Берлин, Франкфурт 30 апреля – 1 мая 2022 года

Субботний день у Кальтенберга не задался с утра. На завтрак ему подали несвежий фруктовый салат. Кальтенберг едва себя сдержал, чтобы не заставить официанта съесть ложку-две этого «замечательного» произведения местного кулинарного гения. Сволочи! Куда катится Берлин, куда катится Германия, куда вообще все катится? Ум, смелость и деньги больше не обеспечивают качества бытия. Бытие определяется сознанием, а в сознание вбит поганый ржавый гвоздь…

О сознании и бытии после завтрака состоялся (если можно так сформулировать, потому что они не стояли, а сидели друг напротив друга в глубоких и не самых удобных креслах, в специальной комнате с оконным затемнением и звукозащитой) – состоялся разговор с украинским визави. Будь на то его воля, Кальтенберг уже отказался бы от такого визави. Но западные партнеры дали ему понять – с Яго и его идеями Кальтенбергу предстоит дружить и к нему прислушиваться. «У вас есть общие крупные задачи, а мелкие противоречия между вами мы уладим, когда эти задачи будут решены». И он сдерживался, хотя кто он и кто в сравнении с ним этот Яго, этот Никто? Что он, Илон Маск? Безос? А ведет себя так, словно Маск у него на побегушках… И вот субботним утром чаша терпения олигарха перелилась через край. «И через край перелилась восторга творческого чаша, // Что все уж не мое, а наше…» (А. Блок). Хорошие русские стихи еще хранятся в клетках его выдающегося мозга, только где уж тут восторг… «И вновь порывы юных лет, // И взрывы сил, и крайность мнений, // Но счастья не было и нет. // Хоть в этом больше нет сомнений!»

– Вы недостаточно последовательны, – с ходу кинул предъяву Яго.

– В каком действии? – уточнил Кальтенберг. Они были вдвоем, даже помощницу, Кайу, ему пришлось оставить «за бортом». Яго мог и умел «надавить физикой», но Кальтенберг прошел такую «школу девяностых», что оставаться один на один с мощным настырным украинцем он не боялся. Тем более Яго появился в отеле без охраны в отличие от Кальтенберга.

– В заглавном действии по уничтожению вражины. Як цэ будэ по-английськи? Зе мейн дайрекшн?

– То есть? Давай по-русски.

– Зараз. Дерьмо вопрос, как у вас говорят. В направлении войны за сознание путинского войска, русского войска, тобой будет проиграно, если ты не пойдешь до конца.

– Это куда – до конца? Обозначь конец.

– Русского – вообще нет. Русское – это протухшее, ложное украинское.

Кальтенбергу захотелось ударить своего собеседника и ментора. И он бы не сдержал желания так, как сдержался за завтраком. Он бы ударил, несмотря на превосходство Яго в молодости и в силе, несмотря на его страшный пустой глаз, в глубинах которого мерцает черная плазма. Да, он бы ударил, даже плюнув на партнеров-патронов. Мордобой они простят и помирят, если им требуется дружба. И не такое прощают… Но не ударил. Почему?

Не хватило. Не ударил, ощутив, осознав, охватив умом и чем-то более обширным, чем ум, что он влез в действие, в котором он по роли слабее вот этого механизма уничтожения. Механизма уничтожения того ростка, который все-таки существует – от сущности, существа, жизненности – существует в сознании самого Кальтенберга. Да, он не ударил, но попробовал противостоять. Только вышло еще хуже.

– Это оторванный от реальности тезис. Он только мобилизует его (то есть Путина) народец, его людей. Это уже не фейк, это сообщение, что их вообще нет. Они не поведутся на это, не поверят, а я потеряю доверие.

