донецк пал? Луганск сдали? Что министр обороны оказался агентом ЦРУ? Что еще может стать плохой новостью для него, прокаленного в огне и испытанного медными трубами? Что уволят из фонда? Ему вспомнился таксист, отвозивший их с Кеглером из «Эрвина».

– Давай, Сергеич, говори, я и без пива переварю.

Тот, однако, настаивает.

– Пойдем, пойдем. Разговор не быстрый.

Логинов соглашается. Но, прежде чем отправиться с Сергеичем, возвращается в офис, заходит к айтишникам, снимает с одного из них наушники, щелкает трижды пальцами, чтобы тот осознал, где находится и с кем, а затем интересуется, как там с просьбой. Парень моргает. Он все еще «не здесь».

– Ау, установили, кто хозяйничает в той тэгэ-группе, за которую я спрашивал?

Парень мотает головой. Без наушников он – как без ушей. Когда устанавливать, праздники!

– Даже не попытался? Хотя бы из профессионального любопытства? Почти две недели прошли…

Парень ухмыляется. Мол, нам за любопытство не платят, а к вашей реальности интереса в нашей комнате не испытывают. «Инопланетяне хреновы. Когда они успели тут расплодиться?» – ругается про себя Логинов. Он снова думает о Мирвайсе. Не совершил ли он ошибки, увезя из Франции сюда? Он увозил сына от молодежного архипелага, распадающегося на острова безмозглого исламизма, такого же безмозглого, такого же бесчеловечного либерализма и неизбежного фашизма или нацизма. Увозил в Россию, где Мирвайс узнает неподдельные, искренние выражения чувств, окажется среди молодых людей, способных еще играть в шахматы, в деревянные фигурки друг с другом, а не с машиной, обсуждать книги и ходить в леса с рюкзаками, радоваться отблескам огня, когда в сумерках костер разведен вблизи озерца, которого и на карте-то нет… Что, на старости лет он, Владимир Логинов, тоже впал в сентиментальность и утратил связь с реальностью, создал по памяти, в уме, в воображении свою Россию, свою родину, которой нет и не будет, но которую он подсунул сыну? А в результате тот оказался между Сциллой и Харибдой – между вот такими инопланетянами в огромных наушниках вместо голов, которым хоть чума, хоть война, и такими, как его узбечка с казахским именем Чолпон. Чолпон – не все равно, она брезгливо стряхивает с пальцев ног пепел совка, а с ним – и пыль российских дорог. Или снова отец ошибается, и Мирвайс уже налетел на одну из этих скал? Сердце логиновское, эта натренированная мышца, сжимается в груди, и требуется усилие воли, чтобы его разжать.

Логинов возвращает наушники на продолговатую голову молодого человека.

– Я запомнил, как ты относишься к просьбам коллег, – говорит он, оттягивает дужку с силой и отпускает. Кожаные обода хлопают по ушам. «Успокойся. Не вздумай поступить с ним, как с Женьком. Парень – не твой подчиненный, а уж твою частную просьбу – вскрыть Катину группу, он тем более не обязан», – говорит себе Логинов.

И вот Логинов с Сергеем Сергеичем – в кафешке через дорогу, за столиком. На дворе – ранний, свежий май, солнце, зелень, пробившаяся из почек. Освободившиеся от зимы, но еще не вымытые стекла в разводах. Девушка-официантка, которой тоже все равно, кроме чего-то, о чем Логинов и понятия не имеет. Другая жизнь…

Сергеич собирается сообщить неприятное, но Логинов упреждает его. Именно сейчас ему не хочется выслушивать дурную весть. И он рассказывает о Кате, о ее прыщавых, о группе в телеграме. Он убеждает Сергеича в том, что здесь – как раз та тема задуманной ими лаборатории. Прыщавых программируют, их сознанием манипулируют, из них делают «патриотов-идиотов», а, по сути, это управляемые бомбы. Логинов просит Сергеича помочь разузнать, кто стоит за каналом. «Обратись к твоим конторским, обратись к Титычам. Заодно продвинь нашу тему, мы же и займемся созданием иммунитета. Это же и есть госбезопасность. И уже не будущего, а настоящего военного периода».

Сергеич выслушивает собеседника, но время от времени, все более нетерпеливо, поглядывает в сторону бара. Никак не несет девушка пива. Что она там, заснула? Весенняя дистония? Наконец, он перебивает Володю, предлагает и ему набраться терпения. Или просто набраться.

