Москва. Конец апреля 2024 года

Странная история. Балашов уже неделю, уже две бродит по Москве, а не повидался ни с Машей, ни с Логиновым. Он бродит, как хмельной или, точнее, как переболевший тяжким недугом, еще слабый и растерянный. Он не узнал города. Метро – не то. Метро – это память, заключенная в понятную микросхему с названиями узлов. Сине-красно-зеленый – это «Площадь революции». Фиолетово-оранжевый – это «Площадь Ногина». Или «Кузнецкий Мост?» Нет, этот узел – фиолетово-красный. А что такое станция «Балтийская?» Что за дуга цвета бирюзы? «Парк Победы» с загогулиной, с расщеплением простоты? С расщеплением памяти? «Деловой центр?» Что-то от лондонской подземки… А какое метро может быть в «Лианозово?» Там у бабушки была дача, где летом мимо Игоря ходили задумчивые высоколобые мужчины. Они гладили его по затылку, играли с женами в бадминтон, а их дочки колесили меж сосен на великах и показывали ему язык. Запах свежей земли после дождя…

Бродя по Москве, Игорь ищет в ней признаки войны. Запах ее пота, если не крови. Но нет, вагоны метро по утрам и вечерам наполняет запах другого пота – это едут по утрам трудяги из Средней Азии, едут на стройки и на кухни едален, чайхан и японских ресторанов, а вечерами – в свои муравейники. Балашов услышал и запомнил слово «человейник», увидел, что это такое. Это состав метро, поставленный на попа. А войны нет, и это возбуждает организм мозга, неспокойный, пришедший в состояние пульсирования. Уже захотелось встретить возле метро молодого человека без ноги, со злыми глазами, чьи белки налиты кровью, и показывающего средний палец студентикам в брючках по щиколотку, пролетающим мимо него. Да пусть уж просто солдатик с шевроном «V» на плече… Никого. Наконец, возле «Водного стадиона» он обнаружил человека в тельняшке и телогрейке, без обеих ног. Тот просил милостыню у входа в метро.

– Что, Изюм? Харьков? – спросил Игорь.

– Пшел отсюда, чудила, пока костыля не огреб. Переезда в Железнодорожном не хочешь?

Игорь ушел, услышав вдогонку слово, которое показалось ему похожим на «Гудермес»… Ему впервые тогда подумалось, а где здесь его Катя сумела найти патриотов? Выдумала их? Или Сучковы – это фантазия Маши? Где те, которые оттяпали Крым и рукоплескали приросту Донбассом? Что, если войны нет, а он купился на телевизионную картинку, которую ему показали в Германии? А, главное, кому здесь можно рассказать о том, что он узнал, что выяснил про Бучу? Этим студентикам в штиблетах на босу ногу? Еще снег не стаял, а они уже по летней моде, и им все нипочем. Какая Буча, дед? Или соседу в вагоне? Он и по-русски может не понять. Станция «Автозаводская», улица Велозаводская. Маленький Самарканд? Или Маргелан? Или Джелал-Абад… Опять же в вагоне метро (он отправился на Чистые пруды, чтобы оттуда прокатиться днем, засветло, на трамвае по знаменитому маршруту, соотнестись хоть так с городом своей памяти) ему померещилось слово «Буча». Мужичок в рыжем дутике с крупной надписью Kemp David разговаривал с женщиной, с женой. Игорь придвинулся к мужичку со спины поближе, грудью примял дутик, вслушался с жадностью вампира, учуявшего живую теплую кровь. Но, сколько ни напрягал он слух, никак ему не удавалось разобрать, о чем они говорят, где тут Буча – речь у обоих беглая, блеклая, серая. Мышиная речь. Он попытался через мужнино плечо прочесть по губам женщины. Косенькое лицо, мелкая нижняя губа. Что там прочтешь… Но глаза – опасные, живые, зеленые, как у кошки. Она злилась на мужчину, а тот кивал затылком, что дятел. Мешал Игорю слушать. Вдруг он подал плечом назад, в грудь Игорю. Развернулся. «Че те, батан? Че трешься как к тете?» – тихо и очень зло выговорил сквозь щель между передними зубами. В такую щель могла бы проскочить мышь…

– Вы говорили про Бучу? Мне не послышалось? – отодвинувшись на полшага, ткнувшись спиной в чей-то локоть, спросил Игорь.

– Че? Какая Буча, на хрен?

– Ну Буча, под Киевом. Буча.

Пассажиры стали оборачиваться, вслушиваться.

– Ты че, паря, хохол? – вздернулся мужик. Тут зеленоглазая прихватила его за ворот куртки и дернула так, что ворот оказался на локте. Развернула мужичка фасом к себе. Ядро она в юности толкала, что ли?

– Коль, схлынь. Вишь, не в себе. Какой он хохол… Наш. Может, умер кто. Отлынь. Своих тараканов мало?

– Много. Твоих, – огрызнулся Коля, оправил куртку, от Игоря отстал. А тут и станция подоспела. Какая – без разницы. Игорь вышел, люди расступились, дав коридор. На трамвай он не сел, а пошел пешком. Ноги сами привели его на Тверскую, к опекушинскому памятнику. Балашов подошел к нему со спины, проследовал мимо. Глаза сами собой прочли слова надписи: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, // И назовет меня всяк сущий в ней язык…»

И вдруг дурнота подступила к горлу, Балашова едва не вырвало. Он зажал рот ладонью и побрел, шатаясь, дальше. Побрел и бродил до самого вечера, и так до дома Кеглера добрался на своих двоих. Ноги отваливались. Паша селился на «Автозаводской». Той ночью Игорю приснилась собака. Это была собака с черным длинным носом, как мироновская овчарка на Ладоге. Собака бежала по московской улице мимо пятиэтажек. Она забегала во дворы. Один из дворов был похож на тот, где прошло Игорево детство. Доминошники лупят по корявому столу, приподнимая луженые зады с дощатых скамей, прибитых к бревнам. В брючинах – занозы, доски грубые, неотесанные. Не Германия. Собака лает на мужиков. Бежит дальше, мимо мусорки, мимо детской площадки. Поднимает лапу у качелей, а затем – у песочницы. От мусорки за версту несет рыбой-треской. Собака чихает. И так – от двора ко двору, тек и тек сон, как вода из забытого крана. И вот навстречу собаке идет человек. Бродяга. На нем куртка-дутик. Дутик вызывающего оранжевого цвета. В человеке спящий угадывает самого себя. Собаке не по духу встречный. Она лает на него, бросается. А он что-то спрашивает у нее, только не слыхать. Цапнуть его собаке – страшновато, она пропускает его и бешено лает вслед. Он уходит, но не во дворы, а прямо, куда-то за близкий горизонт, и она, потеряв его из виду, бежит по своим делам. Вот и все…

На следующий день, днем, к Игорю приехала Катя… Да, встретился он только с Катей, и неловко прошло их свидание. Да, поначалу обнялись как родные, как и следует. Да, радость прилила к сердцу в первые минуты и тепло охватило орган души. А затем – охлаждение. К чему выстриженный висок? А? Зачем выбелила волосы и наклепала на шею орла? Спасибо, что не тюряжная татуировка, а переводная. Не тюремная, а моряцкая? И на том спасибо. Отцовский взгляд измерил высоту парняцких ботинок а-ля милитари. Не оценил. Что? Русская идея? Снова?

Встретился с Катей Игорь у Паши Кеглера, где с самого прилета обосновался, где осел, как соль на дне стакана. Говорили в гостиной, а хозяин, то есть сам Кеглер, ушел на кухню и хлопотал о чае, чтобы подсластить балашовскую соль. Катя-то к нему и прежде приезжала уже. Бывала. Любит она на табуреточке присесть и похрустеть вафельками, как маленькая. Восторг – русские вафельки! Русский сахар! На вкус другой этот сахар, белее и слаще… Боже, майн готт, русский зефир! Круть! А печенье «Юбилейное»! Красс! А еще забраться на топчан и ножками в тапках поболтать. Тапки огромные, мужские… А еще – поделиться своими мыслями. Видно Кеглеру, что ни деда, ни бабушки не случилось в ее жизни. А у него – случилось, ему повезло. Зато после туркменского узилища, побоев и зимних ночевок в холодной своих детей Паше завести не суждено. Вот он и окружает опекой чужую девочку. Тут и вафельки, и варенье – откуда что берется в мужицком хозяйстве? Но главное – послушать и поддержать. А что? Девочка ищет себя и идет в правильном направлении. Она несет свой воинственный образ по улицам Москвы, и что? Идет война, нужна победа, нужен разгром врага и там, и здесь. А здесь, а на Москве кое-кто курит бамбук. Русская идея этому «кому-то» не мила… Так считает сам Кеглер. Это здорово, что в Германии как в морозилке сохранился в девочке вот такой наш, молодой боевой дух. А то, что она этот дух и образ предъявляет Маше и ее приятелю Логинову, этому гусю лапчатому, а они ее отвергают, не понимают, – это говорит только об одном – они сами еще не мобилизовались в должной мере. С Маши, конечно, какой спрос. Хотя была и в ней искра когда-то. И вот тут еще и отец семейства сваливается, как ком снега на голову. Сидел бы себе в Кельне со своими релокантами! Здесь знают, с кем водил дружбу этот возвращенец. Как там с Кальтенбергом? Видели фотки с форумов…

Действительно, Паша приютил Балашова и ничем не проявил недовольства, не показал стесненности. Собственно, не испытал он ни недовольства, ни стеснения, напротив, ему польстило, что возвращенец на покаяние (так он воспринял решение Игоря) пришел к нему, в его храм. За одним исключением – его раздосадовало вторжение в их с Катей отношения. С какой стати он «лечит» ее за «шнитт»[121], за «чеботы»? А ему чем русская идея не угодила? Ему бы помолчать в тряпку! Девочка – огонь! Правильная. Так беседовал сам с собой хозяин «храма имени московского холостяка», вслушиваясь в разговоры, которые доносились из гостиной, и сдерживая себя, чтобы не вмешаться на стороне Кати.

Закончилась встреча скандалом. Катя убежала, переполненная гневом, разочаровавшаяся в родительской черствости, в косности и даже в мещанстве! Паше было известно, что Катин духовный наставник по имени Герман учит видеть в мещанстве и в олигархии корни фашизма и космополитизма. Собственно дядя Паша с этим согласен.

Когда дверь захлопнулась, так что тарелки подскочили на столе со звоном, Павел уселся напротив Балашова, придвинув стул поближе, лоб в лоб:

– Ну что ты устроил, Валентиныч! Девочка себя ищет, а ты ее – как рыбу тротилом… Она Родину учуяла, надежду нашла и себя в ней. Вот такая сейчас родина. Вон сейчас наверняка в свое прибежище от вас с Машкой устремилась. Куда? Да наверняка в «Колесо». Там молоденькие патриотки пользуют легкие коктейльчики. Безобидное место. Есть и другая тут, типа, антиродина, она под бочком, рядом. Она рвется туда, эта антиродина, откуда даже ты сбежал. Ты сам найди хоть какую-то, а там посмотрим. Катя посмотрит. А так вы с матерью ее до «Белого орла» дотолкаете. Смотри… Что, вид безумный? Ты еще спасибо Господу Богу скажи, что попа без пирсинга и без всяких там разных афрканских страстей.

Игорь сам уже готов был согласиться с Павлом. Он посмотрел на него, как побитая собака. Одно не вмещалось в его сознание – как случилось, что Паша Кеглер, тот терпила и пустой человек, превратился в мудрого, в понимающего учителя, который теперь поучает его и прав, прав, прав ведь… Зря стал он цепляться за внешний вид. И про ее настрой – при первой встрече – зря. Как-нибудь позже, аккуратнее, тщательнее. Хотя поговорить надо, надо поговорить, откуда в ней такой радикальный милитаризм, откуда она берет установку, что все в Москве – мещане, предатели, откуда это слово – «договорняк?» Он не узнал свою девочку, хотя в Кельне она не была паинькой. Балашов испытал горечь о того, что не служит для дочери авторитом, и не предъявил ничего, что смогло бы навести мостик к ее душе. А душа есть. Точно есть душа.

– Паша, коньяк дай!

– Хочешь водку?

– Можно.

– Нужно. Но смотри, не запей. Ты какой-то скукоженный, смятенный… А помнишь, как ты меня в слабаки, в «чинарики» записывал?

– Не забыл? Давно это было.

– Давно. Я такой и был тогда. А теперь видишь как? И ты еще поднимешься, – решил поддержать Балашова Павел. Была и задняя мысль – хотелось «предъявить себя» гостю. А то живет и будто не заметил, у какого уважаемого теперь человека он обосновался. И дочь его не случайно сюда ходит. За «русским зефиром». И он вызвал желаемый вопрос:

– А что теперь, Паша? Ты теперь признан. Ты помудрел. Ты в тренде, ты за войну до победного конца, я слышал твой комментарий. На Берлин пойдем, Лондон волной утопим… Кате нравится, я понимаю. А я кажусь крошкой, пылинкой на столе. Смел ладошкой, сдул – и нет меня. Я не уничижаюсь, я не понимаю… То есть понимаю, что не вмещаю. Я столько узнал и такое, о чем рассказать не могу, а написать должен. И тоже не могу. Не вмещается в меня все-все. И так разрывает, а тут еще Катя дыру пробила.

– Снова жалеешь себя?

– Ты прав. Хотя не о себе. Просто не вмещается… Такое происходит… Ты не понимаешь. Взятием Рейхстага не победить, вот что! Хотя и Рейхстаг поди возьми, там сейчас такая сила, а вы от Харькова отошли, от Киева отошли. Тех, кто вас ждал, там теперь на капусту крошат…

– Конечно! При нынешних министрах и генералах отошли. Они же бизнесмены, а не государевы служители. Так что я не в тренде, как ты выразился, а на самой передовой. За это уважают. А Катя – ей здесь по-честному. Понимаешь такое слово? Вы с Войтович молодцы, ребенка в понятиях вырастили, нормальной девочкой. Вот она к правде и тянется. Вот и ты, Валентиныч, не крошка. Ты из времени выпал, ты как золотой, который в снег из кошелька выпал. Снег стает – найдешься, – Павел решил снова утешить на свой лад Игоря.

И Балашов испытал благодарность к Кеглеру. Благодарность, но и зависть. И он снова не возразил. К тому же Игорю показалось, что Павел – тот единственный человек, который мог бы его выслушать и попытаться понять. Не его понять, а то, что в нем, что он через границы провез в своем хранилище мозга. И, конечно, все-таки признать за ним хоть крохотный, но героизм – героизм отказа от предложения Кальтенберга. Так что не мещанин он и не трус и уж тем более не предатель. Но Кате ведь этого не объяснить, она о Кальтенберге могла и не слышать… Ожидать, чтобы Катя ли, Кеглер ли, Маша ли угадали другое героическое в его нынешней фигуре, чтобы они признали, что снова его вынесло на гребень девятого вала истории, он не мог. Мог только помечтать…

– Ты думаешь? Найдусь не найдусь… Не в том дело, пойми.

– А в чем? – по инерции спросил Павел, хотя в тот час совершенно не собирался вникать во внутренний мир Балашова. Близился вечер, привычно хотелось куда-нибудь в бар, на Пятницкую или на Ленинградку, где встретишь брата-обозревателя, а лучше сестру-журналистку… Но за утрату бдительности Кеглеру пришлось заплатить – Балашов взялся рассказывать историю, которая гнетет его. О Лондоне, о Берлине, о побеге, в котором было нечто героическое. Две недели он не решался «грузить» хозяина, понимая, что не всякий захочет набивать свой карман чужими камнями. Может быть, оттого он и бродил по городу в одиночестве – чтобы избежать соблазна поделиться… и не найти отклика. Да бог с ним, с откликом, просто слушателя… Он боялся не найти понимания у Логинова. Боялся, что тот посмотрит на него сверху вниз, с высоты своих мытарств, и срежет двумя словами: «Запоздал ты с возвращением, моя рота уже без тебя бьется в окружении». Боялся Маши, ее взгляда с прищуром, ее оценки – что, мой бывший, карабкаешься в лигу настоящих мужчин? И вот с ним говорит и слушает его чужой знакомый. Не Маша, не Логинов.