– Они вообще ни во что не должны верить. Это первейшая задача, этап, ступень – назови, как хочешь. Реальности нет, запомни это, Дима, даже заруби… Есть пустоты, есть прокачанные скилы. Все. Больше ничего. А в пустоту будет вдута нереальность. Там она становится реальностью. Суть и значение не определяют бытия человеческого сознания. Есть русский Пушкин? Это только кажется. Вчера был, а завтра не будет его. Мои люди и искусственный интеллект уже нашли сто способов стереть из сознания русских Пушкина, как кляксу ластиком. Скоро мы на этом деле проверим эффективность твоих боевиков информационного фронта, твоих крамарей… Пока ты изучал биржи, я изучал тех, кто изучает именно его, человеческое сознание, Дима. Оно существует в самом себе, шар в шаре, а шары – в бездне. Это что? А это шары ада, мой маленький великанчик. А кто их создает? А тот, кто останется владеть миром. Но это метафизика и мистика, это сложно. А если проще, то удалось ведь убедить твоих русских, будто хеллоуин – это их исконный праздник? А? Удалось? Велесова ночь, духи предков, встреча нечисти с человеком – это наша Лысая гора. Русское – это украинское, переведенное на кельтский язык. Фейк? Или реально? Ты даже подобрал хорошее словечко – реалистично. Это другое. И ни во что тыквенные головы не верят уже. Они только играют в то, что во что-то способны еще верить. А следующая ступень – это что? Это собрать другой народ. Я выдумаю его. Это просто, мой дорогой каштанчик. Это намного проще, чем тебе может показаться. И это неизбежно и необходимо. Арии. Русские – это украинцы. Укроарии. Украинцы сейчас возрождаются из пепла. Европа скоро будет наша. И Азия тоже. Да, да. Никуда она от нас не спрячется, мышечка от кошечки… Русские укроарии в Барнауле. А? Это не какие-нибудь порченые москали и не украинцы, порченные москалями…

– Мне это ни к чему, – как можно тверже произнес Кальтенберг.

– Я понимаю, тебе бы хотелось всю Россию для себя, весь народ-труженик. А себя – вместо Него. Только больно жирно, Дима. Так не получится, мой хороший. А почему? А потому, что ты пока не видишь всей перспективы.

– А ты видишь? Те, кто тебя обустроил здесь, в Берлине, всегда действуют по своей программе. Не по моей и не по твоей… Отсюда следует, что я имею шанс видеть более широкую перспективу уже потому, что опираюсь на реальность, а не только лишь на реализуемость и на игру. Русский народ, мой молодой друг, – это реальность. А твоих украницев нет.

Кальтенберг на миг размещения таких слов в собственной вселенной испытал восторг победителя, но зловещий смех Яго тем сильнее поверг его в уныние. И вкус тухлого фрукта на языке.

– Ха, тебя самого пора пэрэформыроваты. Ты безнадежно отстаешь от новых технологий. Ты – «фольксваген». Или «мерседес». Они скоро рухнут в прошлое. Рух – и нету их. А те, о ком ты вспомнил, которые, типа, меня в Берлине поселили – они здесь тоже и скоро установят новый порядок. Им потребуется кто? Новый человек. Человек-конструктор. Я им потребуюсь, а не ты. Я его предоставлю. Я – с ними. Как наши парубки говорят, наша фирма займеться сучаснымы тэхнологиямы. А русским в новом порядке не оставят места, Дима. Я не оставлю. В аду места мало, как в черной бане.

Прервав гортанное клокотание, Яго резко пододвинул свинцовое кресло к Кальтенбергу. Тот вздрогнул – эти тяжеленные изделия специально приспособлены для того, чтобы собеседники оставались на расстоянии друг от друга и не брызгали друг дружке слюной в лицо.

– Вот ты тормозишь, герр Кальтенберг, а твой Балашов уже гадит. Твой писачок уже в Москве. Он тебя просчитал и обо мне кое-что понял, гадюка страшная. Сука интеллигентская. Это твой косячок, Дима. А что, не твой? Смотри, если ты не заровняешь, то что? То подпишешься под тем, с чего мы начали. Начали и кончили. Ты непоследователен. А непоследовательность – путь к поражению, мой побежунчик.

Кальтенберг, помимо раздражения, не смог скрыть недоумения – да, с Балашовым он не все просчитал, но чем тля писательская может нагадить?

Яго безошибочно прочел с лица незнание собеседником новой ситуации.

