Логинов заявился в зал на Старом Арбате, будучи облаченным в брюки милитари, в куртку-камуфляж, в берцы. Чистой воды старый боевик. На рамке его с опаской осмотрели двое парней из секьюрити. Парни молодые, в черном. Вид Логинова вызвал у них уважение и интерес. Оставив куртку в гардеробе, он прошел в зал, где оказался одним из первых гостей. Осмотрелся. Только после этого он направился к низкорослому, плотному мужчине, который вел беседу с группой журналистов возле сцены. Речь его была дородной, как у священника, поучающего паству, а сам он напомнил Логинову только выпеченную пухлую буханку хлеба. Не дожидаясь, пока мужчина доведет долгую, плетистую фразу до завершения, Логинов подал ему приветственный знак, поднял указательный палец. Мужчина по инерции произнес несколько слов, остановился в речи, попросил у журналистов минутку и обратился к Володе. «Это вы от Асланыча? Тот самый Владимир? Рад, рад, что ты с нами. Могу ведь на ты, как к родному? Сегодня тут свои, только свои, а соберем полный зал. Полный зал. Пора сосредотачиваться. Пора. Нам, России, Малороссии. Пора. Согласен, что пора сосредотачиваться? А то никак не раскачаемся, никак. И много предателей. Очень много предателей. Всюду засели предатели. Ты согласен, Владимир? Асланыч сказал, что ты недавно из-за границы прибыл. Это хорошо. Очень много предателей». Глаза мужчины на миг из масляных, добрых превратились в сверла, буравящие грудь Логинова. «Давно, Герман. Все, что до февраля, – это уже давнее прошлое», – ответил Володя. «Верное рассуждение. Очень верное рассуждение. Я его возьму на заметку. Возьму на заметку его, потому что мы вступили в новую эпоху. Но медленно, медленно раскачиваемся. И много предателей. А ты усаживайся поближе. Я сегодня буду силой слова украинство крушить. А то выходит, что украинцев нет, а украинство есть», – продекламировал мужчина, Герман Павлович. Логинов кивнул, не утрудив себя изображением интереса к такому свежему обороту мысли.
А зал быстро заполнился. Логинов уселся в последнем ряду. Вытянул шею, разглядывал публику. Вот наконец и та, ради которой он здесь… В зал вошла компания молодых людей – тощие, прыщавые, нескладные. Гусята какие-то. Кто их таких отобрал? Кто обул в черные берцы? А в середке – Катя. Логинов проследил, где устроится компания, и отвернулся, чтобы раньше срока не быть обнаруженным Катей. А докладчик как раз приступил к своему любимому делу. Он смачно хмыкнул в микрофон, так что зал вздрогнул и смолк, а огромная люстра под лепниной высоченного старорежимного потолка закачалась, как маятник Фуко. Дав повисеть тишине пару секунд, рассказчик, прикрыв веки, заговорил. Австрийцы с поляками выдумали Украину и украинца сто восемьдесят лет назад. Выдумали. Выдумать мало, они выдумали и вырастили из русского малоросса антирусского украинца. Из окраины – слова, означающего край России, – появилась Украина. Всего ведь одна буква, друзья мои, русские мои! Вот эта (он широким жестом привлек взгляды паствы к стене, на которую бимер вывел карту Европы и Азии) – из Малороссии – анти-Россия. А мы в нашем благодушии и лени внимать буквы – от слова «внимание» – прощелкали, не побоюсь такого слова, прощелкали, а теперь кругом множатся предатели, а теперь мы погибнем без царя в голове…
Дальше докладчик развил свою теорию и поднажал на то, как Ленин и ленинцы всеми силами поддержали украинский проект Австро-Венгрии. И идеолог австрийского украинства профессор львовского университета Грушевский при большевиках прекрасным образом вернулся из Вены в Советскую Россию, а в 1929 году стал членом советской Академии наук… Логинов слушал мужчину вполуха. Все это он читал и со многим, в принципе, был согласен. Вроде бы. Потому что, не будучи историком, заподозрил упрощение. История такова, что выдуманное становится реальным, и из татар, которых не было, или, вернее, было много разных племен, возникает миф о татарах, а затем – сами татары. Пусть украинцев не было, но сейчас они есть, и они воюют с русскими. И не важно, что среди «украинцев» – русские, а среди «русских» – украинцы. Они воют за то, чтобы стать из мифа – племенем, а