Христоф Клагевитц не забыл и не забывал про Балашова за всеми делами, которыми ему пришлось заняться в Кундузе. Напротив, он то и дело мысленно обращался к писателю. Виноваты в этом были его афганские партнеры, которые удивляли немца все больше и больше. В первый же вечер, добравшись до города, устроившись со своими спутниками из GTZ на небольшой вилле, Христоф поспешил на встречу с киргизом из ооновской миссии. Киргиз примчался из Кабула. В тихой чайхоне между ними состоялся разговор, не предназначенный для чужих ушей. Едальню эту еще со времен Карзая содержал родственник местного наркоторговца и агент БНД, а также, как полагал немец, всех мыслимых и немыслимых разведок. Ему трудно было поверить, что парень, пересидевший и Карзая, и Гани, и приход талибов в этом пропахшем бараньем жиром духане, был верен только друзьям из так называемого «Пуллаха». Тем паче, что его двоюродного дядю-наркоторговца несколько раз арестовывали англичане, и вот дядя снова здесь, в администрации провинции отвечает за дороги. Хлебная должность… Итак, Клагевитц сознательно пошел на встречу здесь, у этого парня, исходя из того, что факт беседы в любом случае вскоре окажется известен коллегам из конкурирующих «фирм». А киргиз нервничал. Это проявилось в том, что чай он отхлебывал большими глотками и то и дело, после каждого глотка, озирался через плечо.
– Замерз? – подцепил его немец и предложил, не тратя времени, приступить к деловому разговору. Киргиз зло зыркнул на чайханщика, который сразу исчез за занавеской, и, отставив пиалу, заговорил о деле. А дело – в деньгах. Задача, которую перед ним поставил немец, по сути не сложна, только плати. Спутники немца хотят предложить кабульскому правительству проект дороги в Бадахшане? Отлично. Есть человек в Кундузе, который близок к самому эмиру, и он готов организовать для немцев подход к нему в Кандагаре. Но можно избежать дороги в Кандагар, потому что сам этот человек охотно предоставит немцам свои услуги в Кабуле и организует им встречу хоть с муллой Якубом, хоть с муллой Барадаром[113].
Киргиз замолчал, но после отрицательного жеста собеседника продолжил:
– Согласие эмира обойдется гораздо дороже.
– На сколько? Например, с Саваджем?
– Очень дороже.
Клагевитц попытался выпытать цифру, но ничего не добился. Тогда он спросил, когда будет организована встреча с талибским эмиром, с Хайбатуллой. Киргиз в ответ напомнил, как на днях эмир отказал в приеме даже катарскому принцу. Круглое потное лицо приняло выражение великой важности. О Савадже он будто позабыл.
– Когда? – Клагевитц добавил стали в голос. Сталь была лишней – киргиз замешкался, и немцу стало ясно, что никакой договоренности с человеком в Кундузе о деле пока у него нет, а есть базар. Киргиз ждет, когда ему лично за посредничество немцам он предложит деньги. Сумму или процент. Базар. Русский писатель считает, что предназначение Смертника – не допустить базара в храм и предохранить вечную жизнь души от выпаривания правами и свободами. Так понял Клагевитц этого идеалиста, почитав его тексты… Если бы знал писатель, с каким заданием сам Клагевитц прибыл в Кундуз! Да что писатель! Если бы сам Клагевитц еще год назад представлял бы себе, что его отправят выпрашивать и покупать смертников у талибов! У Саваджа! А если бы знал, то что, уволился бы? Ушел бы в монастырь? Нет. Вера в сохранность храма Божьего пошатнулась в Христофе после трагедии на море, после гибели брата. Зачем Бог вот таким образом забрал брата? Но, оказавшись в Афганистане и ежеминутно наблюдая за собой, он именно здесь обратил внимание на парадокс веры – веря, нельзя желать верить, а поколебавши веру, желаешь ее обрести… Отец ему привил убеждение с ранней юности, что вера – это цельность, прочность дома, который обладает прочным, непоколебимым фундаментом, а этажи и лестницы, которые дом делают домом, – это быт, мораль и промысел. Фундамент дал трещину. Здесь же, где все поставлено с ног на голову, с фундамента на крышу, никакого фундамента и нет, нет никакой морали, но все во что-то важное даже не верят, а убеждены, до упертости убеждены. Парадоксы – чем больше они разобщены, тем сильнее они объединены. Разобщены «бытом», а объединены – он до сих пор не понимает, чем. А идеалист Балашов, казалось бы, как раз понимает. Великая всемирная роль русской литературы… Так когда-то на семинаре описал значение Толстого и Достоевского профессор славистики в Кельнском университете.