– Титычи не только денег не дадут, а еще с тебя миллион потребуют. Это если за государево дело. А если в частном порядке – то вообще забудь. Нынче не девяностые, сейчас «там» такой надзор – ни вправо, ни влево. Зарабатывать им приходится каждому на своем станке. И не говори мне про войну и военное время. Там у них тоже своя реальность, как у наших яйцеголовых айтишников. И тоже каждый за себя. Им не нужна твоя лаборатория. Увы, Володя, прими это как факт столкновения с нашей реальностью. Почему? Потому что ключевое слово – твоя. Она твоя, а не их. Вчера я с товарищами «оттуда» как надо пригубил. Они мне ума добавили. На эту тему уже поставлен могучий чел. На все эти ментальные войны. Ему генерала дали. И денег дали. И он будет их «воевать», у него свои племянницы, родственницы жены, тети и дяди. И вот на этом сиреневом песочке мы с тобой вылезаем. По тебе за версту видно, что ты не прогнешься, что с тобой или на тебе особо не попилишь. А твой Громада – этот вообще ни в какие ворота, этот вообще самурай какой-то, извини за мой японский. Так и сказали: Громада – самурай с мечом, не бережет ни себя, ни других. Слон в посудной лавке. А посуду в Кремле надобно беречь… Титычи терпеть его не могут и опасаются.

– Горе от ума?

– Ты меня понял.

– Да, я тебя понял. Вполне.

– Не думаю, что вполне. Это еще не самая плохая новость.

– Выкладывай.

– Мне принесут, наконец, пива? А? Девушка! Или не девушка? Поживее! Они, Володя, под меня копают.

– Кто они? ЦРУ? Ми–6?

– Все шутишь. Это даже хорошо, хотя это плохо. Партнеры наши нынешние. Фонд у нас с хорошим именем, это удобный станок для распилов. А мы им – уже ни к чему. Они присмотрелись, решили, что сами управятся. Зачем мы им с нашими отчетами о чужестранцах, которые они даже не читают?!

– То есть как не читают? Это Женек не донес…

– Женек? Как бы не так. Женек бы побежал, понесся, если бы читали. Это мы с тобой себе надумали, что на Смоленской площади и на Старой площади только и делают, что с нашими срочными телеграммами носятся из кабинета в кабинет. Щас, товарищ Логинов. Кто ты у нас? Господин с неясными биографическими особенностями. Читать они, оказывается, перестали давно, они сочли, что мы с нашим чтивом слишком дорого обходимся и хлопотно. А следствие совершенно логично вытекает из этого – нас следует убрать, а айтишники нас заменят искусственным интеллектом. Он будет рыскать по базам данных, по новостным лентам, создавать красивые цветные отчеты, с прямоуголниками персоналий и со стрелочками связей. И не раз в две недели, а ежедневно. И имя у него будет конкретное – не какой-то аноним в Кандагаре, которого держит в секрете господин Логинов, а конкретный искусственный интеллект. Ему есть доверие, его используют конкретные яйцеголовые пареньки, с именами и с хорошими зарплатами. Все они – сынки и племянники наших партнеров, Володя…

– Значит, я только что дал по ушам партнерскому пасынку? – вставил Логинов.

– Еще и это… Молодец. Хотя это уже мало что изменит. Твои источники не нужны. Мы не нужны. Они потребовали объявить источники только с одной целью – они знают, что ты откажешь. Что мы откажем. И тогда нас можно скинуть как балласт. Мы не выполнили требование партнеров – и все. Это предлог, Володя. Так сказать, по формальному признаку. А теперь и повода не нужно. Мятый Женек в проеме окна – достаточный повод. И справедливый. Да еще их паренька халтуркой попытался нагрузить, снасильничал… Все в одну мишень, и все – в яблочко. У нас принцип простой – не подставляйся.

Логинову понятны все слова, которые произносит его начальник. Но общий смысл их уплывает, как кувшинка на озере, когда падает туман. Он не может принять, что его многолетние связи в Афганистане, его опыт, его понимание, то доверие, которое к нему имеют источники там, где степень риска несопоставима со здешней, московской трепотней, – все это не нужно, все это заменит искусственный болван, чтобы было проще пилить бабло, которое печатает государство! И это во время жесточайшей, опаснейшей, судьбоносной войны, да к тому же – в дни прежней победы? Победа… Война… Не просто война, а угроза самой формуле, матрице подобия… То, что описал Сергеич, – это ужас. Но, пришло на ум старому упрямому бойцу, это – и задача… Ты сам – поле боя. Ты – клетка в организме, и тебе предъявлена задача одолеть не метастазу, а саму формулу рака, тот невидимый эфир, который должен разъять идею подобия всех клеток одного организма друг дружке, при всех их различиях. Идеал…

Логинову вспоминается вчерашний день. Вот он во Владимире. Накануне, на 9 Мая, он бродил по городу-тезке. Он вывез туда Машу с Катей, он уговорил их съездить, побыть вдвоем, нашел им хорошую гостиницу с бассейном. Катю он оснастил хорошим планшетом, чтобы она могла повторять уроки Седого. Он сумел взять с Кати слово, что она не будет заходить в ту прыщавую тэгэ-группу, пока не сдаст зачет Седому… Он приехал днем, чтобы их забрать обратно в Москву, но немного заранее, и не сразу появился в отеле. Он походил по Большой Московской, понаблюдал за тамошним владимирским людом, позаглядывал в лица. В лица трезвые, в морды хмельные, в физиономии веселые, в глаза колючие, сосредоточенные. Говорят, в город и в область по весне много гробов пришло… И он увидел то, ради чего – всё. Ради чего лично он вернулся в страну, а не исчез где-нибудь на Гоа. Увидел то самое, что Балашов обозначил как подобие. Подобие человека – народу. Народа – человеку. Маленькому, косенькому, посеченному, но не усеченному, оболганному и самому не раз совравшему – а ведающему, чувствующему ту, которая ведет. Женщину – победу.