из племени – пламени – возникнуть. И воевать будут до конца. А большевики – да, они поспособствовали мифу, но они же обеспечили колоссальный рывок и малороссам, и россам. В немалой мере благодаря тому рывку, благодаря силе образования, науки, самосознания и мечты о космосе русское стало общемировым, вселенским, увлекло и парубка-казачка из Бердичева или Юзовки, и наездника-киргиза из аула, и упрямого латыша… И чего хочет добиться оратор, к чему ведет? К царю в голове? К монарху, к империи? Похоже на то. Только редкий монарх или императрица в поздней русской истории оставался на троне до самой смерти. Петр Третий, Павел, два Александра, отрекшийся Николай… Нет, монархия, наследственная власть – это козни, интриги, семейные подлости, мучения совести… Монарха нет, и слава богу. Зато есть монархисты и сталинисты, есть совки, есть бывшие комсомольцы – нынешние олигархи, есть еще бойкий люд, и все это предстоит объединить не вот этой булочной, свежевыпеченной одномерной историей, а трехмерной, нет, четырехмерной историей России, СССР, снова России до и снова России после этой войны, предстоит сшить ту самую комплексную риманову поверхность со всеми ее особыми точками. А чем сшивать будем? Тут Логинов возражал оратору словами, которые только что услышал от Громады. Сшить можно только воспоминанием о будущем, воспоминанием о той стране, которая сумела прорваться от сохи в космос и увлечь, увлечь казачка, киргиза, латыша. Как Громада это определил? Страна, которой еще не было, триптих Россия – СССР – Россия, который сумеет распахнуть миру форточку в другое будущее – в новые технологии развития человека, а не страна роста показателей фикции, которую хитрецы или дураки назвали экономикой. Экономикс… Долгая творческая жизнь, новая эра материаловедения, монорельс через Северный полюс, соединенный с транспортным крестом «Север – Юг – Восток – Запад», свяжущим огромную территорию, освобожденную от человейников и ставшую средой и идеей для создания больших здоровых семей… Новая честная валютная система, в которую каждая цивилизация вносит свой эквивалент – инженерный гений, воду, зерно, технологичное добро… Утопия Томаса Мора? Или единственный путь к выживанию? Скорее, второе, заключил Громада. И Володя Логинов, тот скептик Логинов, который решил, что повидал и закат России, и закат Европы, и изнанку Азии, внутри себя согласился с этим согласиться. Пока. Согласился принять как гипотезу. Возраст делает из идеалиста скептика, а из скептика – идеалиста? Нет, Логинов, согласившись согласиться, считал, что остается реалистом. Он ведь не взял на веру веру Громады, он спросил того, а как нынешнего «менагера», как планктонный класс превратить в генеральных конструкторов и инженеров, готовых, жаждущих служить той стране, которой еще не было? Поможет ли в этом благом деле превращения та лаборатория усиления иммунитетов к вредоносным вирусам сознания, которую он задумал? Поднимет ли иммунные силы русского человека идеал цельности и цивилизационная задача? Как связать великого ученого и великого монархиста Дмитрия Менделеева с великими советскими космическими людьми – Королевым, Дмитриевым? Чем сшить разрезы переворотов, гражданских войн, диверсии «пятнистого?» Как сшить в одну четырехмерную матрицу ценности трех Россий? Служение, гений поиск путей в космос, свободоволие… Или какие? Какие они, эти ценности? И как сшить? Вот о чем думал седовласый мужчина, вполуха слушая оратора. Но собственные мысли не мешали ему время от времени поглядывать, как там, на месте ли Катя. Он искал в ней сходство с матерью и с отцом. Прямой нос, продолжающий плоскость лба, – это в Балашова. Большие, чуть раскосые, с вызовом, глаза – они скорее от Маши. Почему его это волнует?
Логинов глядит на Катин балашовский профиль и вспоминает встречу с Балашовым после посещения «аквариума» «Эрвина». Черная дверь кеглеровской квартиры. Тяжелая, как из брони. Сонный и пьяный Паша нетвердой рукой отпирает замок и прикладывает палец к нижней губе.
– У тебя женщина? – спрашивает Логинов громко. К такому повороту он не готов. Хватит ему женщин для безумного вечера.