Игорь изложил события последних месяцев, стараясь оградить слушателя от собственных переживаний, с ними связанных. Поэтому вышло нудно, но долго. Игорь не заметил, как, раскрываясь перед Пашей, наступает на старые грабли. Паша слушал, и чем дальше, тем внимательнее. В его душе, потертой годами и тюрьмой, зато позолоченной поздней славой, жил-таки чуткий журналист. Журналист Кеглер с первых слов поймал фарт. Это же не всякий разведчик выведает то, что досталось везунчику-страдальцу, писателю-одиночке… Или он – разведчик? Но разве сливал бы он тогда Паше такие тайны? Или как раз нужно ему вот так слить? И тоже удача. Пашина удача. Кто ж сольет лучше Паши! Вот почему малохольный приземлился тут и носа к своим не кажет… Не такой уж он малохольный! И у Паши Кеглера тоже не вспыхнула в памяти красная тревожная лампа, не просвистела от виска к виску сигнальная ракета – и он вслед за Балашовым пошел прямиком на грабли, будто позабыв в новом приступе азарта, как однажды, двадцать лет тому назад, рассказ Балашова, будучи обнародованным в форме сенсационного интервью, едва не привел к гибели самого журналиста. А уж сколько неприятностей принес…

Через два дня на радио «Говорит Москва» Павел Иосифович Кеглер, матерый журналистище Паша Кеглер, поведал широкой публике о том, что выведал у надежного источника на условии анонимности. Кеглеру дали целый эфирный час (с разбивкой новостей и рекламы, конечно), и он рассказал о кознях кальтенбергов, которые готовят против России свой Нюрнберг, чтобы перечеркнуть тот Нюрнберг, прежний… Паша обозначил этот план анти-Нюрнбергом. И, ясное дело, о Буче. Все то, что никак не вмещалось в организм сознания Игоря Балашова, в изложении Паши Кеглера вышло просто, ясно, прямолинейно, как радиальная линия на давней схеме московского метро – «Автозаводская» – «Речной вокзал». Или как там было? Буча как пролог, как стартовая площадка для Антинюрнберга. Немецкий проект. Конечно, немецкий. Это же проект реванша. Мы же не забыли слова канцлера Германии Шольца о том, что теперь немцы могут забыть о своей вечной вине. Теперь русские понесут этот немыслимый груз! Слова были сказаны[122] сразу после начала специальной военной операции. Это же Шольц выступил перед бундестагом с речью, в которой объявил о смене эпох и дал добро на специальный военный бюджет в сто миллиардов евро… Ведущая, симпатичная и бойкая девушка, долго кивала головой, выражая согласие. Лишь на одном порожке Паша едва не споткнулся. Что это за оружие против русской идеи, которое якобы создается кальтенбергами и их кураторами? Никаким оккультистам не по силам расколоть щит веры русского человека. Русской идеи… – возразила девушка. Уперлась, мол, да, был искус либерализма, но он ведь проходит, пелена спала… Многие пытались и новым оружием, и старым, так что кладбища от Севастополя до Парижа и Веймара именами желающих пестрят. Немецкими, французскими, английскими. Ерунда, не станут кураторы тратить на какое-то ментальное оружие свои деньги… Паша и сам был не уверен в этой части балашовского рассказа. Что за украинец-циклоп, который всем рулит из Берлина? Он и не собирался упоминать об этом, излагая свое расследование (так ведущая обозначила жанр кеглеровского выступления), но будто какой-то черт толкнул его в спину или потянул за язык. Не черт, а девушка. «А роль украинских нацистов в этом просматривается, – так, без энтузиазма даже, а, скорее для порядка, поинтересовалась она, – Германия ведь отрицает суть нацистского режима на Украине». Вот тут Пашу едва не занесло с прямого маршрута на обочину. Тут он принялся нарезать винегрет из оккультистов-нациков, айтишников, смертников-афганцев… Хорошо, ведущая вовремя его «сбросила» на рекламу, а после новостей вернула в Германию. Ей хотелось побольше про реванш и про Шольца. И вид у Олафа – как у старого нациста. Каску бы на него эсэсовскую – подойдет. Под занавес ведущая, впрочем, сама вспомнила про укронацистов, мол, у них и у их хозяев мечта – извести русский дух. Но благодаря расследованию Павла Кеглера и работе многих других людей на журналистском ли фронте, или на фронте Донбасса, нет у них иного пути, кроме как на кладбище.

Был в жизни Паши Кеглера период, когда у него в квартире обитала кошка. Балашовы уехали в Германию, мама умерла, стало так одиноко, как на луне. Ночами вспоминались месяцы, проведенные в состоянии тыквы, которую ногами пинают, перекатывают из угла в угол вольера, куда запиханы шакалы, гиены, лисы. Они тоже боятся пинков людей, обутых в тяжелые ботинки. Но им любопытно, как гоняют тыкву… А кошка Мява появилась в квартире сама собой, как из воздуха. Он пришел – она сидит. Видимо, незаметно проникла, когда он выходил. Она предстала маленькой умной женщиной… и прожила у него двадцать лет. Да, это была очень умная и по большому счету верная долгожительница. Она привязала к себе Кеглера, и, кто знает, не из-за ее ли ревнивого взгляда в его жилище не задержалась женщина, жена… Под конец жизни Мява болела, однажды ей пришлось делать переливание крови, которое обошлось Паше в сумму, близкую к цене автомобиля. После присоединения Крыма к России, после защиты Севастополя от украинцев Паша вечерами осел дома, на диване, у телевизора. Он брал на колени Мяву и, гладя по шерстке, «объяснял политику». Это возымело на кошку странное действие – она стала уходить в ванную комнату, в уборную, там она забиралась на раковину, лапкой била по крантику холодной воды, пускала воду и бесконечно долго глядела на холодную струю с философской задумчивостью. А когда Паша из экономии стал заворачивать крантик потуже, Мява помутилась рассудком. Она злилась, начала больно кусаться и чахнуть. Однажды она прокусила Паше насквозь ладонь. Он отвез старушку к ветеринару, и тот вынес жестокий вердикт – опухоль в мозгу, гуманнее усыпить. Паша вернул Мяву домой. Он руководствовался мыслью о том, что если бы в туркменском вольере, в Оводон-Депе, его-тыкву предъявили вот такому лепиле, тот бы тоже дал совет «гуманнее усыпить»… Кеглер в горестном состоянии духа сел на кухне, наполнил стакан, только даже водка не выручила. Страх одиночества – верный спутник любви к живому, если это любовь не к себе. И вдруг до него донеслись непривычные звуки. Это были приглушенные звуки ударов. Как будто деревянными молоточками, обернутыми в тряпье, стучали по кости. Паша пошел на звук и застал такую картину: Мява отчаянно лупила лапой себе по морде. Первая мысль – да, окончательное помутнение рассудка. Уже было вмешался, но тут, на его глазах, из крохотной пасти выскочил зуб. Клык. Кошка вышибла его лапой, предварительно расшатав тычками. После этого кошка поправилась и достойно прожила еще шесть лет. Паша больше не заворачивал крантики, а она не кусалась.

К чему эта история? Бог ведает. Выйдя из огромного здания Дома радио на Пятницкой, Паша заглянул в Гроссбир, что в Большом Овчинниковском, заказал эля и… выдохнул. Дело сделано. Он был уверен, что вскоре, уже назавтра, ему примутся звонить журналисты разных изданий, просить интервью. Тревоги не было. Сомнений – тоже. Разве что едва-едва дала о себе знать досада на себя за минуту бормотания про ментальное оружие… А еще почему-то ему вспомнилась Мява. Ее клык, лежащий у него на ладони, возник перед глазами. Через полчаса ему позвонили с RT, еще через час – с «Первого канала». Он согласился, про себя решив, что уж там в блудняк с циклопами не даст себя затянуть.

Володя Логинов с Машей Войтович не жил и в любовную связь не вступил. Любовная связь… Что это? Еще недавно воспитанные люди использовали такое словосочетание. Нынче оно снесено на свалку. Не спит с Машей Вова, вот так. А видеться стали часто. По кафе да ресторанам не шляются, а сиживают у Маши на фатере. То на кухне, то в большой комнате. Большая комната – так еще говорят редкие москвичи. В Москве такие комнаты снова стали называть гостиными. Кати дома не застать, на рестораны никаких зарплат не хватит, а у Логинова в его берлоге – Мирвайс. Парень завел себе подругу из своей «Лумумбы» (так Логинов по старинке и с насмешкой называл РУДН), красивую узбечку из Ташкента. Не в общежитии же им время проводить… А у Логинова не легла к узбечке душа, только не мешать же сыну своей кислой миной на лице, а над лицом он не властен.

А Маша ждет приходов Логинова. Ей нравится, что у него снова «горит глаз». Ей это по душе. Глаз мужчины вспыхнул, когда он занялся в фонде своим делом.

В фонд Логинова еще зимой пристроил Раф Шарифулин. Шариф стал почетным пенсионером и заместителем председателя Союза ветеранов «Вымпела». Слово его среди «старых волков» ценилось. В фонде до прихода Логинова жили себе тихо, дышали ровно. Проводили конференции. К примеру, так: «Русский язык в Центральной Азии. Успехи и перспективы». Или так: «Роль и перспективы мирного атома в энергетике Центральной Азии». Обязательно перспективы и непременнно – в Центральной Азии. Спонсоры на большее денег не давали, да и незачем. Сотрудникам хватало, хватало и на офис возле метро «Аэропорт», и на то, чтобы устроить достойный фуршет для какого-нибудь нужного гостя из Бишкека или Астаны, обрадовать его бутылочкой хорошего виски. С каких пор так полюбили виски русские, казахи и киргизы? Спокойная работа для заслуженных бывших сотрудников… Логинова взяли под новый проект в качестве специалиста по Афганистану. Его дело составлять отчеты, где в форме, доступной для понимания неких ему не известных партнеров, требовалось описывать события в этой стране, которые так или иначе могут оказаться важными для российской политики и бизнеса. Именно так ставилась задача. Шариф намекнул Володе, что под его проект что-то подкинули фонду Титычи, а за это председателем правления фонда пришлось избрать их «мальчика». Мальчик Женя (Логинов с ходу окрестил его Женьком) был лет пятидесяти от роду, обременен тремя малолетками и недавно, как только в Старом Свете началась кампания по изгнанию российских дипломатов, был отозван из загранкомандировки в одной тихой европейской стране, где он «под прикрытием» лет пять просидел в диппредставительстве, перекладывая бумаги. В дела фонда Женек не вмешивался по причине их полного непонимания, зато и здесь ходил с какими-то бумагами туда-сюда. Вид при этом он имел самый начальственный. Его долговязость часть сотрудников постепенно научилась признавать за высокий рост, а одутловатость и отсутствие запоминающихся, крупных черт на челе – за неприступность и привычку к незаметности. Знамо дело – под прикрытием! На самом деле у Женька имелась единственная сущностная задача – с каждой из аналитических записок Логинова после того, как ее отредактирует руководитель экспертного совета фонда Сергей Сергеич, Женьку надлежало нестись рысью к партнерам из некоей «структуры» и передавать ее из рук в руки определенному человеку. Сергей Сергеич, а в миру – Сергеич – давний товарищ Рафа, сам в прошлом служилый спецназовец, после Чечни ушел на гражданку и успел обтереться в управлениях и в министерствах. Фонд – его детище, его вольные хлеба. Женька он презирает, но терпит, потому что таким спонсорам, как Титычи, отказывать не следует. Было чревато, а теперь – тем паче. Так что Сергеич смолчал даже тогда, когда Женек занял отдельную комнату для приемов, поставил там себе кресло и стал запирать на ключ. Логинов Женька не презирает. Он его не замечает. А тот Володю побаивается и обходит, как непонятное явление природы.

И вот в марте Володя принес Сергеичу идею. Аналитика, записки, проект – это важно (если кто-то их действительно читает). Афганистан – это тема. А гонять Женька – это высшая справедливость. Подобное – подобному. Но есть дела, достойные момента истины. А истина – в войне. А война, если поглядеть на москвичей и особенно на петербуржцев – она если и выигрывается на поле боя, то проигрывается в сознании. Поражение нынче – это когда определенный круг счел, что война не может быть выиграна. А счесть так вынуждает не объективная реальность, данная нам в ощущениях, а деструктивные, вредоносные вирусы, которые в сознание запускаются. А из этого следует что? Из этого следует, что фонд может стать пионером в создании антидотов. Для этого нужно создать лабораторию изучения вредоносных вирусов, которые видоизменяют сознание. И, как всегда, никто, кроме нас, Сергеич!

Ветеран почесал у себя за ухом. Про ментальные войны он слышал разговоры, какой-то деятель даже под эту шнягу протиснулся в генералы. Но вот так, у себя? В фонде?

– Так, объясняй, что это такое. Герпес знаю, грипп знаю. А вот этого всего – не знаю.

– То-то и оно. Их же изучают в лабораториях! А теперь поясняю на пальцах. Зашел в «Пятерочку». Там бабка у кассы. У нее пачка сметаны зацепилась за бортик, упала и продырявилась. Что ты думаешь, Сергеич, кого она винит? Кассиршу? Нет. Путин виноват! А за ней студентик. Он что, ей помог пачку собрать-поднять? Черта с два. Он глядит на бабку, как баран, и подтверждает: в этой стране все вот так. Это и есть вирусы, Сергеич.

– Это просто глупость, Володя. Глупость, и больше ничего.

– Ошибаешься. Вот тебе другой пример. Пушкинский музей привозит выставку в Прагу, а местная интеллигенция отказывается идти на нее. В чем дело? А интеллигенты тебе на голубом глазу объясняют, что эту выставку на самом деле привезли Петров и Боширов. Те самые. Вот у тебя глаза на лоб, и понятно, звучит как абсурд, но это же нереальная реальность! Это и есть вирус, а не результат обычной пропаганды. «Петровибоширов» – мем вируса, его боевая головка, его шип. А изучить разные вирусы, их шипы, то, кто на какие податлив, у кого к каким – иммунитет – это и есть оборона России. Кстати, еще вариант того же вируса, построенного на том же «шипе», меме, но уже не звучащий столь же абсурдно: среднестатистический житель Германии на вопрос, кто виноват в срыве «Северного потока–2», уверенно ответит: это были русские агенты. «Петровибоширов». При этом мем «Петровибоширов» его создатели оснащают эмоциональной и «моральной» заряженностью, то есть вирус не просто блокирует периферию взгляда, но вызывает сильную негативную эмоциональную реакцию. Вирус – паразит, он питается энергией инфицированного. А вера в победу – это созидательная энергия. Вот в чем реальная военная суть этого оружия «против ума». И тогда следующий вопрос: а что такое «победа в войне за умы?» Простая формула: это если в Марселе или в Лионе студенты на вопрос, кто победил Гитлера, ответят, что это был де Голль, или Наполеон, или Саркози. Это – тактическая победа Франции в «войне за умы», причем победа и над Россией, и над США с Британией. Что в случае с Францией – победительницей Гитлера – наиболее абсурдный.

– Это точно!

– А если такой же ответ дадут студенты в Орле и в Великом Новгороде? Вот это – тактическая победа всего нового НАТО в «войне за умы». А почему тактическая? Что тогда победа стратегическая? Стратегической победой в «войне за умы» стала бы массовая ситуация, когда российский солдат на реальном поле боя, где-то под Изюмом и в Горловке, думал бы о величии Наполеона и Франции, которые победили самого Гитлера – так как же с такой мощью воевать, да и зачем, если они такие великие и цивилизованные, и если они победят, то «будем пить баварское пиво и французское вино?» «Война за умы» – это не виртуальная война и не действия в интернете, это в итоге война на реальном поле боя. А вирусы – оружие этой войны. И вирусы у наших противников имеются, они их уже на 3D-принтере печатают.