Где-то и когда-то он читал про Россию – женщину. Когда-то, когда не было такой войны… «Россия – покатое, поистине удивительное царство. Сядь на собственные ягодицы – и катись». Тот, кто клянется ей в любви, вредит ей пуще других. Тот, кто проклинает ее как неопрятную, но въедливую, подглядывающую да подслушивающую тещу, оказывается ее спасителем. Тот, кто ее грабит, то ли набивая ее драгоценными каменьями свой бездонный карман, то ли воруя втихаря и без особой нужды, так, по бедности, по привычке или из любопытства – что, мол, дальше с ней будет? – тот потом защищает ее от ворогов своей грудью. А тот, кто как сын защищал ее, не жалея живота, получает от нее, матери, пинка под зад, да и отправляется с досады воровать. И все это варится в общем огромном котле, пьет вчерную, умудряется производить на свет красных девиц-девах и хитроватых смышленых парней, поминать царя-батюшку да Иосифа Сталина и жить в ожидании то ли большой беды, то ли большой победы, что, впрочем, в народном сознании давно слилось, спеклось воедино и открывается, словно известная избушка, то передом, то задом, смотря по тому, какое волшебное слово произнести. Победы с неумолимой привычной простотой оборачиваются поражениями, а поражения обещают когда-нибудь отлиться какой-нибудь немыслимой херней всем нашим врагам… И все по-прежнему хотят мира, даже уже и не готовясь к войне. Поистине, удивительное по мудрости легкомыслие. Не то Европа. Европа побед не ждет и умом знает, что ей нечего уже бояться поражений. Она опытна и самостоятельна, как умна и самостоятельна зрелая женщина, успевшая выйти замуж за состоятельного, хоть и грубоватого господина. Она знает толк в семейных ссорах, капризничает по выходным, не переходит разумных границ и иногда, со скуки, подумывает о лихом любовнике. Русском, турке, марокканце. Ах, смелые мечты… Она знает цену политикам и адвокатам, она пуще мужа опасается налоговой службы, она аккуратна и благодетельна, ходит в кирху, верит в свои права человека, сочувствует, в пику супругу, американским индейцам и жителям Квебека, болеет за демократию в Китае – то есть, конечно же, эта дама с континента не лишена своих милых женских причуд. И ненавидит себя за то, что ей некуда деться от мужа, что ею владеет, безраздельно владеет темный злой страх, таящийся за тоненькой простынкой благополучия. И стоит лишь одиночеству прорвать этот белый застиранный лоскут материи – тогда беда, тогда позабудутся и демократия, и Китай, и права человека, и газеты запестрят безнадежным, как старость, словом «война». И вот она, война и Европа. И вот лица владимирских парней, мужчиков, девчонок и матрон. Та формула подобия русского русскому, тот коэффициент Бенуа Мандельброта, который должен проявиться в лицах, превратить их в лики, стоит лучу солнца попасть на них, отскочив по касательной от куполов Успенского собора, – только этого стоят жизни парней, уже умастивших своими душами небо от Донецка до Гостомеля. Только это. Логинов обнаружил «это» и в сквере за величественным Успенским собором, и возле Золотых ворот, и даже на улице Девической, где сплошь модные молодежные забегаловки. Не ленточки, лики.

Логинов поднялся по узенькой лестнице на колокольню Никитской церкви. Было зябко как в склепе. Высокому мужчине идти пришлось, согнувшись в три погибели. Только наверху, коснувшись неба, он распрямился и вдохнул полной грудью свежий воздух. Так и до́лжно быть. Сперва в три погибели, чтобы потом вдохнуть полной грудью… и ощутить вдох. Логинов заглотнул воздух, выпрямившись, посмотрел с высоты на город, на дали, простирающиеся перед ним, нащупал в кармане монету покрупнее и сбросил ее вниз. Сколько мог, проследил за ней взглядом.

Там, на колокольне Никитской церкви, обдуваемый прохладным ветром, Логинов подумал, не уйти ли добровольцем на фронт. Так проще. Так привычнее, чем заново обретать родину в стране, которая стала другой, стала такой, в которой непросто обнаружить Родину ему, а его сыну – тем более. Пойти на фронт, упасть в глубину, как монетка…

Маша, взглянув на Логинова, когда он, спустившись с колокольни, зашел в отель за ними с Катей, передумала привычно подшучивать над ним. А Катя, тоже оценив его на своих весах, возьми и скажи: «С праздником, Дядя». Он не ожидал. Склонился к ней, поцеловал в лоб. Такого уже Маша не ждала и одарила дочь подозрительным, ревнивым взглядом. Поцелуй успокоил Логинова. Нет, он – на месте, он – на родине, он – нужен. В таком «никитском» духе он вернулся в Москву. И вот – коллизия в фонде. Как ее воспримешь ты, Дядя? Как отствавку? Или, напротив, как боевую задачу?