– Дима, мой дружочек, уволь ты на хрен всю службу информации. А сам послушай интервью дяденьки Кеглера. Шо, не слыхал? Ой, много потерял. И еще потеряешь. Вот ты барин, Паша, расселся тут, на Берлине, ленивенький ты мой. Сначала иди и послушай, а потом я снова приду. О чем говорить, если тебя даже собственная инфослужба так позорно кинула! Но ты же мой дружок, я тебе сейчас приподнесу подарок. Нет, шучу. Я тебе дам бонус, Кальтенберг. А ты делай, делай верный выбор. Будь последователен, Дима.

– Бонус за что? Зачем мне этот Кеглер?

Яго залез в нагрудный карман черного френча и передал Кальтенбергу флешку и исчез.

Оставшись один, Кальтенберг вызвал Кайу. От поцелуя отстранился. Первым делом он ознакомился с содержанием флешки на отдельном ноутбуке. И остался в недоумении, что же такого важного там увидел украинец. Видео – из азербайджанского тик-тока. Пьяный мужик по-русски декламирует стихотворение. Рожа знакомая, да. Кажется, депутат русской Думы. Вокруг него – женщины. Одну тоже Кальтенберг видел где-то. Чья-то дешевка. Обнимается еще с каким-то фраером. Ну и что? Только после того, как Кайа разыскала интервью как раз того самого фраера, который и оказался Кеглером, мастером журналистского расследования, после того, как они вдвоем дважды, а то и трижды прослушали то, что этот мастер наговорил за последние дни, и после того, как на флешке Кайа обнаружила недавнюю фотографию Кеглера с презентации его книги, где он целует другую женщину, а также пояснение, что там вместе с мастером на фото – бывшая жена Игоря Валентиновича Балашова, – только после этого Кальтенберг сообразил, что за бонус он получил от Яго. И тогда он заорал на свою худенькую латышку. Какого дьявола он такое узнает не от своих людей? Почему кухня отеля-люкс позволила себе нарезать в салат тухлятину, от которой живот воротит, – это не его дело. Но когда его команда ставит его раком перед… его партнерами – это его дело. Его дело, и он не даст его загробить… Он орал и орал, пока не исчерпал сил, рухнул в кресло, испугался, что его накроет немилосердное давление. А деловой день только начался.

Все это время женщина с лицом грибка лисички, срезанного острым ножичком, выжидала, не отводя глаз, не моргая, не моргая. Когда гром стих, а громовержец сник, она встала над Кальтенбергом и ледяным тоном напомнила, как все началось. А началось все с того, что он ее не послушал и связался с Балашовым. А теперь пусть сотрет сопли с манжета и займется тем самым делом, о котором он с таким пафосом только что кричал на весь Берлин. И партнеры – правы, а он – не прав.

– Спелись? Ты засланный казачок, – упрекнул он латышку, но скандалить не стал.

– Пойди возьми тонометр и таблетки от давления. А то не будет никакого дела… И дай на распознавание видео. Морды там знакомые.

К предобеденному часу Кайа знала ответ и про бывшую благоверную банкира Разина, и про депутата, и про Турищеву, и про Кеглера, которого эта Турищева назвала звездой журналистики, и про Балашова – его в кадре нет, зато есть о нем упоминание.

Кайа вошла в номер к Кальтенбергу с докладом и застала шефа в плохом, нерабочем виде. Хотя тот старался изобразить присутствие духа и оставаться тем сильным мужчиной, который способен иронизировать над собой, оказавшись в неловкой ситуации. А положение действительно неловкое – последний час он провел в обнимку с унитазом.

– Все-таки немецкая кухня меня отравила. Надо будет следующую революцию устраивать из Италии.

– Я вызываю лекаря, – заявила латышка.

– Лучше принеси мне иммодиум. Есть в этой стране иммодиум?

– Только врач. Что, если тебя отравили Петров с Бошировым?

Кальтенберг слабо усмехнулся. В русских отравителей он не верил. Сказать по правде, больше он поверил бы в украинских…

– Не шути с этим. У тебя сегодня встреча с помощником Каля[131] и с помощницей секретаря канцелярии. А если отменяем, то так и объясним: подозреваем отравление. Опасаемся русского следа. Тебе необходим врач.