Сергеич с удивлением оглядел Логинова и… согласился. Он подумал, что получить под такую затею деньги для фонда – задача трудная, но не пустая, если принять во внимание то, как скептически настроена молодежь и как трудно ее воспитывать при запрете на официальную идеологию… Нынче для таких проектов хорошее время – молодежь не готова к СВО. А еще он вспомнил о собственном племяннике, студенте вышки. Он, оказывается, как раз такой баран из примера, который привел ему Логинов. Получил в зимнюю сессию незачет и дома заявил, что это Собянин виноват, ему, мол, шум стройки во дворе мешал. А стройка – это Собянин… Племянника бы перенести в восьмидесятые, да в общежитие. Да еще на подработку по ночам, перед сессией, чтобы на родительских харчах не сидел…

Да, Сергеич согласился попытаться пробить проект. Протянув крепкую руку, он спросил все же, как это Володя дошел до мыслей о вирусах?

– Ты же восточник, каратист-журналист?

– Долго жил среди европейцев.

Так ответил, отговорился Логинов, хотя мог бы уточнить, что и Мирвайс сыграл в этом немалую роль. Сын изменился, и произошло это за какие-то недели. Он не стал дерзким, его оболочка осталась прежней, но под оболочкой, в нутре, произошло то, что отец назвал «окукливанием». Поначалу, заметив это, Логинов не придал значения – может быть, внутри так рождается бабочка любви к женщине, то есть из юноши, бережливого на эмоции, – мужчина, расчетливый в чувствах? Но нет, не то. Вторым диагнозом было предположение, что все-таки Россия оказалась не его родиной, скучает сын то ли по Франции, то ли по Афганистану… Скучает и скрывает от отца, чтобы не огорчить. Да, Мирвайс бережет отца. И все-таки – не то. Логинов обратил внимание, что сын и его девушка словно затыкают уши, когда заходит речь о войне. Однажды девушка проговорилась: ей стыдно, что вокруг есть люди, которые за войну. Логинов не сдержался, спросил, что же она тогда учится здесь, а не в Киеве. Мирвайс вступился за нее, сказал, что в их окружении таких нет, их изгоняют, а всем их студентам – стыдно. «За меня тоже стыдно?» На это Мирвайс не ответил, зато ответила девушка. Бойкая она на язык. «Вы не здесь жили, вы в романтизме, вам за Петрова и Боширова не отвечать». Вот как, еще и к ответу кого-то собралась призвать? Он не нашелся, что сказать, зато, заглянув в себя, задумался, отчего у него возникла уверенность, что сейчас не пробить ему Мирвайса логикой истории, резонами политики, ужасами бандеровщины? Что бы ни предъявил сыну, не услышит, только запрячется еще глубже от него. Раньше отцу Мирвайса не надо было ничем «пробивать» сына, к нему существовала широкая открытая дорога, вымощенная уважением. А теперь (он именно это осознал и почувствовал) – теперь что ни скажи, а упрешься в глухоту. В сознании Мирвайса кто-то установил щит. Логинов воспринял эту незадачу как задачу. Он взялся шерстить интернет, почитал западных авторов, вспомнил фразу девушки про Петрова и Боширова, и вдруг осенила его эврика, что щит – это воздействие вирусов, а, значит, их можно классифицировать и изучить, как изучают свои вирусы и одолевают их медики. И, главное, можно понять, на какие типы личностей какие вирусы легко садятся и как повышать иммунитет. Ему ведь казалось, что уж у кого-кого иммунитет к пропаганде стопроцентный, так это у Мирвайса… Дурное влияние узбекской красавицы? На всех студентов группы? Курса? Потока? Нет, это вирус, поразивший сообщество, в котором оказался сын. Так что проект, который Логинов предложил Сергеичу, – он не только общественный. Он – личный. Но этого он Сергеичу говорить не стал. Как и то, что он пока понятия не имеет, как браться за решение им же обозначенной задачи…

В тот вечер Володя приехал к Маше с букетом. Три чайных алых розы.

– С чего бы? – поинтересовалась маленькая прелестница, приняв цветы на пороге. Укололась, не подала вида и пригласила гостя в дом.

– Я, похоже, или, как тут теперь выражаются, по ходу, придумал себе дело на сто лет. Хочу изучить феномен Балашова. Как, заинтриговал? – подмигнул Маше Логинов. Оказавшись в гостиной, он уселся в новенькое кресло, а Маша – напротив, на высокую барную табуретку. (Маша по приезде в Москву выкинула из квартиры все древнее, пыльное. Что – на улицу, а что – на балкон. Из последних финансовых силенок, еще не устроившись на ТВ, она обставилась по-итальянски. Вернее, мебель была белорусская, а дизайн – итальянский. Катя тогда с ней поскандалила, ей как раз советское, русское подавай.)

– Излагай.

– Ну да, крокодил, играй! Помнишь, откуда?

– Помню. Не мудруй, излагай, Логинов.

– Представь себе ситуацию: Великий Новгород, рабочий день, касса в магазине «Пятерочка». Бабушка оплачивает покупку по льготе, но тут у нее выпадает бутылка с кефиром и разливается. Бабушка поднимает крик. Мне эту картинку таксист нарисовал. Парень сам из Великого. Москву терпеть не может. А мы тогда с Мирвайсом только вернулись сюда, только осматривались. Разговорились с ним. И вот он спрашивает: как вы думаете (это он мне), кого она назовет, бабулька эта криворукая? У вас три попытки, чтобы угадать. Я предположил: кассирша виновата, она отвлекла. Но ошибся. Со второй попытки я сказал, что лента транспортера на кассе слишком узкая или короткая. Тоже не то. Но, прикинув, какие они, новгородцы, и что до сих пор во всех бедах там винят Москву и русских царей, а на их памятнике у Святой Софии нет Ивана Четвертого, с третьей попытки я все-таки угадал: Путин виноват!

Он подтвердил: «Точно, это сейчас поветрие такое – кефир разлился или дороги в городе как после бомбежки – Путин виноват. Нет, я не фанат Путина. Но когда в городе прошлой зимой снег вообще не убирали, потому что мэр подряд забыл с уборщиками заключить – это что, тоже Путин?» Я поинтересовался, с чего он это понимает, а другие подхватили поветрие, как ветряную оспу. Он даже не задумался, ответил, что в интернете не серфит, а верить ерунде его в армии отучили… Где служил? На Северном флоте…

– А что твой Мирвайс? Я с Катей прямо мучаюсь сейчас. Может, правда, вирусы… И, кстати, при чем тут Балашов? – уточнила Маша. Слова Логинова сразу нашли в ней созвучие.

– Погоди. Сперва о вирусе. Вирус толкает к готовому ясному ответу и к болезни абсолютной убежденности в непогрешимости, в верности мема. Ответ выражен в короткой емкой формуле. В меме. В данном случае эта формула определяет конкретного виновника – президент и главнокомандующий, самый влиятельный человек в мире, виноват в том, что из руки у бабушки в Новгороде выпала бутылка кефира. И попробуй кассирша возразить, воззвать к логике или попросить объяснить, в чем же тут вина Путина. В лучшем случае женщина на кассе услышит в ответ, что она мало в чем понимает, слишком наивна и верит власти. В худшем узнает, что она путинистка, сталинистка, либерастка и иже с ними. Или вот так. Ты помнишь Фиму, балашовского друга из художников? Да, я с ним попытался побыть в контакте после возвращения… Нашел его. Не уехал, тут живет. Или жил, до начала войны, по крайней мере. Вроде порядочный, думающий мужчина. И возраст не студенческий. Балашовский возраст. Должен разбираться в том, где два, а где – дважды два. Завели с ним разговор о правде в СМИ. В российских и в европейских. Ты знаешь, я похлебал щей в Европе, поработал в крупном немецком СМИ, и моя профессия – это анализировать информацию. И он это знал. Ну, по крайней мере, что-то обо мне такое знал. И, казалось бы, зачем ему спорить со мной, есть ли цензура и откровенная антироссийская ложь в западных медиа, так же как мне непросто было бы дискутировать с ним о Рабичеве или Малевиче. Но вот странность: вместо того, чтобы спросить у меня, как там устроено дело, Фима этот отрезает: «Там не может быть меньше правды, чем у нас, потому что я наше ТВ не смотрю, ведь у нас все – вранье, на нашем ТВ вообще не может быть правды». Как же так? Либо не смотреть, либо смотреть и ловить на вранье! Но он возражает: «Мне дочь это говорит, она работает на ТВ». Кем? Рекламу снимает. Но не важно, она рассказала, что у них на канале долго не показывали пожара в «Зимней вишне», хотя «Эхо Москвы» уже об этом рассказало. И после этого он ТВ не смотрит… Я опять возражаю: хорошо известно, что в тот день был по федеральному каналу прямой репортаж с пожара, с указанием числа жертв. «Нет, они цифры занизили в десять раз». Откуда известно? В сетях написано. А когда я пытаюсь рассказать о цифрах в соцсетях, о том, как делаются такие цифры, если перед интернет-СМИ «заказчик» поставил конкретную цель, он мне со всей интеллигентской прямотой признается: «Ты знаешь, – говорит он мне, – у меня сложилась определенная картина мира, и мне в ней удобно жить. Если мне выбирать между фактом и этой картиной, я выбираю картину. Ты меня не совращай». Вот и все. Мы поняли друг друга и больше не спорим. И больше не беседуем. А если ему про Бучу сейчас сказать, что вранье голимое, а не Буча, он еще и кинется на тебя, с колонковой кистью наперевес кинется. Так что Фима – молодец. Подарил мне пример. Пример великолепный в своей первозданной чистоте. Пример выбора в пользу вируса, жить с которым ему стало уютней. К слову: Балашов, кажется, сказал как-то, что каждый порядочный человек должен время от времени болеть и получать в болезни удовольствие, чтобы полежать в постели и пообщаться со своей совестью. Может быть, болезнь вирусом сознания тоже для чего-то необходима порядочному человеку? То есть у порядочного человека имеется склонность хватать вирусы лжи, потому что для чего-то это природе необходимо? Вот это мне пришло в голову, и фонд этим займется. Ну, по крайней мере, попытается заняться.

Маша слушала Владимира и улыбалась. Фиму она не помнила, и его «завирусованность» ее не заинтересовала. Зато она испытала радость и даже гордость за Логинова. Мужчина снова нашел себя. Наверное, далеко не в юном возрасте взяться за совсем новое дело, счесть его нужным, необходимым – это не всякому дано. Взгляд ее скользил по его пышным волосам, невольно отмечая прибавление седины. Это красиво – пышная седина. Надолго еще? Про Балашова – что же имел в виду Володя – она второй раз уточнять не стала.

С того вечера Маша стала интересоваться Володиным делом. Точнее, интересоваться, как оно продвигается. А оно никак не продвигалось. Поначалу Сергей Сергеич проявил к замыслу искренний мужской интерес. То есть принялся пробивать проект. «Надо пробить. Гибридная война, так ее. И все такое. Возражать – против ветра плевать. Не заметить – стоять на ветру под чужими плевками». Он попытался пройтись по давним знакомым, которые обосновались где-то близко к Титычам. Однажды в офис приехал Раф. Оказалось, Сергеич сам ему живописал проект Логинова, и живописал в превосходных тонах. Это было так непривычно для Сергеича, что Рафу самому стало интересно. Старый воин в последние годы углубился в эзотерику, и ему пришло в голову, что мемы – это сгустки отрицательной энергии духа, которые порождают раковые клетки, растущие и множащиеся намного быстрее других клеток за счет такой энергии. Так что Раф поддержал Логинова, когда тот изложил суть в присутствии нескольких знакомых, которых собрал Сергеич. Знакомые тоже выслушали Володю с самыми серьезными минами на лицах. Они кивали, что-то записывали, а под занавес пообещали вскоре объявиться с деньгами на проект. «Заказчики будут. Тему необходимо срочно продвинуть, пока другие свежий след не затоптали. А то верно, во всем Путин виноват», – подвел итог один из гостей, «вхожий к НН», по словам Сергеича. Логинов не знал, кто такой НН, но понял, что это ответственный сотрудник «аптеки». Володя остался в уверенности, что скоро работа и начнется. Однако Раф его пыл охладил. «Ни хрена не отслюнявят», – вынес он вердикт после заседания, когда они вдвоем вышли «перекурить». «Почему? Кто их тогда за язык тянул?» Раф только усмехнулся. Но Володя проявил настойчивость. Тогда Раф, трижды оглянувшись по старой привычке, пояснил:

– Здесь без серьезной встряски вот-вот будет новый застой. Все поделено между небольшой группой лиц. Это так называемая стабильность. Может быть, война встряхнет. Но Женек-то ваш как ходил гоголем, так и ходит. Вот тебе маркер.

– А что Женек? Пусть ходит. Лишь бы бумаги носил.

– Наивный ты, хотя уже вон какой седой. Ты бы ведомость с его зарплатой видел… Вам с Сергеичем крохи достаются. И так везде. Ну, хорошо, не везде, но повсеместно. Это принцип. Поэтому денег тебе не дадут. Ты дело предлагаешь, оно требует вложений и результатов. А, значит, им мало что достанется. Зачем тогда им это? Предложи ты конференцию об этих мемах, а еще лучше – школу антимемов, эдак на годик, или какую-нибудь другую долгую говорильню – тогда да, там есть на чем поднять долларий, не рискуя.

– Но мы же тогда действительно проиграем… Они же должны это осознавать? Инстинкт самосохранения должен присутствовать?

– Не факт. Не факт, что проиграем. Не забывай про русские чудеса. Но и не факт, что присутствует. А ты пробуй пробивай. Сергеич боец серьезный и кого-то из служителей, а не служащих, дай бог, откопает в системе.

– Что, снова все вот так?

– А бывало иначе? Это вопрос не морали, а нормы. И не только здесь. Ты-то что удивляешься? Уж тебе ли не знать… Да, у нас это проявляется откровеннее. Самый лучший государственник – тот, который как раз знает норму и ее не переступает. Это как умеющий выпить и алкоголик. Разница. Кстати, раньше у нас считалось, что мы – самые безмерно пьющие. А это – полная неправда. Тоже, видишь ли, твой вирус… Это только к нам, к буддистам со стажем, вирусы не пристают. Не к чему, поверхность наша гладкая, как тефлон.

Логинов тогда согласился с Рафом, хоть и нехотя. Да, немец ворует честно, он наймет юриста и прикроет воровство лазейкой в законе или еще чем-нибудь хитро названным. Француз, своровав, изобразит из себя графа или барона, чье дерьмо – на вес золота. У такого и воровство – не воровство, и грабеж – не грабеж, а графская охота. Не то русский. Вроде жил себе обычный мужичок, в меру честный, в меру – пионер-комсомолец. А как займет кабинет – его будто подменили. Нет, не его подменили, а меру… Меру в его мозгосознании… А мера – это что? Это и есть совесть? Совесть, замененная на иллюзию воли. Нет свободы. Да, Логинов готов согласиться с Рафом. Война идет, и уж она-то должна смести Женьков. Хорошо бы, и Титычей… А кто останется? Кто придет? То самое чудо с фронта? Да хоть так… Завелся Володя, или, как нынче говорят, «закусился». И стал искать союзы в своем деле на стороне, не полагаясь на одни лишь связи Сергеича. Но сам ничего не нашел.

Зато в апреле ему несказанно повезло! Позвонил Раф, предложил срочно включить подкаст одного московского радио. «Похоже, профессор Громада – тот, кто тебе нужен», – посоветовал Шариф. И верно, Логинов услышал человека, слова которого настолько привлекли его внимание, что в собственной голове родилась замысловатая комбинация. И ему потребовалось соучастие Маши. И он снова явился к ней прямо из фонда с букетом. Три чайных розы. Две былых, одна – желтая. Поцеловал в щечку. Рассказал о новой затее деле. Вот откуда желтая роза…

– А ты можешь у вас на канале протащить передачу под какой-нибудь формат? Я тебе дам имя, а ты придумай, куда человека встроить, как пригласить. А чтобы пригласить, ты ему позвонишь, уговоришь и назначишь предварительную встречу. Телефон ваши продюсеры разыщут, – предложил гость с порога.

– Мне это зачем?