Так что с Сергеичем напились.

Сергеич – он умница, он – не в обиде за подставу с Женьком. Ему и самому – бальзам на полковничью душу. Сам не раз мечтал Женька – да в окошко. Поглядеть, как дерьмо летает… Да, напиваются. Пьют в четыре руки, а к вечеру, попозже, подъезжает Раф. Тут уж «деды» оторвались. Так определяет ситуацию официантка. В ее оценке – и раздражение, и уважительность. А еще – хорошие чаевые.

Раф вносит в вечеринку «дедов» струю оптимизма. Он – реалист-фаталист.

– Правильно поступил, Володя, что на мокрице оторвался. Сергеичу так на так их не пересидеть.

И про важность отчетов тоже поддержал по-своему.

– Нашей родине наступления противопоказаны. Нам нужны Волховские болота, киевские котлы, немцы в Химках, не дай бог – плюс смертная казнь и штрафные роты для воров-тыловиков. Смерш. А если всего этого не хочешь, то смирись с конокрадами, казнокрадами, с женька́ми, с договорняками. Тогда победа будет помельче, зато не обойдется в три десятка миллионов наших людей. А они – и конокрады, и казнокрады, и женьки – всякие. Или иначе – если не договорняк, то одним ударом избавиться от Англии. Это наука логики. Кант, Гегель. Неизбежность принятой реальности.

Сергеич в реальности Рафа уже не вдается. Он тоже взбодрился. «Еще поглядим, кто кого пересидит… А если что, то мы, стариканы, пойдем в бой. Если мозги тут не нужны, то там руки сгодятся»…

Логинов согласен с обоими. Он их и слушает, и не согласен. Одними руками этой войны не выиграть. Все-таки поборется он за их с Громадой «консциентальную Катюшу»…

Вернувшись домой за полночь, он набирает номер Аркадия Сербова. А Сербов не спрашивает привычное «кто говорит?» или «Сербов слушает». Вместо этого: «Доброй ночи, Владимир. Завтра я сам запланировал вам позвонить», – слышит в трубку Логинов. Два мужчины уславливаются о деловой встрече.

– Это кто звонит за полночь? Какая-нибудь девица с работы? Мне ровно, но ты этим дурам объясни, что по ночам приличные семейные люди спят. Сон в семье – святое, – ворчит супруга Сербова из-под одеяла.

– Имей совесть. Или спи. Одно из двух. Это самый мне сейчас нужный человек с интересной, кстати, судьбой. Я ломал голову, как к нему подойти, а он сам звонит. Мне плевать, что ночью. Так что терпи, жена.

– Из ваших? – зевает супруга. Она сдвигает со своего тела одеяло и в слабом свете бра оглядывает себя. Красивое тело. Сохранное.

– Скорее из ваших. Свободный радикал, вольнодумец, мыслитель средней руки. Путешественник, мать его. Печорин с Рахметовым и Корчагиным в одном лице…

Женщина с удивлением глядит на мужа.

Действительно, Сербов собирался сам позвонить Логинову еще в пересменок между первыми и вторыми майскими, но его по разнарядке отправили бродить по улицам, выискивать все, что подозрительно. Причем не в Москве, а в Петербурге. А питерских чекистов пригнали в Москву. Логики в такой рокировке Аркадий не обнаружил, но что поделаешь, приказ есть приказ. Кто-то из полковников высказал предположение, что это первая кара «верхов» за провалы Пятого отдела при планировании харьковско-киевской операции. «Это еще цветочки. Вот-вот начнут погоны снимать». Сербов поверил. В те дни только отъявленные «пропагандисты» среди военных блогеров избегали писать о трагических просчетах, об ошибочной ставке нашей разведки на «наших людей» в Киеве, на переворот и на арест Зеленского, о неизбежном договорняке с Западом, который, в свою очередь, грозит бунтом в стране…

С Сербовым встретились 12 мая в том же кафе возле офиса. От водки сотрудник государственного органа отказался. Только чай. А Володя себя ограничивать не стал.

– Знакомый медик из старых советских кадров мне еще в давние времена сказал по секрету, что другого эффективного средства от стресса, кроме алкоголя, не изобретено. Это знают опытные неврологи, но не афишируют.

Так Логинов начал разговор:

– Вы под стрессом? По вам не скажешь. Хорошо справляетесь, – Сербов усмехнулся в аккуратно выровненную бородку. Ему вспомнилось, какие у собеседника болезненные лоу-кики. Как ломом лупит по бедру.