У смертника граница предательства прочерчена не там, где раскинулся нескончаемый базар быта, а выше, на следующем этаже, там, где наметился рыночек духа. И тогда логично прийти к выводу, что и эмир, эта продажная тварь, которая будет брать деньги от тех, кого называет злейшими врагами, – он на самом деле не предает себя. Хуже того, он и выступает защитником храма от предателей, потому что для этого храма они все – в равной мере враги и безбожники. И сам эмир, и Савадж, у которого Клагевитц должен купить боевиков, смертников, и вот этот продажный Бек, и начальники Клагевитца в Бонне и Берлин-Митте[114]. Киргиз, видя, что немец слушает его вполуха и испугавшись, что его собеседник откажется от его услуг, зачастил, перемежая английские слова с киргизскими, – стал рассказывать о страхах эмира Хайбатуллы, о том, что тот боится всех, а больше всего – своих соратников из Кабула, тех, кто составил правительство, коему до́лжно подчиняться его духовной власти. Он говорил до тех пор, пока Клагевитц не прервал его замечанием, из которого следовало, что он и сам неплохо осведомлен о раскладах сил в талибской верхушке.
– Хайбатулла – он ведь из рода Нурзаев, не так ли? И не с его ли двоюродным братом ты задумал обделать наши дела?
Киргиз поперхнулся. Немецкий бакшиш, уже занесенный было в личный бюджет, на глазах уплывает в руки Нурзаев!
– Эмир в Кандагаре очень недоверчив. Особенно в том, что касается Бадахшана, где силу имеют люди Якуба и люди Саваджа. Без серьезной мазы твои спутники к нему и на пушечный выстрел не подойдут. К тому же вокруг эмира сейчас суетятся китайцы. У них деньги… Мы из ООН еще можем к нему найти подход, потому что зерно, гуманитарка идут от нас, но даже нам непросто. Непросто… Хотя дорога в Бадахшане – это дело важное, тут и китайцы возражать не станут. И мулле Якубы мы можем предложить такой добрый, хороший проект.
– Ты же только что сказал, что зайти через твоего человека к эмиру не сложно?
Киргиз изобразил обиду, поднес ладонь к самым векам.
– Как же не сложно? Очень сложно. Но возможно, если спутники из Германии не будут скаредными тугодумами и их не обскачут французы… Хотя эти шустры, но жадны до страсти, они привыкли все брать за копейку.
Клагевитц снова улыбнулся. Суть – это то, что остается неизменяемым в изменчивом. Слова меняются, суть – в том, что останется после утряски и просеивания слов сквозь сито опыта и логики.
– А как поживают мои строители, Бек? Как моя маленькая дорога? Это же теперь ваш, ооновский проект?
Киргиз насупился. При чем тут маленькая строительная контора? Что, Клагевитц вздумал провести аудит? За строителями он не задаром попросил присмотреть Бека. И киргиз иногда приезжал, помогал материалами и людьми, которых ему присылал подрядчик из Пакистана. Теперь проверяет?
Бек рассказал Клагевитцу, что бригада дельного старика Мухаммада Пустынника уже насчитывает полсотни мастеров. Это афганцы, это узбеки, есть даже один испанец из Марокко, а костяк по-прежнему составляют уйгуры. Но строят очень медленно. Трудно строить. То одного не хватает, то другого. Одни заботы. Вот если их перебросить на ту новую большую стройку, о которой немцы решили договориться хоть с эмиром, хоть с Кандагаром, хоть с Кабулом, то под этот проект можно и с малым ускориться, предложил ловкий киргиз. Никаких проблем, кроме…
– Кроме денег? – рассмеялся Клагевитц так громко, что даже на вечно постной физиономии чайханщика, высунувшегося из-за занавески, мелькнуло подобие улыбки.
– Деньги… Все вам деньги мерещатся, – покачал головой киргиз. Нет, китайцы – проблема. Эти – везде. Они крутятся возле муллы Якуба, они – возле начальника штаба армии Фертада, они – возле Саваджа, они уже возле эмира. И возле миссии ООН – тоже. Они – везде, как термиты, обнаружившие пустой муравейник. Они обещают деньги за каждого выданного им уйгура. А если нельзя выдать, то за высланного с севера куда-нибудь на юг, в Кандагар или в Урузган. Китайские агенты под видом коммерсантов и инженеров расползаются по провинциям, по горам, они забираются в такие дыры, где и американцы в их лучшие дни не бывали. Они рыщут в поисках лития, золота, меди, но на самом деле они вынюхивают запах уйгурского следа. Поэтому для переброски бригады Мухаммада нет препятствий, но будут нужны… деньги.
Клагевитц знал от самого Мухаммада, что киргиз почти вдвое завысил число строителей. Бог с ним. Наверняка решил нажиться на мертвых душах. В конце концов деньги – вопрос решаемый. Все это – позже. Важно, чтобы киргиз поверил, будто цель приезда Клагевитца при организации встречи с эмиром – большая стройка в Бадахшане. Перевод людей Мухаммада в Бадахшан? Возможно, и это. Тогда эмир утратит бдительность и не станет мешать его плану закупить боевиков у Ханани, а не у него. У них же – конкуренция!
– А к кому из авторитетных людей в Бадахшане было бы уместно обратиться за помощью? Кому поручить размещение строителей? Мне нужны такие люди, чтобы и строить дали, и повстанцы не помешали. Даже когда мы получим разрешение у эмира.