– Женщины нет, есть твой приятель. Твой дружок. А ты не шуми, спугнешь его музу. Он мне такое рассказал, я теперь ого-го! – Кеглер шагнул за порог, качнулся и упал бы, если бы спутник не поймал его за воротник.
– С какой музой, пьяница? То, что ты наплел на радио, я уже слышал. Не боишься, что с тебя спросят, чем докажешь? И постояльца твоего не боишься подставить, вместе с его музой? Хотя ты же об этом снова даже не подумал, Остапа понесло…
– Меня? Ладно, ругайся, ты завистник. А Балашов – он молится. Не тронь писателя, – встрепенулся Кеглер и даже взмахнул было кулаком, но снова уснул. Тогда Володя просто опустил хозяина на коврик в коридоре и решительно шагнул в покои.
Балашов сидел на диване, скрестив ноги, поверх одеяла. Горело, мерцая, слабое бра. В бликах нервного света лицо давнего товарища испугало Логинова. Он не узнал это лицо. Перед ним были черты аскета, углубленного в молитву. Владимир даже растерялся, не видя моста к этому незнакомому человеку. Он остерегался святош пуще грешников, а святых пока не встречал, опыта не приобрел. Да и какой из Балашова святой…
– Привет. Узнал? – тихо обратился к духу Балашова Логинов. Он не смог скрыть в голосе иронии.
– Нет. Ты киллер? – тоже тихо и на редкость спокойно отозвался дух.
– Игорь, ты идиот? Это я, Логинов. Володя Логинов. Очнись.
Хочется, очень хочется увидеть, как вскочит на диване изможденный человек и бросится в товарищеские объятия. Ан нет. Человек остался бездвижен. Ни слова в ответ.
– Эй, Балашов Игорь Валентинович, хотя бы рукой пошевели или чем-нибудь. Что у тебя еще имеется из действующих членов? Тебя что, Кеглер заколдовал?
– Здравствуй, Володя. Что-то случилось? – отрешенно отзывается Балашов. Он спускает ноги с дивана, пальцы касаются пола. Снова замирает. Но в колыханиях света кажется, будто тело раскачивается. Балашов похож на иудея возле Стены Плача. Не принял ли он талмудическую веру? Не оттого ли снова те афганцы, те смертники возникли на его горизонтах, если исходить из того, что набросал клочками Кеглер в своем бессистемном интервью? Не пошел ли Балашов по пути старика, назвавшегося Моисеем?
Логинов стоит перед Балашовым, сам себя запутавший. Он рассчитывал, что они обнимутся и тогда поговорят по душам, про действительно важное, про то оружие, о котором болтанул Пашка. А как обнять то, чего нет? Логинов делает шаг к стене и нащупывает включатель. Яркий свет падает с потолка на голову Балашова, тот вскидывает руки, кулаками прикрывает глаза, отворачивается. Логинову запоминается его нос. Прямая линия, в одной плоскости со лбом.
Логинову и теперь, сидя в зале на Арбате, не по себе от своей той растерянности перед бестельным телом, которое некогда стало отцом вон той девочки. Логинов хватает стул, скидывает с него свитер, джинсы, придвигает вплотную к дивану, усаживается напротив Игоря, как при допросе… У него имеется цель. Ему необходимо вытащить из Балашова все, что он рассказал и не рассказал Кеглеру. Особенно ему надо узнать про абсолютное оружие, которое меняет мозги. И ему нужно разобраться в той ахинее, которую нес Кеглер в эфире про афганцев-смертников и про какого-то украинца…
Прямая линия носа. Катя. Логинова привлекает нечто в девочке. Хуже того, это нечто – как раз то, чего он более не находит в собственном сыне. Но что это такое, ему не удается сформулировать. Или ему просто не хватает дочки? Женского? Знать бы, Маша еще детородная? Дурак ты, Логинов, брось даже думать об этом…