Кальтенберг хотел возразить, что Кайа совершенно не понимает немцев. Они уже устали от отравителей и не захотят нового-старого скандала с русскими на своей земле, даже если все Реппке Германии дружно раструбят об отравлении главного врага русской империи в Берлине. Он бы объяснил ей, что не имеет ни желания, ни права как ответственный политик и революционер повторять сюжет наркоши, авантюриста, фашиста и агента охранки. Он бы возразил… но его снова срочно призвал унитаз.

– Быстро принеси иммодиум, и никому больше ни слова.

– Что со встречами? – не сочтя нужным скрыть дозу ехидства, произнесла вдогонку Кайа, зная, что ответить ей сильный мучина не успеет. В отравление она тоже не верила, но это совершенно не важно, история была бы неплохой.

После уборной Кальтенбергу полегчало. Он прилег на диване, ноги поместив на высокий подголовник. Взял листы, на которых были отпечатаны фотографии тех, кто оказался на азербайджанском видео, и их биографии. Конечно, вот депутат Н. Они не так давно встречались в Лондоне. Тогда он был с бородой. «Изменился. Интересно, если бы Н. увидел сейчас Дмитрия Кальтенберга, узнал бы? Наверняка. Кальтенберг – фигура медийная», – подумал про себя. А это Кристина, звезда. Куда же без тебя, светская львица из Саратова… Павел вспомнил о маме. Она умерла три года назад, через год после того, как он ее поселил в особняке под Люцерном. Пока была жива, он старался хотя бы раз в неделю ее навещать. В особняке пахло тем же, как в их квартире на Московском проспекте, в годы его комсомольской юности – чеснок, сельдерей, разваренный картофель. Борщ? Борщ он терпеть не мог с той поры. Борщ обожал его старший братец. Братец остался в России, от младшего отрекся и копается в своей физике-математике, мотается между Томском и Новосибирском. Как он там? У него артрит. Дима ему через знакомых шлет инкогнито дорогое немецкое лекарство. Брат – он упрямец. Еще в восьмидесятые, при «пятнистом», Дима предложил складное, толковое дело – приватизировать лабораторию, людям с мозгами дать вдоволь «комсомольских денег» и сделать нормальный бизнес. Биржу. Тот отказался. Сказал, биржа в космос не полетит. Поссорились. Упертый дурак. Где теперь его космос? Но как забыть братову ладонь, на которой он целиком сидел махоньким? Дмитрий помнит себя младенцем. Он помнит всего себя. Ученые уверяют, что это – признак гениальности. Или чистой души. Душа – не чиста, это он про себя знает и не будет лицемерить сам с собой. Это потому, что выбор сделан в пользу гениальности. Гений и злодейство очень даже совместны, Александр Сергеич… Ведь надо же как-то пройти опасные года!

Воспоминание о брате вывело Кальтенберга на размышление о Яго. Виноват в этом образ множественных шаров. Планеты, космос… Кальтенберг видит, что такой множественный механизм, как Яго, может и даже должен его самого раньше или позже отравить. Вселенная Кальтенберга по самой сути противоположна его множественности, во вселенной Кальтенберга есть душа. Да, его личная душа не чиста, но она есть. Брат учил его когда-то, что в русской геометрии прямые пересекаются в доступной бесконечности, в завернутом крае информационного поля. А бесконечность доступна, поскольку бесконечная прямая идентична окружности, если представить себе простую инверсию. Заворот. Есть центр окружности с бесконечной массой, и он идентичен бесконечной прямой с бесконечно малыми массами точек. Центр – это он, Дмитрий Кальтенберг. А бесконечная прямая – это Россия. Так он решил. Так он представляет себе русскую геометрию. Брат с этим не согласился, но он – внутри прямой, инверсированной в окружность, которая замыкает края информационного поля. Брат – внутри. А Яго – он и внутри, и снаружи. Он – смерть. Русского – нет. Вообще нет его и никогда не было. Холодно. Так холодно, будто промерзли позвонки грудного отдела. Яго – смерть. Бесконечная последовательность дроблений на металлические части. А бессмертие возможно благодаря подобию. Эти слова Кальтенберг вычитал у треклятого Балашова, когда готовился призвать писателя в свои ряды в качестве летописца своего восхождения. Теперь Яго требует наказания для Балашова-перебежчика, требует не кары, а мести. Он требует последовательного действия. Но зачем? Не затем ли, что Балашов – это противоягие? Подобие невозможно уничтожить делением и сложением отдельных раздробленных костей. И Яго, это всевидящее адское око, узрел свою уязвимость, своего врага в безвредном, собственно, писателе… Ничего чрезвычайного, опасного для себя Кальтенберг в интервью Кеглера не нашел и даже, напротив, увидел в рассказе о собственных кознях неплохую рекламу для себя. Пусть народ знает, кто заботится о том, чтобы у него остался доступ к правде, кому по силам бросить вызов Кремлю и кого поддерживают западные фонды. А то много сейчас развелось эпигонов. Каждая вторая тля русская, оказавшись в Европе, теперь мнит себя кто Ульяновым, кто Власовым, кто, дурак, Савинковым, а кто – и Красновым. И не просят, а требуют от немцев, англичан, американцев денег на революцию, на переворот, на интервенцию. Так что от измены Балашова не только вред, но и польза… Нету здесь значимых фигур, кроме Дмитрия Кальтенберга. А то, что этот Кеглер про Афганистан наговорил, про украинские связи – так эта вся шняга дела Кальтенберга вообще не касается, это чушь какая-то. Если для Яго это больно – то пусть он и решает.