Киргиз обрадовался, что аудита не будет, и, даже напротив, идея перевода строительной конторы в Бадахшан понравилась немцу, и на этом можно будет еще поднять денег. А уж сообразить, что имеет в виду немец, задав вопрос о помехах, ему не составило труда. Дело в том, что при талибах, по прошествии восьми месяцев владения Кабулом, в Бадахшане возникла территория кажущихся парадоксов. Военный министр мулла Якуб отрядил заправлять делами в этой высокогорной провинции своего заместителя, бадахшанского таджика Фертада. Он повсюду на севере расставил своих людей. Но принадлежность к высшему военному руководству движения не помешала ему вести дела с таджиками из панджшерской вооруженной оппозиции, которые обосновались по ту сторону границы, в Таджикистане, под крылом тамошней спецслужбы, и устраивала талибам мелкие пакости в Панджшере и в Бадахшане. Что, с точки зрения афганской истории, парадоксом признать трудно – обычная это история. Парадоксом это было бы, если воспринимать разрывы в науке линейной логики как парадоксы, а не в качестве особенностей риманова пространства Афганистана. Да, тогда тот факт, что люди Фертада уже с осени стали насыщать высокогорные районы боевиками «Велаята»[115], хотя велаятовцы назвали себя злейшими врагами власти, продавшей истинный ислам, и повели войну с эмиром, с Фертадом, с его войском – такой факт тоже можно было бы счесть парадоксом, если бы дело происходило в Германии или во Франции, а не здесь… А уж то обстоятельство, что сам эмир боится Фертада и через пакистанских друзей старается установить свои связи с теми же велаятовцами – какой это парадокс! Это логика гражданской войны.
Такую картину, конечно, представлял себе и Клагевитц, который, впрочем, обладал достаточным опытом, чтобы даже не пытаться разъяснить суть таких непарадоксов своим начальникам в Бонне и в Берлине. Им надо понимать одно – обеспечить взаимодействие внутри разветвленной террористической паутины, которой владеют несколько пауков, – это задача, когда пауки то и дело борются друг с другом за добычу. Решение такой задачи действительно стоит денег. Тут он готов согласиться с Беком.
Киргиз вытер платком лоб, щеки, шею. Он тоже человек опытный и увидел – деньги на дело у немца есть.
– Совет тебе всякий базарный торговец даст, совету цена – как обещанию узбека. А устроить дело – вот для чего друзья. Друг не тот, который поит, а тот, который похмеляет. Согласны, Христоф?
– Конечно. Тебе виднее, Бек-ака.
Вот теперь можно было приступить к торгу. По прошествии двух часов Клагевитц покинул чайхону, унеся с собой обещание киргиза договориться о согласии кандагарского эмира выслушать нижайшую просьбу немцев, а также имена нескольких бадахшанских командиров, близких к Фертаду, но имеющих контакт с эмиром… А киргиз получил обещание хорошего куша и пачку свежих долларов. На расходы.
На прощание огромный человек положил киргизу руку на загривок и задал вопрос:
– Эмир боится. Я его понимаю. А ты не боишься? Нет, не меня, я не такой страшный. А бородачей, велаятовцев? Если они пойдут на Кабул, то быть тебе без головы. Эти ооновцев не пощадят, они грозятся обезглавить всех продажных неверных на их землях. А ты дорогу от их стойбищ сюда помогаешь устроить?
«Это не я, это ты, немец. А я что, я на учебу для внуков зарабатываю. Раньше или позже они поселятся в твоем доме, немец. Откуда ты? Из Гамбурга? Хороший город для учебы и для жизни. И твоя внучка, немец, станет под его домбру на Риппербане плясать», – про себя ответил киргиз, но смолчал. Однако Клагевитца ему не обмануть, немец ладонью распознал жар злобы, который выделился сквозь кожу его давнего агента. Это хорошо, что злоба. Значит, киргиз поверил в то, что цели Клагевитца ограничиваются созданием боевых исламистских групп на самом севере, которые будут подконтрольны немцам. Незачем и ему знать о том, что в Берлин-Митте видимо, задумали начать готовиться к диверсионной войне против русских. Они там сошли с ума, но в безумии есть логика. Они хотят черпать материал из бездонного рудника боевиков, который создан на талибской территории. Территория, считай, бесхозная, это не какой-нибудь Пакистан, с которым у немцев есть дипломатии, она с лета сочтена неподотчетной ни американцам, ни англичанам, ни немцам, ни французам. Клагевитц, лишь только услышав в Бонне от «штабного» слова о том, что Украина станет для русских вторым Афганистаном, сразу сообразил, что Афганистан – отнюдь не для красного словца… И вот он здесь, с коллегами из спецотдела, чтобы они договорились о покупке диверсантов для отправки на Украину. Он здесь, но мыслью возвращается и возвращается к Балашову и его давней книге, где один из героев предрекает времена, когда Афганистан придет в Европу… А что, если русские уже знали будущее и идут в него осознанно? А если так, то впереди – ни больше и ни меньше, а война с русскими и в конечном счете снова гибель для Германии. Не этого ли возжелали американцы?