Ток мыслей прервал шум распахнутых дверей. В зале появилась группа людей в черном. Впереди шел поп, батюшка, священник, сан. Не шел, а плыл, осанка генеральская, борода до груди. За ним, по бокам – два молоденьких служки, бородки реденькие, щеки бледненькие. Позади – журналист или блогер, высоченный тип с телефоном на длинной палке. Замыкал группу боевик с черно-красными шевронами на рукаве, на груди, на берете, заткнутом за кожаный пояс. Увидев священника, оратор смолк, перекрестился, с почтением склонил голову. Логинову показалось, что они похожи друг на друга. Родственники? Братья? Люди в зале начали подниматься со своих мест, креститься вслед за оратором и бормотать слова, которые Логинов никак не мог разобрать, как ни пытался, – что-то похожее на «воистину воскрес», но не то. Еще мгновение, и Володя обнаружил себя единственным сидящим. На него стали коситься. Ему на это было наплевать, в конце концов, пусть принимают его за героя России ли, за британского пэра ли, – таким можно сидеть и при королеве. Но за людьми он потерял Катю. Тогда он быстро встал, когда все как раз стали рассаживаться. Да, она на месте. Вся ее клика тоже. Один еще стоит крестится. На себе Логинов поймал недобрые взгляды попа и его охранника. Тем временем со сцены снова полилась речь. Масонский заговор. Большевики. Сатана. Русская идея. Ильин. Самодержавие. Предатели кругом. Русский народ – существительный, а не прилагательный…[133]
Когда оратор закончил, ему принялись хлопать и хлопали долго. Затем из зала посыпались реплики: «Всякий, кто произнесет слово „мир“ – это пятая колонна»; «За слово „перемирие“ – вешать». Снова хлопки в ладоши, но отдельные, пожиже… «Объявляем сбор на дрон для казачьего батальона, в Луганск», – поднялась девочка в камуфляже. Она подняла плакатик, и он запомнил ее телеграм-канал, чтобы кинуть свои «пять копеек» на дело победы. «Красивая», – отметил Логинов и забыл о ней. Чуя приближение окончания действия, он сосредоточился. Как только оратор объявил о финале, он мощным шагом, отодвигая стоящих на пути, двинулся к Кате:
– Здравствуй, Екатерина. Давай-ка подойдем вместе к Герману. К Герману Павловичу.
Девочка не сразу признала в нем маминого приятеля, «чесва»[134], пижона, какого-то загадочного графа Монте-Кристо и отца Мирвайса, о котором у нее осталось в целом неприятное, хотя и сложносочиненное воспоминание. Перед ней стоял старый боевик, из «олдов», но своих, к тому же знакомый с самим Германом Палычем. Нежданчик. Ее авторитет в глазах прыщавых вырос на десять голов. Логинов, не теряя инициативы, взял Катю под локоть и подвел к оракулу. Германа уже взяли в окружение страждущие его внимания и слова. Другой круг образовался возле попа. Логинов без церемоний подошел к Герману. Катя – за ним, повисла на руке. Легкая она на вес. За ней – один из ее прыщавых. Этот-то куда?!
– Извини, Герман Палыч, я должен уйти, на фуршет не останусь. Вот девочка… девушка. Екатерина. Асланыч о ней должен был сказать.
Герман отвлекся от своей паствы и наморщил лоб. Да, что-то было, что-то было.
– Это дочь моего товарища. Он наш, только из Германии его вытащили.
Герман Пылыч моргнул.
– В чине? – зачем-то спросил он.
– Да, майор, – на голубом глазу соврал Володя, чуть надавив на Катин локоть, – а мать – известная тележурналистка.
– Да? Что же ты, Екатерина, ничего не говорила? Отца нет, мать – учительница немецкого… Ах ты, Екатерина, боец, умеешь хранить тайны. Или скромница? Скромница – не всегда хорошо. А журналисты нам нужны. Ох как нужны наши журналисты…
– Вот! Мы это как раз понимаем. Мы аналитики. А вот ты, Герман Палыч, дай наказ вот этой девочке – чтобы по нему она со мной поехала. Сделаем из нее настоящую журналистку. Нашу. Вашу…
Герман Палыч пожал плечами. О чем речь? Про себя подумал, не продешевит ли. Не упустит ли чего-то, отправляя со старым этим боевиком девочку, до того ничем не примечательную, одну из десятков таких же, среди его паствы. Боевик-то и от Асланыча, и сам с хваткой комбрига. Но поздно, комбриг уже уводит ошалевшую девочку.
Нет, еще не финал. Прыщавый выступил на сцену: «Герман Палыч, Катя же в бригаде! У нас же акция».
– Какая акция? – оракул не сразу вспомнил, о чем речь.