Маша встретила визитера с бокалом вина в руке. Настроение у нее в тот вечер было хуже некуда. Тошнотворное было настроение. Как вода в Темзе. Катя совсем от рук отбилась, а тут еще от Кеглера пришла эсэмэска. Из нее следовало, что Балашов вроде как вернулся и столуется у него. «Првтк. Твой у мне остановился вернулся не совсем спит на диване. Це ю». Как может вот такое отправлять грамотной женщине человек, который называется известным журналистом? Видимо, пьют оба там по-черному. Идиоты. И на фронте, если судить по сообщениям «Двух майоров» и «Старше Эды» – командиры либо идиоты, либо пьют. Плохо. Тоска. Отступление и вранье. А Катя все это утраивает на дрожжах завышенных ожиданий от Родины… От горшка два вершка, а уже Смерша требует. Дура мелкая. Ну как тут самой не выпить «Фангории?» Вполне патриотическое вино. Три бутылки на пробу в прошлый свой визит принес как раз Логинов. Не скупой. А был экономным, если аккуратно сформулировать. Уте это нравилось. А Маше нет. Теперь избавляется от «немецкого наследства»… Как Рахметов – от уязвимостей тела. От стимулов. К чему-то значимому готовится мужчина с благородной сединой?

– Это нужно мне, это необходимо стране для победы. Осталось убедить в этом же наше государство. Поэтому ты мне должна помочь. Объяснил?

– Ни больше ни меньше? Ты что, где-то раскопал Жукова или Суворова?

– Жукова и Суворова известно где откапывать. Но нет, увы, не их. А если кого-то надо найти, то Королева Сергея Павловича, генерального конструктора всех времен и народов. Если поможешь в таком деле, то тебе – слава, а мне – профит. А мне очень нужно с ним познакомиться. И мне нужно, чтобы наш первый разговор сложился так, как нужно. Не на улице и по делу. Был бы я при микрофоне и при должности, я бы сам справился. Но ты справишься лучше.

– Точно, что лучше… Ты уже на «РГ» так потрудился, что потом от чертей по Азии несколько лет бегал. А что, если ты агент БНД? И ищешь через меня подходец к Королеву Сергею Павловичу? А что, классическая схема. Осталось только нам еще стать любовниками, и кино готово. Кино и немцы. Как тебе такой сюжет?

Маша отпила вина кокетливым вычурным жестом. Только тут Логинов заметил, что прелестница в хмелю.

– У тебя что-то произошло?

Лицо женщины вмиг посерело, маска кокетки спала.

– Случилось, но не произошло. Случилось, Логинов, что я родилась, потом родила, и вот теперь все случается и случается. Катя моя от меня в отрыв уходит, вот что происходит. Что-то с ней творится непонятное. Прыщи на коже и дурь в башке несусветная, как будто ее кто-то заколдовал. А тут еще Балашов вернулся. А носа не кажет, скрывается от нас. Или ты в курсе? Я, по крайней мере, от Кеглера узнала. Игорек мой бывший у него поселился. Я от этого хорошего не жду. Сковырнет еще какой-нибудь нарыв в Катьке… Или во мне.

– Налей и мне. Давай напьемся, Войтович.

Ни про Балашова Володя не стал ничего говорить, ни делиться своим, про узбечку и Мирвайса. Остерегся поранить и пораниться. Не зря же она – про нарыв.

А Маша оказалась согласной:

– Напьемся. Только тогда так: по-деловому напьемся. Ради сделки. Я тебе твоего генерального, но и ты мне…

– Что с меня возьмешь, то отдам.

– Не отдашь, а дашь в обмен, баш на баш. Не боишься?

– Тебя?

– Себя.

– Не боюсь, а опасаюсь. Говори.

– Добро. Как сейчас молодежь желает: быть добру. Это, типа, они против войны. Ладно, говорю. Помоги сделать что-то с Катей. Выясни, кто ее гипнотизирует. Ну, пусть твой рассудительный сын что-то придумает…

– И это все? Всего лишь?

– Обещай, что подумаешь и попробуешь? И еще мелочь – женись на мне. Вот это действительно «всего лишь». Шутка. Не бледней, Логинов, это шутка. Я же не женщина, я облако. Ветром вернуло из Лорелеи. Как на мне можно жениться…

«Нашла чем испугать. Я и так женюсь на тебе, без условий и контрибуций. Договорились», – собрался произнести Логинов, но вышло у него другое. Короткое «наливай». Тут и Маша его сбила:

– И еще. Сам Балашову позвони, будь человеком. Или Кеглеру. Вы же дружили…

Володя кивнул. Она пояснила:

– Бывший друг – это другое. Я-то кто? Бывшая женушка.

– Ясно, – теперь уже Логинов перерезал пуповину ее объяснения с самой собой. – Суммирую. А потом или налей, или пойду… У тебя три желания. За одну мою просьбу. Но я обещаю – о Кате подумаю. Всерьез, как ты хочешь. Игорь? Ладно, свяжусь. Но ты мне пообещай моего человека.

Маша отставила бокал на полочку. Приподняла ладонь, предлагая Логинову приложить к ней свою. Но он ограничился словесным подтверждением:

– Абгемахт.

– Гут.

– Так что, ухожу?

Маша расхохоталась нервно:

– Иди уже сюда, странник. Налей сам и мне. Ты же мужчина в доме! Давай, вечер будет долгим… Рассказывай, зачем тебе Королев понадобился, и не части, я глупое и рассеянное облако в печали. Рассказывай, рассказывай, глаз-то горел, я это сразу заметила.

Логинов смекнул, каких слов от него ждет Маша, мол, не из-за Королева пыхал его глаз. Смекнул, но не произнес. «Чертов дог английский. Аристократ-одиночка», – усмехнулась про себя Маша Войтович и поплыла в гостиную. Он зашагал за ней следом.

После того вечера у самой Маши «глаз зажегся». Она с жаром и с умом взялась убеждать коллег на канале, что им без такого гостя, как профессор Громада, не жить. И убедила. Хотя сама это имя услышала впервые от Логинова.

– Черт с тобой, Войтович, зови. Но платить не будем, так ему и передай, – сдался шеф-редактор программы «Антикод», которая пышным цветом расцвела на канале после начала СВО…

…Через неделю Маша быстрым шагом вошла в «Кофекайфию» на Белой площади. Ее глаза ощупали посетителей в поисках огромного пожилого мужчины, который ей назначил встречу. Она была вооружена блокнотом и ручкой, дабы записать вопросы и основные тезисы к будущей беседе. Ей предоставили два часа под запись, чтобы потом нарезать из них двадцать эфирных минут. Но Громада сам предложил встретиться заранее, в сетевой «Кофекайфии», познакомиться и «притереться понятиями». Маша терпеть не могла пафосную «Кофекайфию» за дороговизну и за контингент, за офисных мальчиков в модных коротеньких брючках, с сережками в нежных ушках и переводными картинками на голых щиколотках, за «сучек с сумочками» – девиц с рыбьими парафиновыми губами или дамочек постарше, чиновничьих жен да любовниц. Кто еще захочет отдать за средненький завтрак и средненькое обслуживание пачку рублей, которая потолще ее суточной зарплаты на канале? Пуще всего бесило Машу то, что в марте, в апреле мальчики исчезли, съехали в Грузии, Казахстаны, Турции, зато «сучек с сумочками» прибавилось, так что свободного места не найти… Но возражать против предложения Громады Маша не стала. Логинова она о встрече известила, но попросила подъехать не сразу, а минут через тридцать после того, как она сама поработает. Велико же было ее удивление увидеть в кафе Логинова. Тот сидел за столиком как ни в чем не бывало, и не один. Его визави – постарше Володи, похож на иностранца. Сухой, подтянутый, «отдельный». Сразу видно, вещь в себе. Немец, что ли? Маша решила, что Логинов назначил встречу кому-то из своих знакомых, чтобы скоротать неподалеку те самые полчаса. Но где же Громада? Опаздывает «Королев?» Раньше говорили, профессора не опаздывают, профессора задерживаются… Сама она опоздала на пять минут. Это такая тактика журналистская – самой не ждать.

А тут она стоит на проходе как дура старая под взглядами официанток – не взгляды, а оценивающий прибор – и ждет непонятно чего. Машу взяла злость. Этот втянул ее неизвестно во что, а сам сидит, чаи гоняет с немчурой… Она набрала номер Громады. «Да, жду вас. Я, девушка, никогда не опаздываю. Я очень дорожу временем. Своим и не своим. Время – это валюта, оно в золоте не исчисляется, как и жизнь». Маша взвилась: «Тогда не стоит тратить время и на поучения. Лучше помашите мне рукой, я у входа, на сквозняке». А когда она узрела человека, поднявшего руку над головой, то она едва не потеряла дар речи от гнева. Это был сосед Логинова! Логинов – гад. Обошел ее. И Громада хорош, какого дьявола он оказался не таким, каким она его себе вообразила, не громадным и размашистым русским профессором? Как ей в аккуратном немце распознать Громаду?

Логинов встретил Машу беззаботной улыбкой и пододвинул стул:

– Извини, я освободился пораньше. Так что Андрон Владленович не потратил ни грамма своего бесценного валютного ресурса.

На столе уже возвышался бокал с чем-то вкусным и красивым. Он оказался перед Машей. Громада приподнялся с места и протянул Маше руку. Уверенный жест, рука не потная, сухая. Маша терпеть не могла потных рукопожатий и потных поцелуев. А эта рука – ничего, без жеманства и без мужичества. Такими должны быть книги. Когда-то так начал писать Балашов… «Я говорю с Владимиром о том, что надо поработать над тесной связью между постмодернизмом и украинством. Вы согласны?» – не дав Маше сделать и глотка, безо всякого разгона включил шестую передачу человек, похожий на немца. Отодвинув тяжелый бокал, Маша взялась за ручку. Взглядом она уперлась в глаза рассказчика. Благо, не растеряла навык записывать вслепую. А глаза – карие, живые, смелые. Это глаза не профессора, а боксера. Профессор тем временем продолжил:

– Смотрите, вот это – Хлебников, который Велимир. Послушайте:

Это 1914 год. Начало глубокого перелома в русской жизни и, что для нас особенно важно, в словесной культуре. Слом смыслов, раскрошение слов-концептов и подмена их звуками от слов, якобы они и есть смыслы, если из них составить строй. Но вот какая незадача, друзья мои, а для нас – задача. Как говорится, хотел удивить, а сам удивился… В 1836 году вышла книга «Сказания русского народа». А там вот что:

Маше стало интересно. Любовь не бывает из интереса, зато влюбленность – сплошной интерес. Ей не хотелось перебивать рассказчика вопросом, но журналистская наука требовала – нельзя давать собеседнику управлять интервью. И чем тебе интереснее, чем сильнее ты влюбляешься в собеседника, тем более нельзя.

– Андрон Владленович, а в вас есть немецкое? Кровь, я имею в виду, – вставила цезуру Маша и бросила дерзкий взгляд на Логинова. Знала, конечно, что теперь сама разозлит его прикладной журналистикой. И разозлила, потому что Громада сбился, смешался. И вдруг, как солнце из космоса сквозь облака, брызнула улыбка, глаз потеплел апрельским теплом.

– Вы меня простите великодушно, попейте! А то я на вас набросился немилосердно. Хлебников есть, а хлеба нет. Вам и поесть надо…

Теперь уже Маша смутилась:

– Это вы извините. Поесть успею. Мой хлеб – это вы. Что с тем набором звуков?

– Точно ждет голод? Вернее, здоровый аппетит?

Маша метнула молнию взгляда в Логинова, и тот осекся, не стал советовать поесть. «Все-таки умен. Умен ты у меня», – отметила про себя и бросила сердиться.

– Ждет.

Тогда Громада продолжил, разгадал загадку. «Это из „Песен ведьм на Лысой горе“. Вот она где, вся эта ересь. Украинство – хуторской сатанизм, умноженный на зуд нового звукослова. Признака слова, а не его сути. Там, где у русского вера – смысл – целокупность, там у антирусского – зуд звукослова. Как ни ужасно это прозвучит по отношению к постмодерну, но это так – где он, там фашизм. Где фашизм – там сатанизм. Это так и в наш сегодняшний военный день. Вы согласны? Вы обнаруживаете связь?» – профессор обратился за поддержкой к Логинову. «Как они стремительно спелись»…

– Обнаруживаю. «Анти» – это тень. Тень не может избавиться от сущности, от хозяина. Я в Чечне встречал пленных западенцев, – начал было свою линию мысли Логинов, но в планы Маши не входило интервью с ним. Она его решительно перебила:

– Связь прощупывается, как пульс у умирающего. Мне бы яснее… Корень слова «объяснение». Верно, что украинский язык должен тогда быть живее русского, изобретательне и подвижнее? Логику обнаруживаете?

Громада обернулся к ней:

– Ага, есть. Болото живее пахотного поля. Брага живее воды.

– Вот. Принято. Но при записи поясните для наших зрителей?

– Конечно. Я в 2013 году в Мюнхене, на конференции, встретил группу молодых активистов с Украины. Из Львова, из Днепропетровска, из Житомира, энпэошники и журналисты. Выступали за свободное развитие национальных языков. Я хорошо понимаю и украинский, и суржик, но когда их слушал, как они общаются между собой, то едва не оглох от напряжения – знакомых слов почти не было, хотя все слова звучали вроде бы как дальние родственники знакомых слов. Пятиюродные братья с сестрами. Я их стал расспрашивать, и вышло точно как у Булгакова, только в кубической степени. Из «кота» появился даже не «кит», а бог знает кто такой. Бурлит болото в глубине. Так понятнее?

– Не думаю. Но все-таки давайте ближе к теме. Тема же – фейкотворчество? Так что это такое – сотворение лжи? Это тоже бурный процесс, присущий хуторской браге?

Профессор наградил Машу взглядом, в котором соединились удивление, уважение и радость. Да и Логинов одобрительно мотанул седой гривой. И беседа пошла, Машина ручка забегала по бумаге. Логинов тоже взялся что-то записывать. А когда профессор заговорил об английских и американских научных центрах, где в лабораториях специально изучили тип «украинца» как подопытного – его словообразование, его хохмачество с целью отточить технологии разъятия русского, Логинов вклинился со своей задумкой. «Вот и нам надо, уже давно, уже вчера нам необходимо создать лабораторию. План у меня есть, и вон там (он ткнул пальцем в небо) в курсе, там решают вопрос».

Громада, ни на секунду не задумавшись, предложил вывод:

– То есть это я вам понадобился, а Марию вы, так сказать, инструментализировали. Мягко стелите, а жестко спать?

Голос холодный, взгляд стал колючим. А Логинов признался:

– Каюсь, так и было. Я послушал ваше выступление по радио, понял, что нам нужно действовать совместно, и поделился с Машей. А потом и сам решил инструментализироваться, – слегка соврал Володя, но Громада поправил его:

– Легитимно и даже изобретательно. Но нам проще будет общаться и двигаться вместе к победе, если мы будем друг с другом правдивы! Как застелешься, так и выспешься.

– А мы будем? Друг с другом? – перехватил слово Логинов.

– Должны. То, что вы предлагаете, сделать необходимо. Это раз… Но… Вон там, – и Громада тоже ткнул в потолок, – тоже все сложно. Точнее, там просто устроено, но сложно с точки зрения субъектности. Там несколько субъектностей. И каждая ревниво относится к начинаниям других, если эти начинания затрагивают серые зоны между выделенными им территориями. А консциентальная война – это очень серая зона. Вы меня понимаете?

– Да, – подтвердила Маша.

– Нет, – покачал головой Логинов.

– Хорошо. Начну выстраивать правдивость в наших отношениях с себя. На меня совсем недавно вышел человек «оттуда». Если ваше «оттуда», Владимир, и это «оттуда» – это одно и то же «оттуда», то будем считать, что повезло…

Профессор привстал на стуле, желая что-то важное сообщить, но его перебила официантка. Она восприняла жест пальца как призыв, подошла к столу и скучным голосом приступила к допросу, что же выбрали, наконец, посетители. Поговорить можно и на улице… Девушка привлекла Машино внимание. Это была высокая брюнетка, с низкой косой челкой на лоб, с выбритым почти до темени затылком. Черная одежда подчеркивала чертеж фигуры. Черные символы татуировки – змеи – опутывали тело от загривка до кистей рук.