От таких мыслей Кальтенберга отвлек телефон. Как раз Яго и звонил. А как иначе?

– Ознакомился? Признаешь косяк? Мелочь? Сегодня занят? Ну, ты барчук, Дима. Что? Здешних, значит, консультируешь? Это дело хорошее. В нем главное не ошибиться, на тех ты поставил или не на тех? И кто на тебя поставит, после незаровненных косяков. Как здесь это называют – после незакрытых гештальтиков? До меня слух дошел, что тебя ГРУ потравило слегоньца. Ты береги себя, Димуля, а то кто будет немцев консультировать, если не ты…

– Вранье. Никто меня не травил. Это мы упадок кулинарной культуры переживаем в Германии. Все деньги они на вас тратят, на качестве еды экономят, – в тон Яго попытался отыграть Кальтенберг.

– А, тогда добре. Если животик в порядке, то добре. Если ты так занят, я завтра днем тебя навещу, мой болезненький. Будем определяться с последовательностью действий. И не ври мне, будь ласка, что бежишь в бундестаг. Встреча у тебя – вечером.

Кайа принесла иммодиум. «Мне на хрен твой иммодиум, девушка! Мне теперь таблетки от бешенства неси. А себе – от болтливости», – набросился на нее Кальтенберг. Прибалтийка бесстрастно выслушала упрек. Нет, она про встречи и про желудочную слабость – никому. А уж одноглазому бесу – тем более.

– Ищите в другом огороде, – перешла на «вы». Зато рассердилась, услышав вопрос о том, кто ей видится опаснее – Балашов или Яго? «Вы меня на дуру проверяете? Балашов не опасен, но заслужил кару. Яго – союзник». Точка. Тогда Кальтенбергу пришло на ум, что и латышке ближе разделенные стальные шары, чем единая самоподобная вселенная.

– Достань мне глобус, – обратился он к помощнице с неожиданной просьбой.

– Карты есть в интернете, – отчего-то насторожилась она.

– Я сказал, глобус. Мне нужен глобус. Цельный глобус.

– На что тебе? Объясни, – сменив тон, как девочка отца, попросила Кайа. Она догадалась, что наступил решительный момент в истории войны с Россией. В истории цивилизации! От нее, умной латышской женщины, зависит то, в какую сторону двинется гений русской бури и натиска. Пойдет ли он вместе с бесповоротной и окончательной волей извести монстра, или в нем оживет вот это вечно куда-то продолженное «цельное», «русское», округлое и пустое изнутри, как их буква «о». И она добавила:

– Балашов – это соринка, но не пустяк. Не покажи слабины. Наши друзья будут сравнивать нас с украинцем, а он сомневаться не станет.