– Коварная штука – стресс. Его воздействие легко не заметить. Этим он отличается от депрессии. Наверное…

– Наверное. Мне тоже достойный врач из ФМБА выдал врачебную тайну, что онкологи сами курят как ненормальные, хотя кому, как не им, видеть пагубное воздействие никотина на легкие и трахею. То есть они на самом деле знают, что курево предохраняет.

– Курите?

– Нет. Но я и не онколог.

– Слава богу. И есть подтверждение вашему тезису – в Европе во время пандемии было замечено, что курильщики и пьяницы инфицируются реже трезвенников. Правда, тех, кто на это указал, немедленно записали в еретики и в конспирологи. Таких карали.

– Несчастная Европа. Вы же ее узнали во всей ее красе. То есть как истинный русский интеллигент, вы получили прививку от ее зараз. Будь моя воля, я бы каждого нашего студента направил бы на мизерную степендию туда, к загнивающим, чтобы из олухов вернулись реалисты, из куколок – гусенички. А кто там надолго осядет – из тех готовить агентуру на десять – двадцать лет… Потому что раньше или позже прозрение в русском эмигранте вызревает. Как вам такая мысль?

Тут уж пришел черед Логинову улыбаться:

– Мой покойный знакомый и ваш, вероятно, коллега говаривал, что истинный русский интеллигент предпочитает всеми фибрами души переживать катаклизмы, происходящие на родине, находясь в Италии, Франции, Швейцарии. Хотя теперь другой мой знакомый предлагает заменить понятие «русский интеллигент» на другое – на «класс развития». Заменить как дискредитированное и даже ругательное.

Логинов задумался. Сербов помолчал, ожидая, когда его собеседник перейдет от разговоров к делу, ради которого назначил встречу. Но, увидев, что тот не собирается продолжать, заговорил сам:

– Словарь – важное дело. Нужно заново писать толковый словарь. Нужно, да некому или некогда. А пока у нас одна Википедия. Класс развития – правильная формулировка, современная. Класс развития, которому надлежит прорубить окно русскому в новую Россию, а из России – снова в космос. И увлечь за собой киргизов, молдаван, грузин и прочих шведов… Новый Советский Союз непринужденных, увлеченных народов. Так сказать, ввысь за русской цивилизацией развития.

По выражению лица Сербова трудно было понять, говорит ли он серьезно, или усмехается в ус. Зато Логинов сообразил, что его визави только что предложил свою трактовку одного из тезисов профессора Громады. Он лишь слегка изменил ее. Хитро́.

Заметив, что Логинов его правильно понял, Сербов пошел дальше:

– А тот ваш покойный знакомый, который – про заграницу и лучших людей – случайно, не Миронов?

Логинов терпеть не мог, когда кто-то малознакомый изображал, будто что-то про него, Владимира Логинова, понял и нечто знает. Это как услышать о себе рассказ экскурсовода или учителя: «А на этой странице гербария – лист дерева с названием Loginoff. Этот вид растений относится к виду Intelligent Postsovetskiy, он типичен для субтропиков, обладает такими-то свойствами…»

А Сербов как будто и рассчитывал, что разозлит, раззадорит человека, имеющего вид благополучного европейца.

– Владимир, мы с вами квиты. Вы же обо мне тоже что-то разузнали, если приписали меня к ордену Андрея Андреича Миронова. Я, кстати, польщен, он человек штучный. Перед нашей встречей с вами я тоже выполнил домашнее задание, но только в рамках открытых сведений о вас. Теперь мы вроде как знакомы, поэтому предлагаю перейти от обнюхивания к делу. Тем более что ваша ударная техника вызвала уважение у самого Асланыча…

Что ж, к делу так к делу, согласился Логинов.

– Перейдем на «ты»? Так проще. На «вы» только к Громаде.

Логинов счел, что интерес Сербова к Громаде, и интерес, для него очевидный, не скрытый – это как раз тот ледокол, который проложит путь к ресурсам «конторы» и к лаборатории. В этом и был смысл встречи для него.

– Согласен. Абгемахт. И если на «ты», то иду на «ты». Сразу тебе скажу – дело твое тугое. В «аптеке» и на Фрунзенской все еще верят в «Краснополь», так что в страшной Громаде они даже разбираться не станут. А наши позиции сейчас слабоваты, и, следовательно, ресурсы распределяются только на проекты с надежной отдачей. Вот такая реальность. Реалитет… – остудил его Аркадий. Но Володя двинулся напролом, через льды:

– Не удивил. Мне уже вчера показали на пальцах, как туго дело. Но у тебя же есть ресурс.

И принялся за изложение замысла. Сербов его не перебивал. А когда тот закончил, вернул на исходную:

– В том-то и дело, что у нас есть ресурс. У нас по профилю – дела тамошние, зарубежные. Ну, ты в курсе, Асланыч меня представил. А твоя лаборатория, как я понял, – тутошняя. Значит, это уже не мы, а смежники. Мой перший друг. Условно «Вася».