– Что-то не так со мной? – наконец, с вызовом спросила Машу официантка, заметив ее прицепистый взгляд.

– Есть что. У тебя на шее нехороший символ. Плохой символ. И мне не по себе. А тебе – нет? – соврала Маша.

Девушка сделала вид, что не услышала этих слов. Скривив щипаную бровь, она повторила вопрос о заказе. Логинов упредил Машу и попросил себе тыквенного супа, салат с авокадо и еще что-то на горячее, тоже не из «бюджетных блюд». Когда она повторила заказ, он ни с того ни с сего предложил ей:

– Вы могли бы работать фотокорреспонденткой.

– С чего так? – удивилась девица. Захлопали длинные черные ресницы, обремененные тяжелой тушью.

– Высокий рост и длинные спорые руки позволяют фотографировать над головами коллег и толпы. К тому же вам пойдет камера.

– У вас хороший глаз. Я и стану военкором, чтобы здесь не стать отравительницей.

– Вот эти стиляги достали? – обвел взглядом зал Володя.

– Трушно.

– Понимаем. И на том спасибо, что нас пожалели.

– Вы из правильных. Тоже где-то бывали. Фотокорреспондентом…

И вернувшись к Маше, она повторила вопрос о заказе.

– Интересная девушка. Она вам кого-то напомнила? – поинтересовался у Маши Громада, когда девушка-змея солдатской походкой отошла от стола. На ней были тяжелые черные ботинки.

– Нет, просто ревную к молодым красивым нахалкам. У нее правильные черты лица, – снова слукавила Войтович. Громада тихо улыбнулся, и они продолжили встречу. А Логинов отметил улыбку. «В человеческом материале он точен, как фармацевт», – сказал он себе и после этого принял решение, что Громада действительно тот, кто ему нужен.

По прошествии двух дней Громада сидел перед Машей Войтович в одной из останкинских студий. Оба собеседника были на высоте и прекрасно чувствовали друг друга. Профессор формулировал сложные смыслы, использовал понятийный словарь, который вряд ли понятен «простому российскому управдому» – а именно так определил целевую аудиторию передачи шеф-редактор. Но почему-то, когда запись закончилась и оператор театрально произнес «снято», и он сам, и звукорежиссер, не сговариваясь, подскочили к Громаде пожать ему руку и принялись делиться своими историями и мыслями о сущем. Бедный профессор слушал, то и дело бросая отчаянные взгляды на Машу. Но та не спешила приходить к нему на помощь. Она изучала человека, который так оказался нужен Логинову. Надолго хватит терпения против натиска ее зануд? Наконец, Громада, боднув головой воздух жестом быка, жаждущего избавиться от пикадоров, рванулся на волю. Остановившись возле тяжелой стальной двери, он обернулся и громко сказал, что нужно перестраивать все телевидение под задачи развития, потому что будущей России необходим новый зритель, новый чиновник, новый студент, а из нынешнего менагера должен быть сконструирован новый генеральный конструктор. Должен быть воссоздан Советский Союз, но такой, которого никогда не было. Совсем новый Союз. На том и закончили. У Маши мелькнуло подозрение, а не ошибся ли Логинов? Не безумец ли его умнейший «Королев», не из тех ли он фанатиков, которые во всем сущем видят заговор, а будущему дают шанс только при условии, если все будут следовать только их рецептам? Таких она уже успела повидать немало после возвращения. По всем ТВ-каналам таких – пруд пруди. Хорошенькое дело, вот так взять и перестроить все телевидение… Эдак он и ее без работы оставит!

Тем не менее еще два дня Маша мучила редакторов, которым выпала доля резать по живому Громадины смыслы. С каждым из смыслов Войтович расставалась с болью в желудке. Ну как бесстрастно вырезать пассаж про новую медийную реальность, в которой любое событие более не является событием, поскольку оно может быть представлено в любом желаемом разрезе – вид сверху, вид сбоку, изометрия, о нем имеется избыточная информация, а собственно событием, следуя за Громадой, становится то, какой вид изображения ты для него изберешь? Ведь в самом деле, это так! А дальше – еще круче. То есть событие сегодня – это ты сам. Ты из передатчика информации становишься ее субъектом. А объект информации – это способ ее восприятия и ее ограничения нашим сознанием. То есть новая медийная реальность – это реальность соотнесения с новым словарем понятий, первое из которых – это сложная правда о событии. А фейк – это не ложная весть. Фейк – это не то, что призвано нас обмануть, а то, что создано для воздействия на наши способы восприятия «сложной правды». На разрушение связей исторических и антропологических… Или вот такое ушло в «обрезки» – о границе между хаосом византийским, который суть есть необходимость и ответственность создать новые ряды и нелинейные порядки оструктуривания хаоса и придать силу умному космосу, и хаосом инфернальным, адским, хаосом бездны, превознесения физиологизма, сексуальности, скотства и прочего уподобления внедуховному. О том, что, следовательно, суть фейка – перестроить «высокое сознание», сознание высоких уровней, завихрить, рассорить с самим собой, включить в бесконечную последовательность противоречий с самим собой. Громада упомянул «Азов» как пример того культивированного сатанизма.

Маше жаль было избавляться от таких ходов. И она сидела в монтажной, досаждала редакторам, не давала воли их скальпелям, потому как знала – они не хирурги, они – патологоанатомы. Но как быть с рассуждением, которое уж точно не для ушей «простых управдомов», а ей оно по сердцу? Ей созвучны слова о том, что с детьми, со школьниками, необходимо обсуждать, учиться обсуждать сложные смыслы, заложенные в понятиях «хаос», «бесовщина», «жить во имя», «служение», «радость», «сложность бытия», «народность», «черти», «бесы», «ереси», «вирусы». А сейчас, когда снова гроза (Громада в который раз избежал термина СВО, но и словом «война» не стал злоупотреблять) – вдесятеро необходимо. И Маша оставила эти слова, потому что голову ее не покидала забота о Кате. С кем она связалась? Дочь с вызовом утверждает, что она теперь – с настоящими патриотами (типа, не с такими «виши-ваши», как мать). А что, если там как раз черти? Маша вспомнила обещание, которое взяла у Логинова. Этот не должен забыть о своем слове.

К плановой дате Машин сюжет был готов к тому, чтобы быть выставленным в часовую утреннюю передачу, и автор оповестила об этом событии Громаду и, конечно, Логинова. Сама в студию не поехала, а залежалась в кровати. Включила телевизор – а сюжета нет…

Тща себя надеждой на то, что сюжет перенесли (такое нередко случается), Маша позвонила новому шеф-редактору.

– На когда перенесли? Мог бы предупредить, чтобы я парней с монтажом не гнала, – с ходу вдарила она.

– Не перенесли, а сняли, – огорошил ее шеф.

– Причина?

– Я могу тебе десять причин назвать. Все, кроме истинной. Тебе понятно? Проснись и соображай, Войтович.

– И все-таки, Смагин?

– Зауми много у твоего профессора. Не для нашей публики. У нас массовый зритель. Устраивает? А вообще-то я тебя предупреждал, Войтович, – у нас есть список экспертов, проверенных людей, и не надо отсебятины… Фейк – это то, что в «аптеке» назначили фейком. Теперь услышала? Тогда осознавай. Тебе повезло, оргвыводов не сделано, только сюжет сняли.

Маша выматерилась и швырнула трубку с такой силой, что та подскочила на матрасе, как испуганная лягушка. Пора искать место на другом канале. Или идти в революционерки, рушить старые медиа по завету Громады. Но тогда чем она мудрее дочери? Маша набрала Логинова. А тот ее выбесил еще жестче мерзавца Смагина. Он даже для приличия не стал изображать, будто огорчен из-за передачи. Конечно, он-то свое получил, она ему каштан сама из костра вытащила, дура. Голыми руками. «Ты мне выплатишь гонорар. Неполученную мной прибыль. Понял? За неделю непосильного труда. А если я пошлю их к чертям – то и зарплату будешь платить». И снова бросила трубку. А что, если это Логинов постарался, чтобы Громада остался его непубличным достоянием и не «вышел в тираж», подумалось ей. Паранойя? Какая разница! Одно слово, блудняк. Из шняги вышел блудняк…

Профессору Маша не рискнула сообщить о провале голосом и отправила СМС. Громада перезвонил: «Не переживайте, Мария. Я чего-то подобного ожидал. Система всегда оказывает противодействие той энергии, которая больше всего будет способствовать ее качественному изменению. Значит, мы на верном пути, и вы еще с этой темой окажетесь на коне… Да, уверен. Хотя убежден, что быть на коне или на пьедестале – не предел Ваших устремлений и не граница Ваших возможностей». Высказавшись так, он, не прощаясь, завершил разговор… После этого Машино настроение выровнялось, она отвлеклась и даже развлекла себя гаданием, женат ли он, и, если да, то сколько раз. И какие, интересно представить, у него были женщины? Умные, конечно. Ум – это точность знания границ собственных возможностей. Мудрость – это способность преодолеть границы собственного ума.

Маше не дано было узнать истинную причину провала с передачей. Впрочем, Смагину – тоже. Откуда им знать, что один из отцов-основателей канала (его и называли за глаза «О-О»), сам из бывших, так сказать, чекистов, ходит в баню у «Савеловской» и пьет там настойку на морошке вместе с майором Топорковым. Они, можно сказать, приятельствуют, и оба служили под одним общим Титычем. Были времена… И так между ними повелось, что Топорков нет-нет, а расскажет под парок о веяниях в «конторе», а «О-О» – про то, какие настроения на канале, какие ветры веют, какие ручейки журчат меж журналистской братией. Пустячки, сплетни. Бывает и что посерьезнее, ко взаимной пользе. Предположим, не понравился какой-нибудь эксперт А.А. тому из Титычей, который над Топорковым в «конторе», потому что напрасно А.А. заикнулся о том, что «контора» за Ростовом тормозит грузовики с волонтерской гуманитаркой, которые идут на Донбасс, и О.О., послушав побанного своего собеседника, для острастки на пару недель отодвинет А.А. от эфира. Не тридцать седьмой и не восьмидесятый, а так, для профилактики… А уж по новому проекту, по «Антикоду» от баньки сплошная польза – через Топоркова много таких смачных хохляцких фейков проходит по долгу службы, что, с точки зрения «О-О», только ладошки подставляй. Топорков делится – канал «подсвечивает». Почему нет? И прекрасно осведомлен «О-О» про то, что после каждой их встречи действующий майор пишел докладную… А его редактора проверят, подработают, так что все честь по чести, журналистика не внакладе…

Маше не повезло: «О-О» побывал в бане за день до выхода передачи. Выйдя из парилочки, он уселся в кресло, поставил возле себя кружечку с «Жигулевским» – светлым, фильтрованным, рязанского разлива. Он сдул пену, причмокнул и… отставил в сторонку, а взялся за рюмочку. Рюмочка запотела, холодненькая. Ждала его как кокетка-любовница. «О-О» глотнул водочки, заел селедочкой каспийского залома. Кусочек жирненькой – колечко крымского лучка. Еще кусочек – еще колечко. Тает во рту…

– Хорошо тебе? Чем удивишь на этой неделе? – глядя на приятеля, спросил Топорков. Он восседал поблизости, пил пиво под лещика. «О-О» переложил голову налево, оглядел крупное тело майора, его шрам, и, согласившись в душе, что хорошо, от широты душевной рассказал про Громаду. «Готовим мощную передачу, сильно исключительный удар по мозгам. Мои сказали, заход не на пролетариат, а на интеллигента. Атомная бомба в мозг». «О-О» прикрыл глаза в благостном ожидании, как его сейчас примутся расспрашивать, что да как. А рассказать он любитель и мастер.

Топорков сразу вспомнил разговор с Аркашей Сербовым. Тот интересовался профессором в связи с какой-то непонятной темкой. Темнил тогда Сербов, и Топорков ему фамилию Громады решил не выдавать. Значит, не подвела чуйка, не напрасно Топорков насторожился. И вот, в бане услышав про Громаду, он решил, что и теперь не стоит способствовать Сербову найти профессора. Ведь в их сложном деле нужна последовательность в действиях.

– Знаю я этого Громаду. К нам приводили его на проработку, чтобы лишнего не болтал. А то ментальная война тоже имеет свои секреты, – как бы небрежно, невзначай пробросил он сквозь пивную пену.

– Он что, секретник? Мои не предупредили. Наши кадровки обычно строги с этим. Кое-кому тогда голову поотрываю из своих сотрудников.

– Нет, какой он секретник… Болтун, говорящая голова. Профессор. Но тема такая… чувствительная. Сам догадываешься, у кого она сейчас на контроле. Это ж такие бабки кинуты на мозгоправную войну. Тревожная тема, минное поле.

Топорков больше ничего не сказал, не посоветовал. «О-О» сам вспомнил принцип, что лучше перебдеть, чем… Никому он голов сносить не стал, а просто велел снять сюжет, многозначительно добавив, что на то имеются «обстоятельства непреодолимой силы».

По отношению к Логинову Маша оказалась и права, и несправедлива одновременно. Противоречие между правдой и справедливостью существует только в линейной логике, в плоскости, а не в пространстве. Да, услышав, что Громады не случится в эфире, Володя только руки потер. Телевизор – пустое дело и падение энтропии. Это энергия, рассеянная в пространстве. Как известно, рассеять энергию – понизить уровень порядка. И подобия низшего высшему. По логиновскому плану следовало привести Громаду к Сергеичу, подавить ветерана залпом из сдвоенного интеллекта, чтобы тому придать ускорение в деле одоления инертности, тупости, косности, ограниченности его, Сергеича, денежных «партнеров». (То есть годы скитаний не излечили Логинова от прежнего идеализма. Даже Маша уже успела осознать ту истину, что залп из сдвоенного интеллекта не удвоит, а уполовинит энергию созидания у любого патриотичного ветерана, который успел послужить государственным чиновником…) Разве мог бы Володя допустить, что паутинная связь сыграет свою роль и слово майора Топоркова расшевелит чутких насекомых московской тусовки. Паутинная связь объединила майоров и их жен да любовниц с журналистами, партийцев с певицами и светскими львицами, и далее и далее… Не в народ объединила, но в народец… Разве мог тогда угадать Логинов, что вскоре Сергеичу шепнут о нем самом, капнут яду в его служилую ушную раковину. Логинов не мастер предугадывать и интриговать. Ну как Логинову узреть, что женушка Аркадия Сербова после снятия передачи в «своем кругу» людей культуры поймает пыльцу слуха о мощном мыслителе Андроне Громаде, которого «чморит» власть и на ТВ ему путь обрезали «бенкендорфы». Пыльцу она принесла домой поздним вечером. Сербов уже засыпал и переспросил просто так: а чем так знаменит мощный старик Громада? Всезнающая женушка знала ответ – старик занимается сознанием, его освобождением от вирусов авторитарности и имперскости. Про авторитарность и имперскость она, конечно, добавила от себя, но ничтоже сумняшеся, поскольку видела себя в своем праве. Про Громаду ей жена оператора с ТВ в красках все поведала.

Сербов вскочил бы с кровати. Не глядя на часы, он позвонил бы Рудику Гаспаряну. «Помнишь просьбу про профессора? Тогда посмотри на Громаду. Все, что есть и чего нет». После этого Аркадий разбудил звонком Топоркова и, не скрыв ехидства в голосе, назвал только фамилию. Он? Топорков про себя трижды чертыхнулся, его тренированный мозг принялся вычерчивать те коварные схемы, через которые его вот так подставили. Первое подозрение пало на «О-О». Все-таки просчитался Топорков, обошел его Сербов. «Нет, не тот», – раздраженно ответил бы он Аркадию, хотя и знал, что Сербова так просто со следа не сбить… Да, так могло бы случиться в нашем голографическом мире подобий и мыслящих тростников, вложенных друг в друга. Но так не случилось, а было иначе.