– Ну как, акция… Пушкин…
– Ах, да. Ничего, справитесь без нее. Вы же у меня молодцы!
Уже в гардеробе, надевая на Катины плечи куртку, Логинов обернулся. На него пристально глядел поп. «Спокойно, дядя, у меня своя малая паства», – одними губами беззвучно изобразил Логинов, и тот отвел глаза…
Логинов не стал брать такси, а провел Катю по Старому Арбату вверх, к Смоленке.
– Куда мы? – выйдя на воздух, спросила она, хотя хотелось ей узнать о другом – об отце. Он что, действительно майор разведки, а его примыкание к лагерю врагов России – это игра? Рипнуться, по ходу, можно от такой крезы.
– В одно нужное место. К серьезным ребятам, которые делают дела, – ничего не объяснил дядя Володя, но Кате и этого было довольно. Мир вокруг нее стремительно переменился. Сам Герман Палыч дал ей наказ. Это же кулл, кулл, кулл…
А Логинов многое предусмотрел заранее. У памятника Булату Окуджаве он остановился:
– Ты в курсах, кто это? Почему у него руки в карманах?
Катя вспомнила – мать с отцом пели ей песню этого Окуджавы. И не один раз, и не одну. Пели, пели, пока не поссорились. А еще она вспомнила, что этот грузин – сопля либеральная. У Германа Палыча есть целый список врагов и предателей. Целая тетрадка.
Логинов не стал дожидаться ответа, угадав его по кислому личику.
– Он воевал за эту страну с немцами. Против немцев, против венгров и против французов, и против итальянцев, и против румын. Он – победитель в главной войне, – подцепил Катю Володя, но она неожиданно дерзко возразила:
– Нет, кватч, война была не главная и не та. Не за русское, а за большевистское. Сталин с Гитлером чуть не договорились соединить Россию с Германией, а русский народ извести… Я не темная, не блек мамба.
– Забавно. Хорошо, – не стал сразу возражать Логинов и повел Катю дальше, туда, где возле «стены Цоя» пел и приплясывал хипповый люд: «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…».
– Знакома эта песня?
– Слышала. Это Цой, крутой был мэн.
– Русский?
Катя задумалась.
– Так почему у того мужика руки в карманах?
– А потому, что он гордый. Руки, кому не надо, чтобы не давать. Самостоятельный человек. То есть стои́т сам. И сто́ит – тоже сам. Вот такой нам нужен. Стране нужен такой. И меном его ни черта не назвать. Человек. По-русски, хотя он грузин.
На это Катя не решилась возразить. Вспомнила скульптуру. Тщедушный мэн, руки в карманах. Пришло на ум – чем-то он похож на папу. Тоже майор? Как-то рядом с дядей Володей сегодня многое выглядит не так, как ей казалось раньше. И ей это нравится!
– А вы как к Цою? – поинтересовалась Катя.
– Витя? Я с ним в Ленинграде в конце восьмидесятых виделся на квартире у общего знакомого. Ничего был бы парень, если бы не наркота. Мог бы стать поэтом.
– Стать? А он кто был? Вот его же поют, а у вашего грузина никто не поет.
– Витя кто? Тот, кто погиб в пути. А тот, который его сейчас хрипит, – это социальное явление. Но не явление культуры. Мы еще не знаем, кто Цой на самом деле. Он пока – певец времени, которого мы совсем не знаем. А тот, руки в карманах, – о вечном. Но это не важно. Важно, что они оба сейчас здесь, на одном Арбате. Понимаешь?
– Ферштее.
– А что за акция с Пушкиным?
Катя опустила голову и промолчала. Логинов не стал настаивать.
От «Смоленской» на метро Логинов повез Катю на «Электрозаводскую».
– А почему не через «Арбатскую?» Было бы быстрее, – проявила знание метро Катя.
– Ишь ты, хорошо в подземке ориентируешься?
– Изучила. Герман Палыч нас учит знать город.
– Знать и любить?
– Что-то любить, а кого-то ненавидеть.
– Предателей?
– Да, предателей.
– Ясно. Отвечаю: через «Арбатскую» слишком быстро бы доехали. Раньше раннего. Это тебе еще один урок на понимание города. Чтобы попадать на точку точно, иногда лучше выбирать не самый короткий путь.
– А точка – что?