На следующий день, поутру, Клагевитц добрался до того командира талибов, который до бегства бундесвера «воевал» с немцами возле немецкой базы в Мазари-Шарифе. Военные с ним старались дружить, дарили подарки. Однажды они поднесли ему на свадьбу сына дорогущий подарок – пистолет «Хеклер унд Кох» с серебряной рукоятью, в серебряном футляре. Это была цена спокойных месяцев. А теперь немцев на башнях нет, а командир Мустафа – мирный торговец, отец большого благополучного семейства и радушный хозяин. Он с улыбкой на лице встретил Христофа и его спутников из GTZ у ворот дома. Один из спутников еще недавно служил офицером здесь, в Мармуле. Тогда он был артиллеристом…
С Мустафой Клагевитцу проще, чем с Беком. Стол, объятия, разговор по уму. Нашлось у Мустафы для гостей и немецкое пиво в банках, еще с «тех» лет, и кое-что покрепче да посвежее.
– Зачем сложно, когда можно просто? – поинтересовался хозяин, тертый в делах с иностранцами. – Я скажу Бафе[116], он один из тех немногих, кто в любой час может прийти к эмиру. Тогда поедете в Кандагар. Бафа предоставит вам сопровождение. У меня племянник хочет учиться где-нибудь в старой Европе, не в Польше и не в Румынии, а в нормальной стране. Как вы думаете?
– А у Бафы?
Мустафа смеется искренне. У Бафы племянники уже устроены. Но он бы хотел помощи в деле политическом. Ну почему уважаемые люди из Европы приезжают сюда с просьбами и их принимают как друзей, а сами воротят нос от нас, если мы хотим объяснить свои планы политикам в Европе? Разве это честно? Помогите организовать какое-нибудь мероприятие в Германии, в прекрасной стране старой Европы, дайте там выступить другу Бафы, он расскажет о том, как эмир будет бороться с выращиванием опия и с терроризмом. Всем от этого станет легче жить. Ведь легко жить с надеждой на лучшее! Турки и немцы – вот наши друзья в Европе. Другим мы тут не доверяем…
Мустафа успел за столом, во время обеда, изложить свой взгляд на историю и на политику: Ататюрк, Сталин и Гитлер – вот были великие люди, которые открыли в народах веру в себя и энергию побеждать. Пуштуны еще ждут прихода своего Ататюрка или Сталина. А вот Гитлеру не повезло. Его подвели советчики, они внушили ему мысль напасть на Россию. Ему надо было искоренить англичан и их евреев, а он напал на Сталина. А против русских силы нет.
– А как же вы их победили? – спросил «артиллерист».
– Они сами отвергли Сталина и свою победу, вот и проиграли. Это же ясно… Но они еще победят.
– Это почему? Мы их вот-вот вообще вынудим капитулировать. Они скоро окончательно рассыпятся, не будет такой страны на карте, – продолжил настаивать «артиллерист». То, что «покрепче», на него подействовало.
Хозяин не счел нужным ему отвечать и только бросил на Клагевитца понимающий взгляд – мол, как тебе непросто с твоими наивными немцами…
– Ты покажи им тот «Хеклер». Удиви, – предложил Христоф.
– Можно.
– Как сын, на чьей свадьбе мы тогда погуляли? Абдулла, так?
– Сын погиб.
– Извини.
– Сейчас принесу тот подарок. Я его у себя под замком держу, а то внучок, сын Абдуллы, очень резвый. В отца. Подождите.
Мустафа принес футляр, начищенный до блеска. Достал пистолет, тоже сияющий, как вымытое зеркало. Показал гравировку с первой буквой его имени.
– Нас тут уже мало чем можно удивить. Вы сказали, уважаемый, о победе над русскими, а сами бежали от нас. Но нас бегством не обмануть, мы понимаем, что вы постараетесь кинуть нас на ваших врагов, потому что сами боитесь с ними подраться. Так ведь? Иначе откуда у меня вот этот пистолет? Мне его подарили ваши военные, против которых я воевал… Теперь вы сцепились с русскими, и мы здесь ждем выгодных предложений. Я ведь дождался, верно?
Спутники Клагевитца, до этого внимательно, с опаской рассматривавшие пистолет в руке афганца, оглянулись на Христофа и изобразили улыбки. А когда он раскатисто захохотал, они натужно засмеялись вслед за ним.
На прощание Мустафа дал «артиллеристу» совет: не пить перед поездкой к эмиру ни капли и не рассчитывать на победу над русскими.
– Путин не Горбачев и не Ельцин, русские за него. А вас, немцев, наших друзей, губят американцы и англичане. Мне будет жаль, если вы исчезнете с карты мира. Опыт встречи со злом должен быть равен опыту принятия добра…
Клагевитц услышал эти слова, и от созвучия их собственной мысли в одной доле, и скрытости их смысла от него – в другой доле – ему стало не по себе. Странное, ранее неведомое ему состояние, когда одновременно и ясно, и неясно. И хорошо, и плохо. Опыт принятия добра… Что это? Опять, опять он вспомнил Балашова. Ни одна война не стоит любви, хотя войны в конечном итоге ведутся из-за нее.