Да, Логинов действительно собрался привести Громаду в офис к Сергеичу. Но при всей увлеченности замыслом он не позабыл ни о Кате, ни о Балашове. Вернувшись из кафе, Володя первым делом подумал о Войтович-младшей. Задумался. Не можешь отговорить от пути – поменяй карту местности… Ему вспомнилась девушка в черном, со змеями. А почему бы нет? Поутру он позвонил своему давнему знакомому, Петровичу. С Петровичем, еще в конце восьмидесятых, он занимался карате. Тогда Петрович был недалек от «Памяти»[123]. Потом, если верить интернету, за спиной Петровича война в Приднестровье, участие в одном из отрядов Терехова в дни московского путча 1993-го, затем долгая жизнь в Тобольске, в опале, так сказать. В Сибири – бизнес, и только бизнес. А после мюнхенской речи[124] и короткой победной войны в Осетии – возвращение в Москву, в политику. С деньгами на партию «Правое право». Логинову не друг, но уже и не противник.

– Петрович, это Володя Логинов на проводе. Зал на улице Фрунзе. Фирменный лоу-кик мастера Коваля. Да, сто лет, сто лет. Но, слава богу, номера телефонов мы меняем реже, чем имена жен, подруг и даже чем председателей центрального банка…

Так, шутками-прибаутками перекинув мостик через годы, обменялись молекулами запаха, по которым оба, старые кусаные псы, восстановили память о взаимном доверии. С доверием – дело стало совсем не простое. Володя-то в восьмидесятые считался «интеллигентом-демократом», а в двухтысячные вообще за границей исчез… Чужачок? Но теперь новое время и новая, главная молекула: Родина в опасности или нет? Крым наш? А Москва? Тоже? Тогда нормально, тогда – свои. Тогда можно вспомнить мастера Коваля и бойцов тех лет. Память объединяет тогда, когда объединяет будущее.

Так, пройдя у Петровича тест «свой-чужой», Логинов перешел к делу:

– У тебя есть знакомые среди наших очень правых парней? Мне бы кто-то из «Цареграда» или «Анны». Знакомая с дочерью из Германии вернулась. Дочь – школьница, здесь на почве любви к незнакомой Родине в «почву» и погрузилась. Боюсь, как бы почва не стала болотом. Переходный возраст плюс СВО и полное неприятие патриотизма среди одноклассников и учителей.

– Есть такая тема. Был бы пацан, я бы помог в православную школу перевестись. Мы курируем, там духа космополитов нет… Ни «ком», ни «космо»… А так, да, тема политическая. Мы в партии обсуждаем, можно ли было начинать войну, находясь на таком болоте. Сначала надо было либо осушить почву, либо бревнами завалить, как Петр Романов, строя Петербург…

– Уже переводили. Не решение. Она уже вся в черном ходит, и мыслишки те еще. Дома не бывает, матери хамит, в школах двойки, драки. И все бы ничего, только мать ее уверяет: Родины в ней еще нет, есть идеал, есть «анти-Германия». Еще шаг-два, еще пара умелых манипуляций с ней, и все перевернется наоборот, бомбу в руки – и все по новой в истории «царской России». Вера Засулич нам нужна сейчас? Вам нужна?

– Не знаю.

– Уверен, что нет. Это война в тылу у самого себя. Единственный способ осушить болото – это очень не быстрая Эс-Вэ-О. Она вообще пока не про Украину, не про Севастополь и не про Донецк. Она – про Москву с Питером. Она – про болото. Как ты без нее высушишь?

– Умно. Вот видно, что сам ты познал круги ада, пожил на Западе. Опасаешься, что девочку ведут?

– Да, хочу разобраться. Не ксендзы ли ее охмуряют. Но, Петрович, тут я разберусь, а пока мне бы ее стажеркой пристроить куда-то типа «Анны». Фотокором бы? С нормальными людьми свести, с работягами, а не с болтунами, делом занять, пока она – пластилин, а не глина.

– Мудёр ты. Был таким и остался. Молодец. Длинный был, а хитрющий в спарринге. Почти как я.

– Почти? Забыл мой лоу-кик по икре?

– А ты мою подсечку с подшагом? Ладно, дело прошлое. Сейчас до кровати бы вечером доползти… По девочке твоей… Я теперь не при делах. В «Анне» мой приятель умер. С «Цареградом» – вообще никак. Но знаешь, что? Асланыча помнишь? Сходи-ка ты к нему на тренировку, с ним перетри. К нему кто только не ходит. И эти и те. Могу ему позвонить, он тебя в список внесет на проходной. Сходи, сходи, заодно там тебе молодые напомнят, кто сейчас самый хитрый. Лоу-кик у него по игре! Забудь! Укус комара твой кик по мерке нынешних. Это убийцы…

– Может, ты подъедешь? Повозимся по-стариковски.

– Нет, сам давай. Я уже давно больше по пиву. Политика – это встречи, встречи, встречи за столом. К тому же в Приднестровье мне осколочек кусочек пятки отхватил.

– Прости, не знал.

– Откуда? Об этом в «Вестях» не сообщали.

– Ясно дело. Звони твоему Асланычу.

Следующим вечером, то бишь вечером того дня, когда передача с Громадой не попала в эфир, Логинов ждал у калитки, которая вела к особняку на Верхней Радищевской улице. Он подъехал туда заблаговременно, по хорошей апрельской погоде прошелся от метро, мимо театра «На Таганке», где, если судить по афишам, до сих пор питались памятью Высоцкого, перекусил в вегетарианском «Джаганнате». Там он не только заморил червячка, но изучил особый биологический вид молодого человека, там обитающего. Это не тот офисный планктон, который до войны облюбовал «Кофекайфии», а потом оттуда исчез, переместился в другие ареалы. Здешний обитатель, похоже, и не думал бежать из России через Верхние Ларсы по той причине, что пребывал в особенном облаке, сквозь которое войны не было ни видно, ни слышно. Логинов вслушался в звуки, ими произносимые, – речью он эти звуки назвать бы не решился, хотя они отдаленно напоминали слова иностранной, англоязычной речи – вслушался с мыслью, понял бы создания этого вида его Мирвайс? Скорее всего, их бы он понял, и это настораживает отца… Поев, Логинов двинулся дальше по улице, плавно стекающей к Яузе. Дума о сыне его не оставила. Что у того на уме? Мирвайс смышлен, уважителен, прилежен, честолюбив. И – захлопнут, как сейф. Ключ от замка – не у отца. У узбечки? Или не так? Ключ у самого Мирвайса, но весь сейф – не прикручен к русской крепостной стене ни одним шурупом, и его целиком утаскивает в руках чуждая (да, не чужая, а чуждая, вот что заботит) сущность. Улица Верхняя Радищевская, улица горбоносой и плосколобой Москвы, текучее слово «Яуза» – это дом Логинова. Но где дом Мирвайса? Где очаг? Нигде? Поэтому он так подчеркнуто послушен и уважителен? Завтра он обьявит о женитьбе и отчалит куда-нибудь в Самарканд, в Стамбул или в Лондон. Да, в Лондон. Там у узбечки обосновался кто-то из братьев. Логинов знает, что у него нет ответа на тот вопрос, который сын никогда не задавал или пока так и не задал ему: «Отец, почему мы именно здесь?» Что ответить? Сам Логинов может честно сказать себе, почему он вернулся? Да, он может по полочкам разложить члены многочленного ответа. Пожалуй, нижнюю полочку он отводит ненавистной парижской подземке. Раз за разом она воскрешала воспоминание о московском метро. Воспоминание едкое, как дым от горки осенних листьев, горящих вблизи от тебя. Нет, это как сельпо после Елисеевского. Еще полочка – ненавистный лживый телевизор. Ложь подается с такими приправами, она вращается на шесте с такой скоростью, что начинает кружиться голова, ехать крыша, сам теряешь почву под ногами, и тошнит от беспомощности и желания самому отказаться от веры в само наличие правды. Третий ярус – это парижане. Элита… Лживые скупердяи, решившие про себя, что они – пуп земли. Шавки, назвавшие себя патрицианскими догами и торгующие на вес собственным дерьмом… А четвертый ярус – решающий. Уже после 2008-го стало ему, русскому, тяжко, а вскоре – невыносимо. Что-то произошло с памятью тамошней стаи, парижской, французской. Что-то разом, коллективное случилось в сознании, и вспомнилась ненависть к русскому, унизившему их наполеоновское величие. Вспомнились стае русские гусары в Париже, и из каждой подворотни стало Володе слышно шипение и рычание в спину. Школьный учитель Мирвайса по истории, усатый француз, выпускник чего-то там «солидного», парижского, лично Логинову сказал так: «Величие забывается долго, но уязвленное величие – никогда». Это когда отец пришел разбираться, за что сыну, отличнику, влепили «двойку» за ответ про Наполеоновские войны. Возможно, это только ему, Логинову, слышно стало шипение и рычание, это только его спина все время была напряжена в ожидании, когда и зубами вцепятся, а слух – избирателен? Это дела не меняет. Это же его спина, его жизнь… Нет, увольте, Логинов знает, от чего уехал. И знает, куда вернулся и зачем… Однако, Мирвайс… Это тоже его, Логинова, жизнь, и это пятая полка, антресоль. Это геи, заполнившие хорошие колледжи, и Африка, проглотившая улицы и школы для простых. Жить сыну, как в желудке у Циклопа? Или как в Риме времен распада и падения нравов? Сын хочет учиться. В школе он щелкал задачки по математике, как семечки. Он знает себе цену. И он воспитан, он благороден. Он чистоплотен, наконец! Куда было отправить Мирвайса учиться? Отец решил – в Россию. В Москву. При всех ее изъянах там еще осталось место чистоплотности и благородству. Там снова есть угрозы, там не кончилась история, там ломаются копья, а, значит, есть ради чего и чему учиться и – становиться. Неужели он тут ошибся? Он, прагматик Логинов, идеализировал, вернее, в отдалении создал свою Москву? Нет, вот же она, эта Москва, горбоносая и плосколобая, вот слово – Яуза… И вот здесь-то проляжет трещина между ним и сыном. Такова объективка, господин Логинов. Даже безошибочный выбор все равно приведет к собственному отрицанию. А может быть, и прежде приведет, нежели выбор ошибочный. Чем не новая лемма Логинова о движениях в искривленных пространствах?

У ограды собирались люди. Это были мужчины, кто совсем молодой, а кто постарше. Кто с портфелем, а кто – со спортивной сумой. Кто – русские, а кто – не русские. Кавказ, Бурятия. Или Тува? Киргизия? Крепкие шеи, короткие стрижки, собранные взгляды, сомкнутые губы. Люди здоровались друг с другом особенным образом, касаясь друг друга наискось плечами. Они поглядывали на Логинова, он держался стороной. Наконец, один оторвался от группы:

– Вы к Асланычу?

Логинов кивнул. «Да, от Петровича».

– Андрей.

– Володя.

– Асланыч задержится. Без него начнем разминочку.

– Я посмотреть и поговорить. С ним. Я без формы.

– Ничего. Мы тоже не в мундирах. Сидеть – скучать. Повозимся потихоньку. По тебе видно, что не первоход. Так, Володя? Идем?

– Идем, Андрей.

Логинов давно подметил закономерность, согласно которой события не происходят последовательно и равномерно, а собираются в струи или в бензольные кольца, в цепочки, они ищут друг друга выемками и шипами, чтобы пришвартоваться друг к дружке. И, зайдя вслед за Андреем в зал, вдохнув родной воздух потных боксерских лап и матов, его сердечко екнуло – что-то будет, что-то с ним случится. Пол холодом куснул голые ступни. В зале не топили.

– Да, экономим. Экономим. Асланыч – бессребреник. Старается для своих. А все, что собираем – шлем «туда», пока государство… просыпается. Андрей зашел первым, и как он догадался про ступни, бог ведает. Сам он был обут в легкие кроссовки. «Как в Афгане», – подумалось Володе. Сам он испытал волнение и радость. Жаль, конечно, что джинсы тесные.

– Погреемся в деле. Давайте потихоньку с захватами поработаем, в стоечке. Только совсем легонечко, нежно. А там Асланыч подойдет.

Когда в зале появился тот человек, в котором Володя безошибочно признал мастера, с него самого уже сошел третий пот, майка была разорвана, джинсы, от пота же, мокры до бедер.

Да, Логинов краем глаза признал Асланыча. Кто еще появится в зале с сигареткой под усами? Ус над губой рыжий, прокуренный насквозь. Но и мастер первым делом бросил из-под прищура взгляд на незнакомца, чей рост и осанка обещали интересные минуты. Заметив, что новичок его выделил, Асланыч издалека дал совет: «Локоть помягче выводите наверх и подсядьте на противоходе. Вот! Вот!»

– Асланыч, не подсказывай. Этот Владимир и так не подарок, – рассмеялся Андрей натужно и выпустил Логинова из захвата.

– Видно, что не ботаник. От Петровича?

Логинов поклонился Андрею и направился к мастеру, на ходу поправляя штаны и майку. В этот миг в двери возник еще один опаздавший, немолодой кавказец. Он был одет в красный тренировочный костюм с надписью «СССР». На ногах – борцовки, тоже красные. Крестик на груди. «Крестики оставляем в тренерской, а надеваем в церкви. Или на кладбище», – Володе вспомнилась прибаутка мастера Коваля, еще из девяностых.

– Асланыч, здравствуй! Я к тебе с благодарностью!

– За что такая радость? Кому-то мой пробивной ударчик понравился? Или вас, интеллектуалов, кинули в зеленку, и пригодился ножевой бой? – пыхнул сигареткой Асланыч.

– За мозгоправа. За Громаду. Раньше хотел проставиться, но…

– Но… Ты же приходишь раз в год. Что, гоняют вас в хвост и в гриву? И правильно. Объегорили вас хохлы. Ладно, не журуйся, все как всегда, не хуже, чем в Чечне.

– К тебе чаще ходить – себе дороже. У меня только-только ляжка оттаяла.

Тут Логинов вмешался в разговор:

– Да, я от Петровича. Он посоветовал с вами переговорить. А услышал, о чем вы – уж простите, – с Громадой я позавчера позавтракал. Будем с ним работать, – последнее бросил он невзначай, с расчетом на модника в алых борцовках.

– Пойдем переговорим. Андрей, минут пять еще без меня загрузи ребят. А ты, Аркадий, погрейся, а потом как раз с Владимиром повозитесь.

Первое, что сделал Аркадий Сербов, оказавшись в машине, – позвонил Рудику Гаспаряну. Справку на некоего Владимира Лонгина – срочно. Только после этого он полез в бардачок, за аптечкой, достал оттуда мазь арники и аккуратно, временами охая, стал ее втирать в кисти, в фаланги пальцев, во впадину за ухом, в основание носа. А, добравшись до квартиры и не застав жены, Сербов испытал пусть не радость, но облегчение. Пользуясь одиночеством, он налил себе портвейна в небольшой медный чайник и сквозь длинный носик высосал его целиком, усевшись на диване и запрокинув голову на высокую подушку. Насосавшись теплого напитка, он так и уснул, как будто выпил вечности.

А для Логинова приключения того дня залом Асланыча не исчерпались. Мирвайса дома не было, и Володя, еще в коридоре скинув липкие одежды, проследовал в душ выверенным шагом. Он загадал, что должен так точно рассчитать ход, чтобы кончиком большого пальца ноги коснуться порога ванной комнаты. После того, как ему это удалось, он посетил кухню и выставил у душа в ряд три бутылки пива со свернутыми горлышками.

– Стоять смирно! – приказал он им.