Укол пришелся в болевую точку. Да, помощница права, они будут их сравнивать. И – это осознал Кальтенберг – раньше или позже он проиграет Яго в сравнении. Почему? Потому что Яго убежден или, по крайней мере, готов убедить других, что русского нет, России не будет. А он, Дмитрий Кальтенберг, на самом деле до сих пор не может ответить себе на вопрос, что такое Россия. Он помнил, как читал молодого Карамзина, его книгу о путешествии в Европу. И его удивляло, что Германия была понятно какой, и Франция, и Швейцария, и Англия, и Австрия. Они все имели определенные лица, каждая страна – свое. Эти лица вписывались в рамки законченных дефиниций, определений – Германия – это… Англия – это… Ему нравились те лица, но дело-то в другом. Кого бы он ни читал, сколько бы сам ни силился, а Россию он никак не мог собрать в рамку положительных определений. Только отрицательные – в том смысле, что Россия – она «не это» и «не то». Она – змея, выскальзывающая из определений. Или намасленный колобок? То есть он не знает до сих пор, чем и кем вознамерился править! А Яго – этот знает… На вопрос Кайи о глобусе он не нашелся, как ответить… Тогда она, угадав возможность перебить карту, предложила им обоим выход из положения: «Натяни их всех на глобус, господин Кальтенберг. Тогда я тебе достану самый большой глобус в этой стране». Дмитрий изобразил улыбку и глобус повторно не потребовал.

До вечерней встречи с немцами Кальтенберг позвонил Разину и Алоисову, назначил назавтра «точку» – в бизнес-центре Франкфуртского аэропорта. Алоисов сразу согласился. После январского провала восстания в Алма-Ате он жаждал реванша и крови. На Разина пришлось поднадавить. Кальтенберг отправил ему фото Кристины вместе с Кеглером и сопроводил пояснением – текстом интервью проклятого журналистишки. Там и о Разине, и об их встрече в Лондоне, о совместных планах по свержению преступного режима… Подействовало, Разин согласился. Скорее всего из-за Кристины. Все-таки не дает покоя старому ловеласу бегство от него саратовской звезды. «У меня будет час между перелетами», – предупредил Разин ленивым и важным голосом. «Значит, три часа, по меньшей мере. Этот без тучного обеда себя не оставит», – прикинул Кальтенберг.

Встретились 1 мая в азиатском ресторане. Кальтенберг уже был здоров желудком, иммодиум выручил. Туристы и прочий путешествующий люд предпочитают баварскую «Бирштубе», что напротив азиатов. Там бойкие девушки в сине-белых клетчатых фартуках, свежее пиво, сосиски. Запах кислой капусты со шпеком. Там – Германия. Классика. А у азиатов гостей поменьше. На то и расчет. Кальтенберг был далек от мысли собирать двух богатеев ради того, чтобы наказать отщепенца-прозаика и болтливого журналиста. Нет, конечно.

– Я позавчера имел серьезный разговор с немцами из разведки и из канцелярии Шольца. Мне с немецкой прямотой дали понять, что считают нынешние весну – лето – осень решающими, – не сильно приврал, нахмурив брови, Кальтенберг.

– Европейцы дадут хохлам ракеты и танки или введут войска? – скривился Разин. Стоило ему лететь ради очередного немецкого прогноза погоды?

– Грубо говоря, теперь или никогда. Мои собеседники мне на цифири показали, что мы слабо используем Бучу внутри России. Чем был силен Лжедмитрий? Не войском, а мнением народа. Мнением народа он взял Москву. Народ не принял убийства царевича. Буча должна была стать убийством царевича в глазах народа. А стала? Нет. Система Крамаря пока работает слабо, индекс доверия к тезису о преступлении века – от трех до семи процентов. Мы – на уровне потенции старого моремана. А для разгона настроений наука говорит о требуемых двадцати. Это математика. То есть нам требуется виагра. Наши фейки должны проникать в Россию как юные сперматозоиды. Для этого нам предоставили ресурсы. Так почему ВПН Крамаря еще не пущен на полную мощность? Где обещанные сто тысяч автономных бригад? Где десять миллионов пользователей, готовых разом обрушить транспортную систему России? Что, обленились? Или поизносились? Такие слова были сказаны мне, ребятки. А я их передаю вам. Крамарь – это ведь твоя ответственность, Кайрат? Или как тебя назвать? Генерал Алоисов? Маршал? Черта с два ты маршал. Ты мне что после Алма-Аты обещал? Что сделаете работу над ошибками, подтянешь к Крамарю твоих айтишников, вложишься, и к началу апреля ВПН полностью запашет? Ты учти, никто в твой новый казахский майдан не вложится, если на направлении главного удара ты не проявишься, как Евгений Савойский.