От Мустафы Христоф вернулся в Кундуз, где «сбросил» своих подопечных в отеле (пусть отдохнут), а сам направился к Мухаммаду Профессору. Афганец его встретил с перебинтованной рукой и ссадинами через лоб. Оказалось, что неделю назад на строителей напали бандиты. Они кинули в окно гранаты и пустили очередь по окнам. (Они и китайцев перестреляли в городе, об этом уже каждая собака лаяла в Кундузе.) Один из Умаров оказался поблизости и успел повалить Мухаммада на пол и прикрыть собой, а себя накрыть столом. Сам уйгур в госпитале. Быстрый, ловкий парень. А Мухаммаду хватило перевязки на скорую руку.
– Кто это был? – в оперативке, полученной Клагевитцем от коллег, сообщалось только о китайцах и об отделении полиции, а киргиз тоже не предупредил его о происшествии. Вот такие тут друзья…
Мухаммад прикрыл веки. Откуда ему знать? Сейчас все, что бы ни произошло, берут на себя велаятовцы.
– Как ты полагаешь, это связано с тобой?
Афганец покачал головой. Нет. Целью могли стать его уйгуры. Говорят, что китайцы создали свой собственный «китайский» ДАИШ, чтобы его руками открыть охоту на уйгуров. А для отвода глаз постреляли собственных мелких коммерсантов. Возможно такое?
Теперь уже Клагевитц кивнул. Да, наконец-то он снова здесь, на территории откровенных интриг и лжи, древней как Восток. Здесь все востоки сошлись вместе. Лжи сошлись в одну ложь.
– Как ты считаешь, Мухаммад, куда у вас тут все идет? Что говорят, сумеют муллы объединить Кабул с Кандагаром?
Мухаммад снова сомкнул веки. Откуда ему это знать? Хотя и ему понятно, как трудно их объединить, когда здесь интригуют американцы и англичане, французы и немцы, пакистанцы, иранцы, китайцы и индусы, катарцы и саудиты, а теперь еще и украинцы. Как объединиться талибам, если каждый вельможа – слуга пяти господ? Мухаммад рассказал, как на днях в Кундуз приехал турецкий бизнесмен, тоже строитель. Он приехал из Кандагара, а людей на работу вербовал от Герата до Мазари-Шарифа. И все сплошь молодых, только молодых. Турок пообещал обучать делу, потому что строить намерен много – по большей части малые ГЭС. И платить пообещал богато, чуть ли не тысячу долларов за месяц. Из Мухаммадовой конторы несколько ребят перебежали к турку. И там им сразу в уши начали турецкую песню лить – про тюркскский общий дом от Крыма и Актау до Ашхабада и Меймене.
– Откуда знаешь?
– Знаю. Одного из сбежавших мой Умар за шкирку вернул. Взял языка.
– Тот Умар, который тебя прикрыл?
– Его брат-двойник.
– Может так быть, что гранаты за это прилетели?
– Раньше турки так не работали. У них мягкая сила. Они на нее не жалеют денег.
Клагевитц согласился, в очередной раз про себя отметив здравость и степенность рассуждений афганца. А еще он обратил внимание на перемену, произошедшую в лице Мухаммада. Перемену лица с их предыдущей встречи. Лицо Мухаммада «дозрело», так бы Христоф определил наблюдаемое качество. До чего? До чего-то такого, наличие чего его подмывало спросить этого Профессора, как бы он понял слова о равенстве опытов принятия добра и зла? Как это понял бы Смертник, чье лицо «дозрело» до лица Пустынника, воображенного им самим, Христофом Клагевитцем, взявшим себе в помощники русского писателя? Конечно, Клагевитц ни на миг не забывал, кто перед ним. И он был уверен, что Мухаммад тоже отдает себе отчет в том, на какую гуманитарную организацию на самом деле работает немец. Но сообразил ли он, кто такие Умары и зачем они собраны под крышу стройконторы? Понимает ли, что руками и устами Клагевитца холоднокровный бог войны снова влечет его в свой чертог? В топку? Какого черта именно теперь лицо «дозрело?» Не от полученного ли им послания «от суфия» в сети фейсбук?
– Как раненый, надолго лечение? Как уйгуры, работают справно? Как европейцы? Обучились взрывному делу? Как другие? – по-немецки спросил Клагевитц.