– Терпение. Следуй за мной и все в срок узнаешь.
От «Электрозаводской» топали еще десять минут, и Катя озябла, но тянулась за дальномером, за его шагом, который втрое к ее тяжелым бутсам.
– Не отставай, – подзадорил ее Логинов.
Наконец, зашли в большой дом из темно-красного кирпича. Дальше – наверх по широкой лестнице. Их обгонял мужчина, коротко поздоровался – и поспешил. Катя отметила его одежду. Как и на дяде Володе – камуфляж.
Логинов распахнул дверь. В комнате – люди. Мужчины, их много. Две женщины. Сидят на стульях, стоят разговаривают. Вот-вот что-то начнется. К Логинову подходит человек. По виду чистый монгол. Или узбек? Он Кате, конечно, не знаком. Человек обнимает Логинова, как родного.
– Сервус.
– Здравствуй. Вот она, – Владимир подталкивает Катю в спину. Она – на авансцене.
– Вот эта? Балашевско-войтовичское семя? Ну, садись, Катерина, изучай, наблюдай, – осмотрев без спешки девочку с ног до головы, предложил монгол. Или узбек.
– А это кто? – тихонько обратилась Катя к Логинову. Ей стало не по себе, как будто ее сейчас взрослые попросят перед гостями петь песенку.
– Это? Это подполковник группы специального назначения эфэсбэ России, товарищ Раф. Друг мамы и папы. А тут у нас – курсы тактической медицины для добровольцев и волонтеров. А следующий час – курсы для военных корреспондентов…
– Движ-движ… Здесь дяда Паша преподает? – обрадовалась Катя в надежде, что увидит знакомое лицо, встретит понимающие глаза Кеглера.
– Кеглер, что ли? – бросил через губу монгол. Кате стало обидно за дядю Пашу. Все-таки он ей ближе, чем дядя Володя, хотя движ вокруг ей по душе. А монгол – не по душе. Хотя она слышала его имя от родителей, в семейных легендах, и окружено оно, это имя, было ореолом героическим, так что она даже ревновала к этому имени за отца.
– Он самый. Наш любитель давать интервью и проводить расследования, – подтвердил Логинов и добавил, что здесь Кеглера нет и быть не может, потому как здесь – реальные военные и военкоры реальные, с войны. И здесь не говорят «СВО», имей в виду.
– У нас тоже не говорят, – пискнула Катя.
– У них поучишься – станешь круче дяди Паши и всех «у вас» прыщавых. Давеча Герман Палыч собирал деньги на один дрон, а эти парни и женщины сами собирают дроны, и сети шьют для снайперов, и много всякого разного полезного делают без лишних слов. Без пафоса и без клироса. Тут тебе и Цои, и Булаты. Но это потом поймешь. Что такое народ и война народная. Пошли, займи место. Учись, у тебя же наказ от Германа. А я с Рафом парой фраз перекинусь.
Катя заподозрела насмешку над оракулом и вознамерилась взбрыкнуть, да не успела, тут и началось. Раф сам повел семинар. И так получилось, что ее увлекло действо – то ее вызвали перетягивать артерию манекену Никитычу, то ей самой, как раненой, вкалывали антидот, то с юмором, без назидания, объяснили, почему на тугой повязке нужно обязательно указать время с точностью до минуты и оставить автограф, чтобы потом было кого клюкой или костылем откостерить, если что…
Как пролетел час, Катя не заметила, как не заметила и то, что Логинова рядом нет. Она огорчилась, когда Раф замолчал и ушел, унеся с собой мягкого Никитыча подмышкой. Огляделась вокруг себя. Кто-то ушел, на их места сели другие, новые. Кивали друг другу тихо, по-деловому, и не так, как у Германа Палыча. Бытовее, что ли? Без пафоса? С ней тоже поздоровались. Тихий маленький и седенький дедок коснулся ее плеча для приветствия: «Новенькая? Хорошо. Внучка сегодня не смогла. Ничего, всему свое время». И снова началось интересное, уже другое. Этот самый тихонький дедок оказался впереди, раскрыл саквояж, выложил перед собой мобильные кнопочные телефоны. «Кто знает, как из такой вот лавки древности изобразить передатчик? А как же… Любители выкладывать репортажи с афонов (он имел в виду айфоны) уже в раю. В собственном блогерском раю. А блогерский рай – это – он ад и есть, потому что эта неучь за собой на тот свет тянет нормального бойца, когда на его афон польская тихоня летит. А кто мне скажет, в чем главная задача военкора? А?»