– Не Кошкин?

– Нет, не Кошкин. И не Вася. Но такой дружок, что и врага не требуется. Самое неприятное в нашей, так сказать, деятельности – это переступить красную линию чужой компетенции. Все поделено, Владимир. Огорчил? Удивлен встречей с такой стороной родины?

– Ничуть и нисколько. Именно для такой родины необходимы как раз такие, как мы с Громадой. Тугие ей нужны.

Логинов произнес это убежденно и спокойно, потому как убедил уже себя, что Сербов отказался бы от встречи, если бы не рассчитывал сам найти путь через красную линию на льду, обойти правила, установившиеся между Титычами.

– Тогда ты, вероятно, уже знаешь, как в этом убедить «Самого?»

Логинов рассмеялся в ответ:

– Ты женат, Аркадий?

– Слава Аллаху, великому и всемогущему, хотя бы этого ты обо мне не знаешь. Да, я счастливо женат на красивой и чрррезвычайно проницательной либералке. Тебя она нынче ночью определила в мои девки.

– Я так и думал. Она – служительница высокого искусства?

– К чему вопрос – не смекну, но в копилку нашего взаимопонимания внесу как бонус – да, она деятельница искусства.

– И она, конечно, следит за твоими счетами. Или даже так – кредитки у вас – на ее имя и на ее телефон…

– Предположим. Куда ты клонишь? – обеспокоился, посерьезнел Сербов.

– Если ты захочешь преподнести ей дорогой сюрприз так, чтобы она не засекла покупку, то сделаешь вид, что потратился на какую-нибудь другую покупку, на дорогую дрель или мужской костюм, а сам пойдешь в ювелирный за бриллиантом… Так?

Сербов сообразил, к чему его склоняет седовласый пижон со сложной биографией. С Печориным он, пожалуй, погорячился. Получить у начальников деньги на лабораторию под какой-нибудь другой проект, который не очень обременителен, но чем-то полезен, и исполнить его по остаточному принципу, а распил – на нужды лаборатории? Не это ли истинный русский патриотизм, обмануть систему к ее же пользе и ее же методом? Это как раз то, что он слышал о покойном Миронове. Тот был мастер на подобные дела. Старая школа.

– Сколько денег нужно на лабораторию? И сколько людей? И что будет считаться результатом? Даже если так сманеврировать, то как потом легализовать результат, чем отчитываться?

Сколько денег? Логинов это заранее просчитал. Сколько людей? И тут ответ имеется. Но результат? А ведь верно, об этом Логинов не думал, таким очевидным ему представлялась польза. Результат и польза – это далеко не одно и то же. К тому же «система» должна уметь оценивать результат в зарплатах, в звездах на груди и на погонах. Где тот ход, та формула, которая убедит начальников этого умного мужа служительницы муз в том, что мозгоправы с той стороны фронта скоро будут способны выигрывать войны и ставить на колени редкие упрямые народы, даже не переступая границ их земель подошвами армейских берцев?

Аркадий тем временем оценивал, за что все-таки бьется Логинов. За деньги? Не похоже. Он знает себе цену и с его-то богатой биографией легко заработает без головной боли и без них с Громадой. Где-нибудь на ТВ – говорящей головой на одних ток-шоу. Тщеславие? Возможно. Тщеславие ничуть не противоречит идейности. Сербов и его коллеги наблюдают странное явление – все чаще встречаются идеалисты, поверившие в Россию. Среди них бывают и интеллектуалы, знающие себе цену. Таких «система» старается использовать в своих целях и для этого ловит на «эго». «Система» реализует их возможности, так сказать. Но этот господин решил сам реализовать «систему», заставить ее послужить его идее или идейке. То есть вольно или невольно он станет агентом влияния на «систему». Реагентом. Так кто он? Что, если все-таки шпион? Даже если это было бы так, то это как раз не страшно. Это как раз интересно. Шпион – это специалист, он хорошо справится с делом, и под такую фишку, под оперативную игру с ним, начальники как раз могут подписать бюджет, рассудил Сербов. Тем более шпион, который был женат на известной немецкой журналистке и дружен с писателем, который замечен в связи с Кальтенбергом… Тогда начальникам плевать, что там за вирусы. Шпион выгоден, ему платит другой хозяин. И в итоге будет результат. Потому что он-то, Аркадий Сербов, понимает – его визави бьет в точку, опасность, исходящая от мозгоправов, велика. По крайней мере, это понятно ему, Аркадию Сербову. И поэтому ему, Аркадию Сербову, нужен профессор Громада. А иначе, как через вот этого господина со сложной биографией к Громаде теперь не подобраться, спасибо дуболому Топоркову.