Мухаммад утвердительно кивнул разом на все вопросы. У него тоже было о чем спросить приезжего патрона. Далеко ли продвинулись немецкие инженеры в науке создания умных самостоятельных машин, которые умеют служить людям? А вот еще: до Кундуза долетел слух, что немцы научились из водорода творить нефть и газ, так что хватит крохотных, размером с чемодан, генераторов, чтобы напитать силой электричества целые города. Правда? А еще говорят, что немцам в этом деле палки в колеса вставляют американцы. Хотя говорят и иначе – что черпать энергию из водорода придумали русские, потому что у них воды очень много, а американцы рассорили русских с немцами, чтобы вместе немецкие машины и русский новый вечный двигатель не устроили новое вечное солнце, согреющее и накормящее бедных… Это так? Нет? А как немец, верит ли в старую сказку про солнце для бедных и помнит ли, что наука отрицает возможность вечного двигателя? Никакие русские изобретатели и никакие немецкие инженеры не сделают бедных сытыми, а богатых – зрячими, пока в сердцах людей глухота к благодати. Для того и создан вечный Афганистан, чтобы исцелить глухоту. А Умар скоро поправится. Не в первый раз ему зализывать раны. И не вчера он, Мухаммад, раскусил Умаров – никакие они не строители. Строители здесь – ни к чему, пока в сердцах – глухота. И опять же не случай, а знак, что от гранаты Мухаммада закрыл уйгур, посланный к нему Клагевитцем. Добрый джинн…
– А верно рассказывают, что в Германии немцы сами больше не трудятся на заводах, а работают там Умары, а то и не Умары, а во сто раз хуже, ленивые да косорукие?
– Кто рассказывает такое?
– На базаре. В Кундузе теперь у каждого второго родственник в Германии.
– Разве в Кундузе на базаре могут обмануть? Наверное, эти родственники и работают вместо немцев? Нет?
Мухаммад усмехнулся. Обиделся немец за немцев. Это хорошо. Обида – признак жизненности.
– Все так и есть, Профессор… Не врут у вас на базаре. Все так и есть. Самых усердных я к тебе отправил. Все для вас. И то правда, что у нас большие трудности, найти усердного молодого немца в цех или на войну – непросто. У нас теперь либо маклеры с менеджерами, либо юристы с экономистами…
– Тогда как же вы сможете производить новые умные машины для света? Вы же пообещали свет?
– Ты в этом краю встречал тех, кто принес свет, а не только пообещал его?
– Да, верно. Но у тебя вид человека, который устал от того, что пришел делать.
Клагевитц промолчал.
– Я не спрашиваю, зачем ты здесь, – решил по-своему помочь ему Мухаммад. – И если тебе нужны мои строители, то я не буду спрашивать тебя, зачем. Но куда ведешь меня ты?
Клагевитц поднялся и подошел к окну, наполовину забитому фанерой. Кундуз лежит в ложбине меж невысоких гор, похожих на гребни волн гигантского моря, остановленного волшебной рукой дирижера. И стоит лишь дирижеру взмахнуть ею, как колыхание могучих валов земли поглотит домики. Бородач скользнул взглядом по линиям вершин. Как же он сам мал… Обернувшись к афганцу, он поделился с ним тем, что случай свел его в Германии с писателем, имя которого – Балашов. Мухаммад вздрогнул, как от неожиданного укола в мочку уха.
– Как зовут его? Балашов? Ты сказал, свел случай? Нет, тут не может быть никаких случайностей. Ты – избранный. Я – избранный.
Клагевитц рассмеялся широко, не таясь. Конечно, это не случай. Это – работа. И выбор. «А свой выбор я еще не сделал, дорогой мой послесмертник Мухаммад. Каким этот выбор будет, зависит и от тебя»…
– Мне нужны твои строители и нужен ты. Скоро будет большая стройка и здесь, и в Бадахшане. Но, возможно, и на юге, в Гильменде. Когда на новом месте все будет готово, тебе подскажет Бек, куда и как ехать. А пока подготовь людей к дороге и приведи в порядок все документы по здешнему проекту. Нам за него еще отчитываться.
– Как отчитаться за недоделанное? Люди в Кундузе ждут нашу дорогу. Хотя они еще больше ждали бы дров и зерна, которые можно было бы прислать сюда на те деньги, в которые обходится наша стройка. А твой Бек – вор…
– Не ворчи, мой друг. Пускай новая власть обеспечивает жителей зерном и дровами. Это ее дело. А я что-нибудь придумаю, чтобы тебе упростить возню с бумагами, а мне – возню с аудиторами. Про Бека знаю. Других у нас нет. У вас нет. На каждого из работников составь заново справку. Меня интересуют те, кто уже побывал в Гильменде, в Урузгане и в Кандагаре. Побеседуй с ними поподробнее.
– Придумаешь? Что-то вроде гранаты? Другие строители на моем месте уже снялись бы отсюда, и все убежали бы к турку… Мне предложили прекрасное теплое место за компьютером, в Кабуле, под крылом самого Саваджа Ханани…
Клагевитц насторожился. Это его удача? Или кто-то решил забрать от него Мухаммада? Американцы? Англичане? Нет уж, дудки.
– Кто предложил?