Под струями прохладной воды мужчина провел вечность. Ту самую, от который выпил Сербов в другом районе Москвы. Логинову, замершему с сомкнутыми веками под водой, вспомнилось разное. Улыбка Асланыча, с которой он выламывается из любого захвата, круша атакующего. Андрей, его манера мягко произность слова и наносить незримый удар в плечо. Удар – как стальное ядро, точно пущенное бессердечной Царь-пушкой. После встречи ядра не плечо, а голова гудит, как Царь-колокол, по которому стукнул молотом сам Тор. Вспомнился плененный федералами-морпехами в Чечне украинец из УНА – УНСО. Вялый, мятый, жирный. Он плакал. Он путал русский с мовой и уверял, что он только медбрат. На его ноже обнаружили кровь двух бойцов, их до этого нашли в долине с распоротыми животами и отрезанными членами. Собаки нашли члены выше, в лощине. На лбах русских парней была вырезана свастика. Свастика. Вспомнилась фраза генерала УПА, фамилию которого он не смог воскресить. В автобиографической книге генерал обмолвился, что во время погрома во Львове оуновцы резали поляков не от ненависти к ним, а потому, что немцы в то время стали назначать поляков на доходные места, тогда как эти места должны были остаться за украинцами…

Морпехи на глазах у Логинова отрезали «медбрату» голову.

После душа и после пива, обсохнув, Володя устроился в кресле и включил радио. А перед ним снова строй бутылок. Все виски, проживающие в его шкафу, выровнялись по его команде. Зло порождает зло? Или зло одолевается силой? Или зло одолевается силой, которая неизбежно породит зло? И так – вечный Афганистан, вечный Афганистан, пока не исчерпается энергия человеческая…

Петрович не ошибся. К Асланычу когда-то приходили потренироваться и из «Цареграда», и из «Белого Орла», и много еще откуда. Выслушав Володю, мастер пообещал, что кое с кем переговорит уже назавтра, а после этого, с его рекомендацией, Володе останется уговорить только дочку Ротшильда…

Логинов пил виски и представлял себе разговор с Катей (Катя явилась ему в образе черной официантки со змеями), когда до его уха долетела знакомая фамилия. Радио… «Наш сегодняшний гость Павел Иосифович Кеглер знаменит своими журналистскими расследованиями. Сегодня он с нами поделится свежими эксклюзивными сведениями, которые он получил от надежных источников в Европе. След событий сегодняшних тянется через двадцать последних лет»…

Логинов вскочил, больно стукнулся коленом о стол, чертыхнулся, принялся бродить кругами по ковру, потом взад-вперед от батареи к столу и обратно. Дежавю. Неужели снова Кеглер, снова интервью, снова Балашов? Сколько лет тому назад интервью Паши Кеглера[125], его якобы расследование после убийства Панджшерского Льва стало той песчинкой, которая сорвала лавину с горы? Ровно двадцать лет…

Батарея пыхала жаром. Отопительный сезон в Москве продолжается до мая. Так заведено из года в год. 1 мая централизованно отключат отопление. Это хорошо. А еще лучше было бы 1 мая пустить по трубам вместо горячей воды пиво. Чушь. Какая чушь лезет в голову. Нет, чушь – это дежавю с Кеглером. Что мог вообще узнать этот балабол, сидя в Москве?

Прошло немало времени, прежде чем Логинов успокоил дух. Передача уже закончилась. Тогда он снова устроился в кресле и, на этот раз сосредоточившись, прослушал передачу снова, уже в радиоархиве. Да, он не ошибся спьяну. Это дежавю. Паша Кеглер в равных долях бодрым и тревожным голосом, широкими мазками набрасывает картину. Его стиль, его манера и его потолок – связей он вычленять не умеет, зато чуйка на трупный запах у него наличествует. На собственный трупный запах? Вот мазок берлинский. Там Кальтенберг над златом чахнет… Да, там Кальтенберг на деньги всяких аденауэров и эбертов собирает релокантов на семинары, хакатоны, конференции и их руками готовит волны саботажей и диверсий. Он – сторонник противления злу насилием. Его компьютерное войско обладает спецназом, у которого на вооружении не только технические средства конспиративных интернет-коммуникаций между разными ячейками «партизан» в России, но и способ гипнотизировать людей через эти средства. То есть, переформулировал для себя Логинов, тут и тебе фейк в самом его высшем, громадинском понимании, и рации для его передачи. В одном флаконе… Это показалось Логинову интересным, в этом он увидел признак неслучайности. Их-то с Громадой план – встречный, они-то как раз этому собрались противостоять! Но что за средство? В словах Кеглера про это не прозвучало ничего конкретного. Кроме одного указания – что ни Кальтенберг, ни эберты с аденауэрами – не исходные очаги угрозы. Очаг – это некая украинская организация, культивирующая смерть. Возможно, в ней нет людей и там заправляет искусственный интеллект. Это не сообщество, не разведывательный центр, не диверсионная ячейка, не партия заговорщиков – это цех. Механический цех. Он абсолютен, как Белый Тигр.

Дальше – другой мазок. Это Буча. Буче надлежит послужить триггером… Тоже мне, открытие фотоэффекта, кривится Логинов от рассуждения Кеглера. Всякому понятно, что такой мощнейший всемирный фейк – это 22 июня 1941 года в идеологической войне. Это новый уровень агрессии, который был подготовлен Зеппельтами[126] с их допингами, потом Скрипалями с их «Новичком», потом «отравлением» Нахального. Логинов помнит, как обрадовались французы, когда русских силачей, фигуристов, фехтовальщиков, хоккеистов изгнали с позором со стадионов. Это же радость, это же вам, русским, еще за 1815 год! Такое было «спортивное» начало «измельчения русского». Но Буча – не в этом ряду. Допинг принимают люди. Плохие люди, низкие люди, но люди. Своих врагов травят полонием и «Новичком» люди. Коварные люди, средневековые люди, но люди. Но Бучу сотворили нелюди. Не люди, а русские. «Орки? Вот что должен усвоить француз, немец и самый последний китаец. Это и так ясно. Так что нового углядел Паша Кеглер? Что он имеет в виду? Или Буча как-то связана с Кальтенбергом и его информационным спецназом? С его техническим средством?»

Логинов взял с полки блокнот и стал рисовать на листе прямоугольники и круги, соединять их стрелками. На носу его появились очки, лоб перерезала глубокая вертикальная складка, а роту бутылок он решительно сдвинул в сторону. Они обиженно звякнули.

Третий мазок… Он особенный, хотя Кеглер об этом наверняка не подозревает. В том состоит его вселенская функция и суть дежавю – не ведая самому, давать знать тем, кто поймет… Или это не функция, а миссия? Функция превращается в миссию, когда подходит к особой точке, туда, где жизнь превращается в судьбу, а выбор – в предопределение. Та ли это точка – Буча? Поглядим. Что еще сказал Кеглер? Он сказал, что источники утверждают: в большом плане подрыва России изнутри определенная роль отведена смертникам Зии Хана Назари. Тем самым ужасным террористам, чей след он, Павел Кеглер, обнаружил два десятилетия назад, во время командировки в Афганистан и в Среднюю Азию. (Нет чтобы правду резануть – не было командировки в Среднюю Азию, а было прямое попадание в туркменскую тюрьму.) Логинов хорошо помнит ту поездку. Ходжа-Бахуитдин[127], ожидание интервью с Масудом. Арабы за стенкой из папиросной бумаги. Стихи Маяковского… Паша Кеглер, молоденький и самоуверенный, был ему тогда придан в качестве кинооператора.

На листе возникла пирамида из различных геометрических фигур. В самом низу – знак бесконечности, лента Мебиуса. Символ того, что в жизни есть только одна сторона. Логинов, конечно, догадался, кто стал «источником» для Кеглера. Это Балашов. Здесь дедукция сходится с индукцией.

Вдруг Логинов встрепенулся, прыжком от кресла подскочил к стенке и влепил по ней кулаком. Хорошо, стенка капитальная… Встряхнувшись таким образом, окатив мозг холодной, злой болью, он, уже ровно дыша, позвонил Кеглеру.

А Паша Кеглер в тот полуночный час гулял в «Эрвине». Сам он по таким ресторанам не ходил, кошельком не вышел. А тут радость случилась, позвала его Турищева: «Извини, Павлик, что поздно. Но проза России спать не должна. Если на ходу – подъезжай в „Эрвин“. Хорошая компания, познакомлю кое с кем. Мы ведь переходили на ты? Не ошиблась?» А если и ошиблась, он ее что, поправит? Скажет: нет, извините, ко мне только «Павел Иосифович?» Хотя Паша форсу навел, мол, у него только что убойное интервью вышло на «ГэМо», надо с редакторами перетереть и так далее… Но, конечно, поехал.

Выйдя из такси и идя вдоль стоянки, Кеглер заинтересовался марками припаркованных лимузинов. У одного красавца он даже замер. Матовый корпус не отражал бликов света, доносящегося от ресторанов. Что за зверь? Эмблема не знакома. Паша оглядел свои ботинки и брюки. Вздохнул было, но вспомнил, что нынче он – герой дня, и пошел дальше. Ничего, придет время, и он на такой «тачиле» сюда подъедет. А пока пусть поят его хорошим виски Турищевы. Она упомянула карасей в сметане? Он не откажется. Дворник Касым так и говорит: «Хороший любим, плохой – нет». Денег с собой Паша взял немного, две пятихатки выложил из бумажника на комод уже в коридоре. Чтобы не рисковать…

Пока его вели к столику, он глазел по сторонам. Зал походил на палубу «Титаника». Воротилы с Кавказа, постарше да помоложе, слуги слуг народа, деловые мальчики, а с ними, и с теми и с другими – девочки, тоже помоложе и постарше. Блеск изумрудов и сапфиров. Высоченные каблуки, длинные вырезы на коротких юбках. Соревнование декольте… Паша успел трижды облизнуться.

А Турищева оживленно беседовала в компании двух мужчин и женщины. Лица женщины и одного из мужчин Паше знакомы. Один – какой-то депутат, а другая – точно, она – бывшая жена олигарха Разина. Кристина или Кристаллина. Как-то так. Разин сбежал, он теперь во врагах. А, перед тем как сбежать, он с «как-то так» развелся. Или она с ним. Ее после этого таскали на всякие скользкие ток-шоу. Паша их так-то не смотрит, а если смотрит, то изредка, исключительно для ознакомления с «их нравами». Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя… Хотя в «Эрвине» – можно. Караси в сметане…

Усаживаясь за стол, в кресло, пожимая руки под представление Турищевой, желание выпить и вкусно пожрать десятикратно усилилось. Но все-таки, зачем он понадобился здесь Турищевой? Отсутствие ответа посасывало под ложечкой.

И со вторым знакомым лицом Кеглер не ошибся. Этот, и верно, был из слуг народа. Еще недавно он в партии деловаров пошел по восходящей. Дети с женой – в Италии, он с любовницей – здесь. Пишет стихи и рассказы. Вот и книга в кожаном переплете. Не Пушкин, но зато «Эксмо». «Эксмо» – это тираж. Портрет на титуле. Автор – красив, задумчив, загадочен. Он печален. Кеглер понадобился в связи с литературой? Вряд ли.

В «Эрвине» – музыка. Счастливая музыка чужих счастливых лет. «У моей девочки есть одна маленькая штучка». Это Ремарк, прошлый век. Да бог с тобой, Паша, какой Ремарк, если бы… Это Бендер. Не военная музыка. И не антивоенная. Просто она – из другого мира просочилась сквозь карасей в сметане. И девочки с декольте – тоже из другого мира. А депутат – нет. Он отсюда. Он переживает. Было ведь все так хорошо! А как в одночасье стало? Санкции душат. И задушат. Было красиво, а будет – печально.

А Кристина? (Все-таки не Кристаллина, и то слава Аллаху.) Она пришла с племянником. Племянник? Возможно. Кирилл. Он собирается идти в журналистику. В военкоры? (Это Паша, неловкий бегемот, поинтересовался.) На него зыркнули с укором. Какая еще война? Что ты, милый, война для свинопасов… Но Паша не фраер, он даже еще наддал пару, приврал о себе для пущей важности: «Я-то сам с новым расследованием разберусь и если не подстрелят, то за ленточку поеду. Ждут там»… Тут уж эпатировал так эпатировал. Смутил, то бишь, общество этой «заленточкой». Чего там ждать? Спасли караси. Их как раз и доставили к столу. Действительно, какая «заленточка?» Нет такого блюда. Есть ананасы в абсенте. С этим Паша спорить не стал. Свою пайку он тут заслужил.

После доброй порции тяжелого виски, бурого как мазут (депутат с улыбкой капнул в хрустальный стакан три кусочка льда из бадейки и пояснил Паше, что этот сорт виски знатоки иначе не пьют), в голове героя журналистского фронта мелькнуло предположение; а что, если он здесь ради Кристины? Всмотрелся в ее лицо, мельком – на руки. Хорошая пластика, почти не заметная. Может сойти за сорокалетнюю… Губы надуты парафином аккуратно. Но руки… Кожа выдает. Морщинки на запястьях… Зато бедро в разрезе гладкое, ай-ай-ай… А колье на высокой мраморной груди? Красота. Племянник или не племянник, бог его знает, но он не в счет, он уплывет в какую-нибудь мирную журналистику, в Бразилию или в ту же Англию, а Паша-то здесь, Паша-то – фигура! И тут вспомнились собственные ботинки, рядом с матовой стальной пантерой. Оказалось – его, племянника! Вот сука!

От сложной мысли Кеглера отвлек звонок Логинова. Паша изобразил важный вид и вышел за гардину, в гардероб. До него донеслись отдельные слова, общего смысла которых ему собрать воедино не удалось и не хотелось, – «встретиться», «переговорить» (какое опасное слово, как и все, что для ленивого несет приставка «пере»), «Балашов», «срочно», вот главное. И Паша не въехал, но обрадовался. «Давай, брат, сто лет как, а раз срочно, то подъезжай. Нет, сейчас, в „Эрвин“. Завтра бог ведает, как сложится, я за ленту собрался… Приезжай, а то запью».

Последний аргумент возымел свое действие, и Логинов, мысленно костеря Кеглера, потер ушибленное колено, оделся и взял такси. Мимо лимузинов он проследовал, не удостоив их и плевка, а в «Эрвин» зашел «с пинка», так что охранник отошел в сторону, а метрдотель от неожиданности поприветствовал его как давнего иностранного гостя.

– Где тут Кеглер столуется? – спросил гость. И мэтр, не переспросив и даже не удивившись, отвел Логинова к столу. А его там уже ждали…

Да, Паша вернулся из гардероба довольным и загадочным. Не успев присесть, он сообщил Турищевой, что едет к нему сюда особенный такой человечек, исторический и штучный, из бывших коллег по афганским подвигам. Надо ему с Кеглером срочное дело обтереть. Если не к месту, то, конечно, они вдвоем отойдут в соседний шалман, к туркам, хотя такого персонажа не каждый день встретишь. Считайте, иностранец… Сын – от афганки, бывшая жена – немка, сам – то ли немец, то ли француз. «Кстати, ты его должна помнить, он приятельствовал с твоим протеже Балашовым. Да, с тем самым».

Конечно, Турищева вспомнила, ее глаз вспыхнул.

– Протеже… Неблагодарный он. Теперь в Германии печатают, а был ведь никем. Если бы я его тогда не вытащила на кавказскую тему, никто бы о нем не услышал. А потом, помнится, связался с телевизионщицей, и забыл, кому обязан. Говорят, он теперь с немкой. Эта звезда – из кураториума Франкфуртской ярмарки, а его бывшая вернулась из Германии несолоно хлебавши. А еще ходит слух, что он – с Кальтенбергом.

Сидящие за столом зашевелились. Интрига! Германия, телевиденье, развод, звезда… Да еще Кальтенберг! Со своими интрига, не из загардинной жизни. Тут дело едва не испортил сам Кеглер.

– Так Балашов вернулся. Он поссорился с Кальтенбергом и бежал сюда. Он у меня столуется. Разговор сейчас о нем будет, я так думаю…

У депутата и у Турищевой скривились лица, будто они одновременно прожевали дольки свежего лимона. Паша собрался и сообразил, что негоже вот так громко упоминать о собственной связи с человеком, который недавно дружил и рассорился с Кальтенбергом. Тут с обеих сторон – минус. Шепотом – другое дело… Снова в темя клюнул вопрос, зачем она позвала сюда его, журналиста сугубо патриотического. Компания та еще, типичная «эрвиновская», «полуболотная»[128] – так бы он сказал… Выручила Пашу, сама того не ведая, Кристина:

– А я, когда с моим Разиным рассталась, тоже могла бы столоваться у бедных родственников в Самаре. Спасибо твоему Розику (она обернулась к депутату), отсудил мне мое счастье холостяцкое в Хамовниках. Адвокат – от бога. Нет, от дьявола!