Из зала, с мест, зазвучали предположения: «Правда. Главное – правда»; «Нет, правда правде рознь. Военная тайна – она тоже правда. Окопная правда – вот что главное». И всякие другие.
– Ребята, главное – надежда. Без надежды нет победы.
«А с надеждой есть? Флинт, ты не попутал наивняк с надеждой? А военкора с комиссаром?»
– Отставить. Записать, вызубрить наизусть и во сне помнить – главное для военкора – это надежда. Были бы комиссары, я бы тебе иначе прописал, боец Череп…
И так дальше, громче, резче.
Вдруг дедок обратился к Кате:
– Тише, братья. Ну! Тише, детки. А ты как считаешь, внучка?
Катя растерялась. Все устремили взгляды на нее. Тогда дед приблизился к ней:
– Как тебе такой позывной – Внучка? Что думаешь?
Катя в немецких школах отвечала с места, не вставая. Так там принято. Не встает и в Москве. А тут она встала. И откуда что взялось, дала ответ:
– Главное – это ухватить самое главное. Ну, типа, зинн дес гешеенс. Суть того, что происходит. Мой папа говорит, таинство связи.
– Чего с чем?
– Ну, меня, конечно. Меня с настоящим и с будущим. Со всем-всем.
– Понимает твой отец. Ну а как с позывным? Годится?
– А у вас есть позывной?
Дедок рассмеялся, и другие тоже заулыбались.
– Есть. Седой я.
– Тогда я согласна.
– Ну и хорошо. Кто твой батя, внучка?
– Позывной Майор, – само собой вырвалось у нее.
– Наш, значит, человек, – подвел итог Седой и посуровел:
– Мысль его интересная и даже глубокая. Но это для Толстых с Вересаевыми. А я вам всем говорю: главное – не навредить. Запомните, военкор – это врач. Не навредить.
Логинов из-за приоткрытой двери подглядывал за Катей. Вот она, воодушевленная, не спешит уходить и уже не ищет глазами дядю Володю. Вот принимает пожатия рук. Вот обнимается с Седым. Володя удовлетворен. Пошло дело. Куда там кукольным против настоящих. Только остается горчинка на языке. Горчит «нечто», чего ему не удается найти у Мирвайса. Наконец, он выходит из своего укрытия:
– Ну, Внучка, поехали. Сдам тебя родительнице. Час поздний, я ей позвонил, чтобы не тряслась за будущего военкора.
По-взрослому Логинов с Катей обходится. Не как с девочкой, а как с девушкой. Катя согласна. Ей это льстит. Домой он везет ее на такси. По пути невзначай интересуется, будто припоминает: а где это она про Гитлера – Сталина прочла? От кого услышала? Не от Германа Палыча? Нет? А, так есть группа в «телеге»? Любопытно… Дай ссылочку, я ознакомлюсь. Очень интересуюсь историей. Кстати, а твои пареньки в черном тоже в группе? Молодцы. Или в бригаде? И там и там? А метро тоже в «телеге» учат знать и ненавидеть тоже? Здорово. А ты говорила, у Германа Палыча… Ах, тоже? Совсем здорово. А акция с Пушкиным – тоже там? Что там за тема?
В общем, сумел разговорить Внучку «на тепленького», под обещание ни о чем, что происходит между ними откровенного, ни матери, ни, тем паче, отцу не выдавать. Довез ее Дядя (такой у него теперь оказался позывной), проводил до квартирной двери и там оставил. Первым делом, оставшись один, он, несмотря на поздний час, набрал номер телефона, полученный им в спортивном зале. Он позвонил тому человеку, с которым пару-тройку дней назад познакомился у Асланыча, во время их общения посредством жестов. Разговору тогда помогло упоминание о Громаде, после которого Логинову проще простого оказалось выяснить, что его партнер в красном тренировочном костюме с надписью «СССР» – не кавказец, а «Аркадий из ФСБ» и по долгу службы в госбезопасности занимается и блогами, и фейками, а главное, теми группами, которые изобретают «наши западные партнеры»… Он набрал номер Аркадия Сербова.