Мухаммад позволил себе слукавить: «Один молодой украинский инженер». Но немец «взял фас». Кто это покусился на его Профессора? И постепенно он выудил у Мухаммада все про приезд в Кундуз старого знакомого, Черного Саата, про какое-то глобальваффе, которым англичане или американцы целятся в мозги русских. На них работает нахальный, но очень способный и умелый компьютерщик-украинец по прозвищу Чеченец. Как понял суть Мухаммад, англичане или американцы ставят очередной опыт, а афганцы – подопытные, из них создают семена какого-то нового народа, где смешивают их с украинцами так, как селекционеры создают новые сорта фруктов, лучше приспособленные к климату и ко вкусам покупателей. А для нового сорта персиков потребуется жизненное пространство. Это пространство – Азия и Россия. Саату дали начальственное кресло у самого Саваджа. Теперь он зовет к себе Мухаммада. А еще, раз уж Клагевитц упомянул Гильменд, то оружие, глобальваффе работает на гильмендском уране…
Клагевитц, если бы такая беседа состоялась месяц назад, счел бы услышанное бредом или базарной байкой сродни тем, которые время от времени возникают из воздуха об инопланетянах, спустившихся на Землю. Но не теперь. Что-то изменилось. В афганце. В нем самом. В ткани мироздания. В коварствах войн… Степень принятия добра должна быть равна степени принятия зла? Клагевитц принял решение. Он шагнул от окна к Мухаммаду и обнял его и осторожно, и крепко. Тот откликнулся встречным объятием. Когда расцепились, Христоф сказал:
– Иди к Саату. Эта граната была тебе знаком. И мне ты там будешь очень нужен. Строить смогут и другие.
На мрачном лице Профессора возникла улыбка:
– А когда ты мне найдешь невесту? Ты мне пообещал. Пока я в подходящих годах.
Клагевитц не ожидал такого напоминания. Да и не обещал он. Он говорил про дом… Вот пойдешь к Саваджу, будет дом. Насчет невесты Христоф не уверен…
Его молчание Мухаммад расценил как признание забывчивости.
– Ты не помнишь? А я коплю деньги. У меня есть деньги на невесту из хорошей семьи. Не обмани меня… Я помню твою доброту.
Клагевитц вспомнил, как предложил афганцу улететь в Европу. И как афганец отказался. Что ж теперь? Разве в его силах дать жизнь? Он может только пообещать… Он сам не женат, у него нет детей, так почему же он должен искать невесту бывшему Смертнику?
Вернувшись от афганца в особняк, Клагевитц не стал заходить к спутникам-немцам. Он закрылся в своей комнате, уселся напротив зеркала и глядел, глядел себе самому в глаза. Однажды небо забрало любовь, небу для этого хватило одного мига. А что это? Любовь как ответственность за себя самого, только – как это прозвучало в рассказе Мухаммада – за своего Джинна моста? За такого себя, единого и продленного, возле которого даже время приостанавливается.
В смотрящем на себя мужчине возникла непреодолимая потребность что-то изменить в себе. Христоф сорвался из особняка, нашел брадобрея, уже закончившего свой рабочий день. Брадобрей-туркмен оказался упрям и наотрез отказался брить немца. Тогда Христоф уговорил его продать бритву с мылом и со щеткой, ножницы, это ему обошлось в целое состояние, к тому же брадобрей всучил ему еще и золоченый гребень. К ночи с бородой было покончено. А поутру один из сотрудников GTZ едва не застрелил Клагевитца, обнаружив в его комнате огромного чужака и не признав в нем коллегу. К счастью, недоразумение выяснилось.
Вскоре Клагевитц отбыл из Кундуза в направлении Германии. Свою миссию он выполнил – сотрудники GTZ побывали и у Бафы в Мазари-Шарифе, где предварительно договорились о поездке в Кандагар ближе к лету, и по протекции того же Мансура встретились с младшим братом Саваджа. Тот сразу понял, о чем речь, и пообещал решить деликатный вопрос со старшим. Коллеги Клагевитца уехали весьма довольные, хотя одного из них смутила та перемена, которую он заметил в «их человеке на севере». И эта сбритая борода, которая прежде в Кабуле, в Мазари-Шарифе, в Кундузе служила и пропуском, и маскировкой… Странно. Коллега Клагевитца в отчете о командировке сделал примечание, в котором отметил перемену, произошедшую в облике и в поведении Христофа после того, как он покинул отель в Кундузе и ушел в неизвестном направлении…
И Мухаммад, оставшись наедине с собой после разговора с Клагевитцем, приблизился к зеркалу. Зеркало в офисе конторы осталось с давних времен. Оно было обрамлено рамой из индийского палисандра. Ложе исполнено из гладкой серебряной фольги таким образом, что в отражении всякий в него смотрящий обретал черты значительные и не суетные – фокус крылся в усилении теней. Зеркало не пострадало при атаке, только сбилось немного набок, как волосы на проборе сбиваются от ветра. Мухаммад осмотрел себя и в фас, и в полупрофиль. Он примерял на себя роль жениха? Нет. Он нашел в себе черты сходства с Керимом Пустынником. Внешнее сходство? Да, наверное. Отчасти. Худоба? Сухая сила, как в стебле тростника? А есть она? Бесконечность взгляда? Нет. Связь с целым, которое отказалось от времени как от зависимости? Испугавшись, что сходство вот-вот исчезнет, Мухаммад отшагнул в тень…