Маленький казах встрепенулся. Уже вот-вот, уже система почти готова, уже идут тесты, уже больше тысячи бригад. Пять процентов на одних тестах – это ого-го. Скоро начнут прокатывать пробы.

Кальтенберг впервые заметил, что правый глаз Кайрата подергивает нервный тик.

– Кайрат, что ты порожняки гоняешь? Обещал-то сто тысяч бригад к апрелю… Минимум по десять – пятнадцать человек в каждой. Обещал, что Крамарь не только ВПН предоставит, причем каждой бригаде со своим невскрываемым ключом, так? Не только ВПН, но автономную систему, в которой у каждой бригады будет свой мессенджер, тоже невскрываемый снаружи. Так? Что было обещано? Разветвленная по всей стране сеть бригад, оснащенных такой системой связи, что каждая бригада сможет иметь собственный контакт с внешним источником, свой ключ ВПН, недоступный Роскомнадзору и ФСБ, что внутри бригады система действует как мессенджер, как закрытая линия локальной связи, для каждой бригады своя, и что состав бригад, даже на уровне ников, известен только бригадиру. Я ничего не перепутал? Мы поверили и объявились. Мы с Разиным организовали обучение, вложились в подбор бригадиров, в криптосистему переводов денег для наших людей. В создание здесь центров координации действий бригад. Мне здесь поверили. Кайрат, прикинь, ведь не просто же так Бучу подготовили и обеспечили сейчас, а не к осени. А мы подводим партнеров.

Алоизов отвернулся, коротким пальцем нажал на впадину у брови – тик на время оставил его в покое.

– Крамарь – деловой, как твой еврейчик. Он учуял, чем пахнет.

– Что он учуял, Кайрат?

– Бабки. Учуял, что его ВПН – это большие бабки. Он, гад, открыл уже две фирмы, чтобы продавать систему американцам для Ирана и Китая, для Латинской Америки. Тормозит ставить точку на России. Торгуется. Мой человек с ним встретился. Крамарь осмелел, кто-то за ним встал за океаном. Боится, что в России он выстрелит и его отодвинут американцы, заберут всю систему. А Китай – там он хочет заработать вдесятеро. Предлагает так – за идею, – это не заработок, а чаевые. Пусть, типа, ему заплатят за Россию как по коммерции. А это с ходу – ярда три. Ты дашь три ярда?

– Твоему человеку? Я? Нет, не дам.

– Не моему, а нашему. Я его нашел, а на войну ты нас подбил. Ты забыл, как нас в Лондоне собирал?

– Понятно. А почему раньше не сказал, что нарисовалась проблема? Не торговаться с сукой нужно, а на счетчик ставить. Или ты не казах, Кайрат?

Алоизов изобразил обиду, а сам подумал, что обхитрил Димана. Тот не подозревает, что Крамаря уже взяли под крылышко бойкие украинцы и с этого сам Кайрат поимеет гешефт, когда упадут лишние ярды. А что за украинцы, ему пока дела нет. Они точно русских не пожалеют.

– Это вы, русские, дохляки с режимом бороться. Жадные вы. Мои казахи…

– Твои казахи уже обделались в январе. И про жадность не начинай, Кайратик.

– Димаке, братишка, а ты рамсы не попутал? Где уважение? Я не твой нукер. Я и обидеться могу.

– Ой, испугал. Ты это моим немцам скажи… Жаль, не знал, а то вчера так бы им и сказал – вы потише, а то гроссмейстер Алоисов обидится. Генерал Алоисов! Нет, бери выше, маршал! Ты, Кайратик, сперва пройди опасные года…

– Господа хорошие, а как бы этого Крамаря поторопить? Есть чем ему отдавить мизинец? – поинтересовался Разин. Он покончил с чахлой азиатской закуской и в ожидании горячего начал поглядывать на «Бирштубе» с завистью.