Сербов еще в марте, после встречи с Топорковым утвердился в одном – чтобы по-настоящему продвинуться в расшифровке политических планов Кальтенберга и технических возможностей группы его подручного Крамаря, ему нужно обнаружить связи с неким Укром, о котором сообщил агент-эстонец. И с замыслом нового русского Нюрнберга. И с Бучей. И с неким ментальным оружием, с которым таинственный Укр якобы связан, как и с Кальтенбергом и со всеми его проектами по смене власти в России. Если базовым в этой связи является именно оружие, то такой узел ни ему самому, ни им с Рудиком Гаспаряном не распутать, потому как знаний не то что не хватает, а просто их нет. А у Громады есть. Значит, путь к Громаде должен быть найден. Затем выяснилось, что Громаду решил «зафрахтовать» Логинов, причем под замысел лаборатории, которая, как мог предположить Сербов, может быть использована против оружия. Значит, лаборатория – это ход, это прямой путь, будь Логинов шпион, или просто идейный гений, или гордец-шизофреник, который совершенно случайно оказался у Асланыча в зале и случайно же при Сербове заговорил о Громаде…

Дело в том, что сразу после разговора с Логиновым в бойцовском зале у Асланыча Сербов решился пойти на контакт с Громадой, причем до доклада у начальства. Спасибо Рудику, найти профессора и предложить встретиться под видом сотрудника генерала Ростовского, назначенного главным по ментальным войнам, вызвать любопытство, пусть и снисходительное – это не составило труда. Встреча Аркадия с Громадой состоялась в конце апреля. Сербов извинился и раскрыл истинный интерес, попросил о консультации. Громада пожурил его за обман, скривился брезгливо, но согласился кое-что прояснить. И закатил лекцию на полтора часа, с ходу перечислил с дюжину американских, британских и канадских центров, где работают над технологиями мозгоправства. Он назвал это консциентальным оружием. Это оружие – про то, как перешить русских бурятов в антирусских бурятов, если по-простому. Так понял Сербов. Про Укра Громада ничего не слышал, зато в ответ на этот вопрос еще полчаса рассказывал о методах гипнотического воздействия, которые в ходу у французской разведки, и о том, что это – вчерашний день по сравнению с тем, что могут создать консциентальщики совместно с украинцами против русских… Громада предположил, что Укр – это метафизика, которая обязательно должна присутствовать в схеме антирусского консциентального оружия. Абсолютного оружия. «Конкретного Укра вычислять не обязательно, поскольку его симулякр мы можем простроить сами, поняв его метафизическую функцию», – решил успокоить Сербова профессор, увидев огорчение на его лице. Сербов, конечно, ожидал от встречи большего. Интересно, а начальству он тоже доложит о симулякре объекта разработки, который готовит «опасную операцию против России?» Мудреное слово «консциентальное» его не выручит… Но тут Громада его удивил: «Я уже взаимодействую по этой тематике… Но это не ваши коллеги. Ваши коллеги меня вниманием не уважили». Сербов насторожился, аж скулы свело. Не Топорков ли? Тоже под прикрытием… «Кто-то из толковых, надеюсь. Среди наших таких не знаю, иначе не обратился бы к вам», – Аркадий попытался использовать подмеченную им у профессора склонность к скептическим оценкам коллег, и не без успеха. Тут-то Громада упомянул не профессионального, зато одаренного развитым сознанием человека. И назвал фамилию Логинова. Более того, именно он первым, еще до Логинова, поведал Сербову замысел лаборатории антивирусов. Профессор говорил о лаборатории равно увлеченно и сухо, как подобает ученому. (Так что Сербов Владимиру не солгал во время ночного короткого телефонного разговора, сообщив, что собирался ему звонить сам – он уже знал об их с Громадой замысле.) Громада при личной встрече убедил Сербова в самом главном – он имеет дело с ученым, знающим человеком и практиком, а не с шизофреником и не с авантюристом. Ориентированный на практику и ориентирующийся в практике – разные вещи, но пусть хотя бы пока первое, а со вторым – поможем, если что. Сразу после той встречи Аркадий с Рудиком за одну предпраздничную ночь составили «портрет» профессора. С «портрета» глядел на них критический патриот. То есть патриот, но критический, опытный, не наивный, с морщинами от неудач и с шишками от стуканий лбом о двери кабинетов. С ожогами на коже от попадания желудочного сока в нутре государственной машины. Но не отчаявшийся, а обособившийся. Не служащий, но служитель. Мужчина. Экземпляр из Красной книги, по меньшей мере, из книги постсоветских людей России. Сказать по совести, Сербову понравился такой портрет. Такого можно использовать для дела. И к начальству он сходил, воспользовавшись тем, что праздников в этот год у служилых не было, от рядового до генерала. Но его не поняли. Не журили, не понукали, а просто не поняли. Начальство выглядело уставшим, и от одного слова «консциентальное» оно упало бы в обморок. Начальство ни о чем не желало слушать, кроме как об украинских диверсантах и мошенниках. Видно, ему, начальству, его начальство долго било пыльным мешком по голове за какое-то упущение на этом участке работы. Никакими ухищрениями Сербову не удалось бы убедить его в том, что спасение рядом, и оно – в лице ученого, который раскодирует укровирусы и создаст от них вакцину. А пока этого не произойдет, пыльных мешков будет все больше и больше. Опытный Сербов, аккуратный в делах, так же как в стрижке собственной бородки, не полез на рожон. Он изобразил сочувствие и озабоченность, пообещал действовать энергично и улизнул, оставив за собой в памяти начальника след события – приходил Сербов, что-то предлагал. На следующем заходе Сербов применит известный, но действенный прием, он скажет начальнику, что тот нечто предлагал сам… Со своими предложениями начальники редко спорят.