Кристина расхохоталась, депутат с племянником заулыбались. Завязалась привычная им пикировка. Юристы, собственность, «аптека»… Тут и возник Логинов. Здрасьте…

Странное дело – то, что из уст Кеглера для друзей Турищевой звучало неуместным бегемотством, а сам он вызвал снисходительное отношение, в фигуре Логинова сошлось в образ, который не вызвал ни отторжения, ни брезгливости, хотя у него только что на лбу не было написано то самое не принятое здесь «спасибо деду за Победу» и буква «V» над переносицей. Хотя почему странное? Он же – инопланетянин, ему позволены странности. Сын – афганец, надо же… К тому же Турищева запомнила это необычное графское лицо, эти седые локоны и вспомнила его. Кошачьи глаза ее замаслились, спинка выгнулась. Друзья ее особым «тусовочным чутьем» это уловили. Кристина поправила ладошкой грудь и принялась разглядывать Логинова чуть ли не в монокль, как в театре.

– Я год назад отдыхала в Баден-Бадене, так там в термах полно французиков. Мужички – вполне себе, но тетки – мрак! А вы как их находите? Ваш товарищ выдал ваш секретик…

– Да, товарищ любит выдавать секреты. Хотя мы с ним больше по афганцам. А сейчас Баден-Бадену не позавидую, скоро он заживет по-украински. Мужики там будут – мрак, а девушки – смерть европейским женам. Как-то так. Губастые, как в этом вашем аквариуме, – дерзит Логинов прямо Кристине в глаза. Будто знает, что «эти», за столом, на него не будут в обиде… И верно, они смеются.

А Паша не заревновал. Напротив, и он ощутил уверенность в себе. Это ведь он привел инопланетянина, и это к нему пришел персонаж из зазеркалья.

– «Эрвин» – аквариум? Как вы о нас… Нет, осенью тут не будет накакого аквариума. К осени будет запущен новый вирус, круче «короны», и тут и там введут такой карантин, какой не снился. Мертвый час по больнице. И так война закончится. Потому что договорняк уже готов, в башнях уже согласны, что проиграли…

Это депутат, он точно проинформирован, у него в кремлевских башнях свои приятели, и в той и в другой.

– Как же проиграли, мон шер, мы всегда выигрываем. Мы же победители, это единственная идеология, – возражает Турищева, и так, что не разберешь, то ли всерьез, то ли ерничает…

Депутат берется за привычное дело – полемизировать. Хотя ни Логинов, ни другие ему поначалу не возражают. Не успели.

– Хохлы – уроды, спору нет. Мой дед воевал с бандеровцами. Он мне такое рассказывал, что кровь в жилах стыла. А потом в лагере с ними же сидел… Зря Никитка их выпустил… А уж как хохлы бизнес ведут, мама, не горюй. Они не долю берут, а все целиком. Так еще при Юле было. Им на всех положить с прибором. Я там миллиард потерял…

Депутат оглянулся по сторонам… и продолжил. Он рассказал, как его партнеры из Газпрома, или из «Итеры» (какая разница) поставили в Днепропетровске целый завод, влили контейнеры «зеленых», а местные хохлы забрали себе его весь. Тогда партнеры сели в самолет, полетели в стольный град Киев, к Юле. А Юля – молодец, она согласная. Непорядок, сказала, решим, сказала. «Даю взвод „Беркута“, а хотите – роту». Взяли роту, поехали в Днепропетровск. Постучались в заводские ворота, беркута за спиной. Кулаком постучались, не мизинцем. Ворота открылись. А там – охрана. «Правый сектор». Ухмыляются. Беркута и извиняться не стали, прыгнули в автобусы и обратно, в стольный град. А правосеки с партнерами провели воспитательную беседу. На первый раз по-доброму на чистом русском объяснили, что такое бизнес по-хохляцки: «И не ходите вы сюда, москали, здесь вам не рады ни разу. Все, что на этой земле, – наше. А земля наша – широка. Она – до самой Сибири, дайте срок».

Да, такая история. А вывод? С Европой-то зачем было ссориться? С деловыми людьми? Пусть бы они сами с хохлами помучались, а потом бы к нам вернулись. Зачем было на хохлов первыми нападать, да еще неготовыми? Мы же их, деловых, этим подставили как последние урки! Надо было как-то похитрее, чтобы хохлы на нас напали, чтобы они какую-нибудь Бучу устроили – как мне дед рассказывал, – а уж тогда бы ответить. Ума нам, как обычно, не хватало и не хватило, европейской стратегичности вдолгую, вот что. Теперь ни Запада, ни Китая. Всех разозлили, как ос в гнезде. Теперь на нас ярлык – агрессивная война, нарушители международного права. И не отлепить. Виски будете? Обязательно со льдом. Эй, любезный, еще «Александра». Два двойных…

А Логинов ему тогда – свою логику. От виски не отказываясь. Напротив, еще поправил депутата: не два, а три. Кеглера забывать не надо. И – свое, про ловушку победителей. Его слушают внимательно, так что не Паша, а депутат слегка начинает ревновать.

– Еще в 1939 году американцы в Конгрессе решили так: если Германия нападет на СССР, то Америка придет на помощь Сталину. А если СССР на Германию – то Гитлеру. Это история известная тем, кто вообще хоть что-то знает. А чего не знают – это что они еще один пункт приняли – если СССР сделает провокацию, после которой Германия нападет на СССР, то Америка тоже врубится за Гитлера! То есть они уже тогда понимали, что агрессия, акт агрессии – гораздо сложнее организован. Это дефиниция тоньше, чем нападение с нарушением суверенной границы. В 1940 году уже Рузвельт исходил из такой доктрины. А мы, и особенно молодые сейчас, оказались в ловушке собственной доктрины. Я это назвал леммой «ловушки великой победы».

– Это что за зверь? – заглатывает крючок Кристина. Она все дальше отодвигается от племянника, все ближе к Логинову. А Турищева – та уже сообразила, по прищуру видно. Любит она умных мужчин. Почти в той же мере, в которой не терпит возле себя умных женщин. Лучше – талантливых, нежели умных.

– Следите за руками. Мы выросли с формулой о великой победе советского народа над вероломно напавшим на нас врагом – нацистской Германией. Вы, полагаю, тоже… (Логинов глянул на Турищеву). Вероломно – значит, неожиданно, без объявления войны. Именно вероломство и агрессия нападения на нас обусловила всю трудность и все величие победы – нашего основного скрепа общества. Наша победа имеет особое значение потому, что агрессор перешел наши границы без предупреждения, он напал на нас. Кто защищается, тот прав… И поэтому мы о финской войне предпочитаем не вспоминать, хотя мы в ней победили. Только история устроена так, что она любит расставлять ловушки на собственных идеалах. Сегодня молодые оказались в ловушке – та парадигма священной справедливой войны, войны за правое дело против вероломного врага сработала против нас самих. То, что столько лет служило единению, превратилось в препятствие. А почему? Потому что наша наука об общественном сознании отстала от времени. Если бы вовремя сообразили то, до чего еще в 1939-м догадались американцы, если бы позавчера, лет двадцать назад, каждому школьнику вложили бы в мозги ту истину, что в нашем сложном мире агрессия в форме провокации осуществляется не провокацией на земле, не «польским радио», а майданом, «украиной мозга», и вообще агрессивным вмешательством в сознание, а если такую провокацию не пресечь, то есть если не осуществить ответную – услышьте меня – ответную акцию, предположим, денацификации, то геноцид русского народа осуществится как реальная практика. Мне это подтвердил лично гений русской нынешней мысли Андрон Громада. Хуже того, осуществится укробрендинг, то есть выведение породы людей-нелюдей, которые физиологически не могут мириться с фактом существования москалей и которые готовы мучить наших раненых, отрезать им члены, сжигать волосы на причинном месте у наших женщин, носящих под сердцем младенцев, а уже рожденным младенцам разбивать черепа о камни домов. Я знаю, о чем говорю. Видел в Чечне… Так что срочно надо отчаливать от формул, которые нам навязали те, кто им сам не следует, и менять определение агрессивной войны. Тогда не пришлось бы заискивать перед молодежью, прятать в задний карман слово «война». А уж разозлили там китайцы, огорчились ли юаровцы – это их дело, если мы с нашими детьми будем едины в главном.

– Красивая лемма, – похлопала в ладошки Турищева, так что снова не понять, есть ли в жесте насмешка, или нет. Паша тоже захлопал от души, не обратив внимания на недовольные взгляды и возгласы, которыми его хлопками наградили посетители, сидящие за соседним столом.

– Может быть, лемма правильная, но практической пользы в ней – ноль. Мы же не сделали того, что вы предлагаете. Не догадались до того, до чего додумались американцы. Нет ведь? Значит, мы – лохи и наше место – в третьем ряду галерки. И нечего рваться в партер. Так что вы только подтвердили мое утверждение, мой дорогой француз, хотя я не стал называть его леммой. И где аплодисменты сейчас? А? (Это он, не глядя, в сторону Паши Кеглера.) А ты согласна? – красивое лицо говорящего обратилось в сторону Турищевой.

Логинов отметил, что депутат-то, видно, в прошлом был забиякой, носик ему не раз подрихтовали. Не простые они, слуги народа, депутатами не рождаются, а становятся…

Турищева задвигала ладонями, изобразив аплодисменты, но так, словно между ними была воздушная подушка. Зато Паша снова погнал волны по залу.

– Эй, уважаемый, давай скромнее! – громко предложили с соседнего стола. Там заседали два азербайджанца. Белые рубахи расстегнуты на три пуговицы, мохнатые груди, золотые часы. Братья? С ними – две девицы-блондиночки. Сестрички?

Паша замер. Нет, он не испугался. Он вспомнил туркменскую тюрьму. Там сидел вот такой бакинец. Предприниматель. Не успел отдать свой бизнес главному туркмену, несчастный. Как же его там мытарили… Никаких бандеровцев не надо. Били…

Логинов же откинулся в кресле, вытянул ноги и скрестил руки – мол, не его сражение. Глядел он прямой наводкой на племянника Кристины. Даром, что ли, он молод, накачан, к тому же не пьет и нем как рыба? Пусть поработает кулаками… Но поднялся не он, а депутат, его при этом слегка качнуло. Он подошел к соседям. Голосом, привычным к произнесению речей, он продекламировал стихи, смысла которых Паша не уловил, но ему померещились слова «дурная кровь не пахнет славой». Кеглеру подумалось, что такие слова следует запомнить, чтобы при подходящем случае использовать.

Братья привстали, уперлись в тяжелую столешницу, напружинили мышцы рук. Возле них во мгновение ока вырос метрдотель. Он что-то шепнул на ухо одному, другому, и оба присели со словами: «Читайте стихи, уважаемый»…

– Широка страна моя родная, где так вольно дышит русский человек, – и депутат ударил себя рукой в грудь.

– Читайте, мы уважаем.

Одна из девиц остановила метрдотеля, что-то спросила у него и после этого оправила юбочку.

– А можно с вами сфоткаться? Я блогер Нафталина. Ну пожа-а-л-ста.

– Нет, фоткаться с тобой не буду, а ты снимай, денег не возьму.

– Вернись, мон шер, – призвала депутата Турищева. – Подари молодым людям твою книгу. Им будет интересно. Она же об Италии. Я помню, Боба Кричевский шутил, что итальянцы – это те же грузины, только на «фиатах».

Она, видимо, приняла соседей за грузин. А какая разница…

– А ты (это Нафталине) с Павлом Кеглером сфоткайся. Это ж удача! Это ж знаменитый журналист, патриот и военкор, а по совместительству друг-благодетель нашего вернувшегося либерального классика Балашова. Тут уже женщина не скрыла ехидства. Девушка смешалась. Интереса к Кеглеру она не проявила, видно, слово «патриот» ей было незнакомо.

Логинов воспользовался заминкой:

– Доброй всем ночи, а я откланяюсь. Я забираю Кеглера. Я его доставлю до дома.

Но не тут-то было. Депутат расстроился. Не ограничившись рукопожатием, он обнял Логинова и не спешил разжать объятия: «Если что, обращайся. Я на майские в Италию, а потом недели две здесь поболтаюсь. А то посидел бы, еще по вискарику». Когда тело Логинова освободилось, до его плеча дотронулась Кристина: «Я провожу вернисажи. Мой портал – „У Кристины в Хамовниках“. Приходите. Приходите с сыном. Я люблю умных мальчиков». Затем и ее племянник изо всех сил сжал ладонь Логинову, но обжегся и еле выдернул руку из клещей. Одна Турищева и не приблизилась.

– Странное дело. Вы здесь без году неделя, а сойдете за графа Орлова среди свиты. Это в вас свойство чисто европейское?

Она произнесла это так, что снова не понять, то ли тут искать подвох, то ли похвалу…

Логинов не нашелся, что ответить, и только пожал плечами.

«Чуси, майн шатц», – так, по-немецки, попрощалась она с мужчиной, который мог бы уделить ей больше внимания. И все-таки, уже в спину ему, она добавила: «Передайте вашему неблагодарному Балашову, что мог бы объявиться». Володя обернулся к ней:

– Я его пока не видел. Он тут инкогнито. Ищет себя, как и прежде. В этом, наверное, его ценность.

– Все это знаю. Я же сотрудница биржи писательских ценностей, – бросила женщина мстительно и принялась прощаться с Кеглером нарочито ласково, как с родным. Даже поцеловала в ухо.

– Слушай, Володя, а я не понял ни фига, за каким чертом меня сюда Турищева вытащила, – в такси-комфорт, полулежа на заднем сиденье, уперев затылок в плечо провожатого, стал рассуждать Паша. У Логинова имелся ответ:

– Все просто, как теорема Пифагора. Турищева – чиновница. Видишь ли, на бирже духовных ценностей. Я ее помню. Она тобой подстраховалась. Что, если мы победим? Что, если новые приятели Кати этот «Титаник» на риф толкнут и спасательных кругов не оставят, с собой в Италии заберут? Или в Лефортово? А она – с тобой была в мутной компании. Ты у нас кто? Патриот. Военкор, да? Ну, или без пяти шагов. Когда там ты за ленточку?

И, не оставив времени на ответ, Володя выпрямил Пашу, подтолкнув голову плечом. Он потребовал, чтобы Кеглер ему подробно изложил то, что из себя теперь представляет Игорь Валентинович Балашов, а также что он пьет по ночам, чем дышит. Потому что именно этой ночью ему предстоит знакомиться со старым боевым другом. Когда Володя обернулся, не услышав ответа, то обнаружил, что Паша спит как младенец.

Машина встала у тротуара. Водитель обернулся и спросил:

– Вы военкоры?

И, не дожидаясь ответа, поделился своим:

– Вот вы мне скажите, чего мы с ними цацкаемся? После Бучи этих сук надо глушить, как рыбу в озере, плевать на рыбнадзор. Динамитом ее. Или что, про «Сармат» и «Посейдон» – сказка? Как это у Лермонтова: «Иль русский богатырь, покойный на постеле не в силах завинтить свой бородинский штык?» Ну, куда еще-то!

Логинов не стал поправлять таксиста[129]. По сути мужик этот ростовский или воронежский прав, какая разница, измаильский штык или бородинский. И он сейчас даже больше прав, сведя Суворова с Кутузовым.

– А что, до Бучи не до́лжно было глушить? – уточнил он.

– Э, нет уж. Тогда одно, теперь другое, теперь без байды. Теперь – не замириться. Если ваши башни договорняк удумают, мужик о вилах вспомнит. Ловушка «Бучи», так вот. Обратной дороги нет. Вы этому своему, военкору, так и передайте, как пробудится. А так согласны?

– Попробуй не согласись. Верно? У тебя под сиденьем, небось, и вилы припасены…

– А то.

С тем на доброй ноте расстались.