– Побить? Якши. Устрою. Мои кунаки к майским праздникам прорусского блогера в Костанае так уделали… было ему спасибо деду за победу, – встрепенулся, обрадовался Алоисов.

Разин поморщился:

– Невкусно, Кайрат. Невкусно и глупо. Вам победу надо к себе тянуть, а не от себя отталкивать. А то одно и останется твоим кунакам, что спорить, чьими был Чингисхан с Тамерланом, казахскими или узбекскими? Чем тебе-то 9 Мая не угодило? Я понял бы немца или эстонца. Небось, твой дед тоже повоевал, Берлин брал? Или он из «Туркестанского легиона?»

Сквозь одутловатые веки сквозануло от Разина недобрым холодом.

Между ним и Кайратом вклинился Кальтенберг:

– Есть чем. Я про твоего Крамаря всякое разное выяснил, пока некоторые спали. Его любовница сейчас оформляет в Литве вид на жительство. Мои друзья могут это дело притормозить. А он ее к себе тащит, как рыбак судачиху. Намекнут ему, что к чему и почему. Якши? – предложил Кальтенберг. – К осени мы должны показать, на что по-настоящему наши люди способны в Рашке. К осени есть намерение покончить с московской тиранией.

Разин снова поморщился. Это не осталось незамеченным.

– Зуб беспокоит? Дырочка? Или косточка? – обратился Кальтенберг к Разину, порешав вроде бы с Алоисовым. – Я тебя понимаю, есть от чего зубу ныть. Твоя Кристина в очень нехорошем обществе.

– Я над этой дурехой свечку не держу. Живет как хочет. Мне не мешает. Я слова этого терпеть не могу. Что за Рашка…

Крупный нос Разина покрылся красными пятнами. «Съел наживку», – потер руки Кальтенберг и приступил к изложению «проблемы Кеглера». Не странно ли, что этот Кеглер вылез и возле Кристины, и возле депутата, и понарассказал много верного и, значит, лишнего о планах, которые вынашивают здесь. «Ты объясни, с чего это Кеглер целует твою Кристинку, а депутатишко им поет стихи, как венецианский гондольеро? И интервью тут как тут… Ты с Кристиной больше никак, а, Иван?»

Разин вспыхнул. Это что, предъява? Кальтенбергу того и надо было. Он считал себя умнее и ловчей Разина, и ему не потребовалось получаса, чтобы растолкать пузатого бородача и взять с него обязательство как следует проучить Кеглера. «Грохну его, сучонка», – эти слова прозвучали искренне. «Нет, убивать не надо, это лишне». Нечего плодить героев на территории врага. А вот потрепать как следует и узнать, откуда тут ноги растут, – это дело стоящее… Про писателя Балашова и про знакомство Кеглера с его бывшей Кальтенберг не произнес ни слова. Его он накажет сам. Если решит наказать. Кто знает, не понадобится ли ему еще писатель, когда придет час биться с Яго…

В автомобиле, по пути в Берлин, Кальтенберг размышлял о себе. Здорово он завернул про Лжедмитрия. А ведь Отрепьев стал отменным царем для России. Так утверждают историки. Он не боялся русского народа, был умен, обучен грамоте и государственной науке, а, самое главное, он верил в свое предназначение. По сути, он не был «лже». «Знание истории – это и есть ум», – похвалил себя Кальтенберг. Воспоминание о том, как закончил тот Отрепьев, он обошел стороной как не имеющее к себе касательства. Уже в Берлине он наказал шоферу заехать в «Майерише»[132] и купить глобус. Забыл, что нынче – Первомай. А ближе к Кудаму машину развернула полиция. Дорога перекрыта, небезопасно, автономы вышли на улицу. Бузят. Странная мысль посетила Дмитрия Кальтенберга, когда он выглянул в окно и уловил запах гари. «А если раньше рухнет здешний рейх, чем Рашка призовет его на царство? Не дальновидней ли тогда попытать здесь революционного счастья?» Подумал и усмехнулся. Нет, здесь ему мгновенно свернут шею. Вернувшись в реальность, он первым делом вспомнил про Яго и согласился с ненавистным одноглазым в том, что свою службу информации ему придется уволить полностью.