И вот сразу после Дня Победы перед Аркадием – Владимир. Громада, если судить по «портрету», не стал бы сходиться с человеком, которого счел бы пустозвоном или корыстолюбцем. Громада ищет себе подобного. Служителя, а не служащего. Значит, Аркадию с Логиновым – по пути. А шпион этот господин или нет – поглядим. Прожектер нынче опасней шпиона…

И Сербов принял решение:

– Владимир, давай тогда так, раз мы о женах. Твоя бывшая жена – это ведь Ута Гайст? Та самая, которая вещала о нашем бесчеловечном поведении в Буче? Она там оказалась одной из первых. Почему?

Логинов вздрагивает. И проявляет осторожность:

– Ты употребил верное слово – бывшая. Уже двадцать лет как бывшая. Она немецкая журналистка, и этим все о ней сказано. Было время дружбы, а потом – время войны. Она не теперь началась. Не в Смоленске и не у Бородина. Я ответил?

Сербову приходит на память Военная галерея в Эрмитаже. Когда они с женой проходили по ней, он остановился, вгляделся в портреты генералов той Отечественной войны. Жена его поторопила – чтобы не отстал от экскурсовода. Экскурсовод торопилась в зал, где мадонна Леонардо, где мадонна Рафаэля. «Пойдем, Аркаша, здесь третьестепенное искусство, масскульт». А он уперся. Три сотни лиц, три сотни рам. История, глядящая из окон. И уважение к истории. Кто-то ведь задумал эту галерею, кто-то не пожалел труда… Третьесортная живопись? Он даже разозлился на жену: «Идите, я догоню». – «Потеряешься. Не срывай экскурсию». – «Я не потеряюсь. Не забывай, кто я». – «Упрямый бородатый мальчик, ничего не понимающий в искусстве. Все тебя к войне тянет». И ушла… А его заинтересовали фамилии генералов. Портреты, портреты, мундиры, эполеты, и под каждым третьим-четвертым – иностранное имя. Немцы, французы, итальянцы. «Дать нам волю, половину из них тоже записали бы в шпионы», – подумалось Аркадию. А теперь – вспомнилось. Логинов с полным правом мог бы поинтересоваться у него самого, а что его жена, она почему не уважает русских генералов, героев войны? Это повод и его заподозрить в отсутствии патриотизма? Впрочем, вопрос о бывшей жене Логинова – совершенно не к этому. Сербову важно понимать, в какой мере Логинов еще способен разбираться в немецких делах, в связях Кальтенберга. Все-таки сотрудник с опытом оперативной работы не может положиться на один лишь ученый метод профессора и на идеи бывшего журналиста.

– Посмотрим. Дело наше швах, я уже был у начальства, оно слушать не желает.

– Когда успел? Ты за Громадой следил? Разговоры слушаешь?

– Боже упаси. На профессора я вышел еще до тебя. Мне надо один хитрый узел распутать. Кстати, ты с писателем Балашовым в контакте?

Логинов снова вздрогнул. Это не ускользнуло от взгляда Сербова.

– Я же говорил, домашнее задание, ни больше и ни меньше. Меня сейчас Германия интересует, узел там, а Балашов где-то рядышком прошел. Поэтому мы с тобой – союзники. И лаборатория – идея нужная, так я считаю. Но она не осуществима в сегодняшних условиях. Поэтому предлагаю: помогите мне, я отчитаюсь перед начальством и зайду, нет, заеду к нему на коне. Как, похоже это на фокус с бриллиантом для служительницы муз? Согласен?

Логинов прикинул быстро – что он теряет? Ничего. Если он найдет деньги на стороне – то этот парень не помеха, а ресурс. Если не найдет, то тем более. А характер у парня есть, это он в спарринге у Асланыча на себе почувствовал.

– Не вижу препятствий. Что за узел?

Теперь пришла очередь Аркадия делиться своей заботой. А когда он очертил ее, то Логинов налил себе полную, с верхом, рюмку, махом ее опустошил и признался, что не верит в такие случайности – у него есть чем помочь союзнику. Но – помощь за помощь, для хорошего начала.

– Не для нашего общего дела, а для меня лично, выяснишь? Тебе же раз плюнуть пробить, кто этим каналом рулит.

И Владимир быстрым движением достал из кармана и передал Аркадию листок с данными закрытой группы в «телеге», куда входит Катя и ее прыщавые.