В Бонне, куда Клагевитца доставил борт из Термеза, родина раскрыла перед ним свою новую мрачную сторону. Профсоюз железнодорожников объявил жесткую забастовку после того, как цены резко взлетели по сравнению с зарплатами сотрудников, а статистика хулиганских актов в поездах показала, что Германия приближается к Гарлему. Кондукторы и машинисты потребовали от хозяев улучшения условий труда и отказались от компромиссов. Составы встали по всей стране. От путейщиков решили не отставать авиаторы. Замер аэропорт Кельн-Бонн. После доклада у начальства встал вопрос, как добраться до дома. Штатное расписание не предусматривало его перевозки военным бортом в Гамбург… Каршеринг? Автобус? «Сказочники. Мерхенэрцелер», – усмехается бывший бородач, продляя бронь гостиничного номера. Усмешку у оптимиста вызывает взгляд поутру на карту автобанов. Там – сплошной вишневый цвет в жилах Германии. А Бонн – сердечко. Что остается делать? Доложиться начальству – один день. Затем пересидеть в Бонне, дождаться, пока пойдут поезда, полетят самолеты. Попить пива в одиночку или с коллегами. Можно знакомиться с той категорией людей, которых ужасный хозяин Кремля назвал женщинами с низкой социальной ответственностью… Клагевитц выбрал пиво. В этом деле у него нашелся напарник, тот самый Людвиг, приятель из отдела, где еще сохранились специалисты по бывшему СССР. У Людвига в глазах Клагевитца имелся один деловой недостаток – он предпочитал «Пауланеру» «Варштайнер», и поэтому они ходили по пиву не в «Сальватор», а в «Боннскую республику». Когда-то «Боннская республика» представляла собой популярнейшее кафе, где столовались правительственные чиновники. Столики там заказывали загодя даже на обед, не говоря уже об ужинах. Прослушка там тоже велась на высоком уровне… Но после переезда правительства в Берлин «республика» стремительно стала чахнуть. Портреты прежних аденауэров, шмидтов, геншеров, кинкелей печально глядели на студентиков и преподавателей местного университета, которые сменили за столиками боссов Большой игры. Несколько оживили кассу «Боннской республики» журналисты «РГ», как раз перебравшейся из Кельна в Бонн. Прослушка, вероятно, осталась. По крайней мере, так предполагал Христоф. И поэтому оказался удивлен откровенности своего собеседника.
На третий день вынужденного пивопития собеседник понес крамолу. Начал он с личного… Его старшего брата ударили ножом в школе во время урока. Брат – учитель математики. Он рассказывал восьмиклассникам про числа и их последовательности. Брат – прогрессист, подвижник, из давних еще, убежденных «зеленых». Когда-то он протестовал против «Першингов»… Он мог бы учить в гимназии, а пошел в хауптшуле[117], чтобы нести свет просвещения детям беженцев из темных уголков земли. А через них – в их утлые жилища. Свет знаний и гуманности, свет свободы… Только свобода и демократия – это иммунные вещества от ужаса фашизма. Великая Франкфуртская школа… И вот брат рассказал школьникам о великом немце, о Гауссе, которому принадлежит начало науки наук о последовательностях, коими описывается все, что есть сущего в материальном мире истории, где имеются «до» и «после»… Он никак не ожидал того, что ученик из Марокко вступит с ним в спор. «Вранье, все числа придумали арабы, а европейцы украли их знания, а теперь выдают краденое за свое… Гаусс – фуфло», – так выступил молодец, который чудом умещался за партой. Борода у этого восьмиклассника черная, волос жесткий.
Учитель остался спокоен и добр, он поинтересовался, кто же юноше рассказал такую ерунду.
– Старший брат.
– Приведи его. Я после уроков дам вам книгу по истории математики, где понятным языком описано, как все было на самом деле.
Юноша в ответ вылез из-за парты, подошел к учителю и всадил ему в печень аргумент длиной с ладонь. Брату повезло, в кармане оказался мобильный, так что ножик соскользнул вбок, и дело обошлось месяцем больнички. Коллега Людвиг изложил эту часть рассказа о брате ровно, даже бесстрастно. И вдруг взорвался. Сволочи, мрази, до чего страну довели! Оказалось, что переростка полиция вскоре отпустила после вмешательства какого-то «зеленого» депутата. А у юноши приводов больше, чем зубов. Там и наркота, и насилие, и то самое… «Готовый бородач, твой кадр. Но отпустили, ничего. Я стал выяснять – так вот, таких восьмиклассников только в Бонне – полк. В Пфальце – дивизия. И двоих из трех задержанных выпускают. Объясни мне, к чему это? Нас что, одновременно к гражданской войне и к войне с Россией ведут?» Клагевитц насторожился. Проверяет его коллега? Или, наоборот, предлагает серьезный разговор? На проверочку он бы позвал Христофа туда, где не предполагается прослушки, где можно предложить поговорить по душам.
– Не знаю, – вполне искренне ответил Клагевитц и попытался перевести разговор в другое русло. Он выразил сочувствие Людвигу по поводу родственника, а потом заговорил о русских. Это ведь поле знаний его визави… Как у них дело обстоит с проектом правительства в изгнании? Средненько? Даже после Бучи? Кстати, кто готовил картинку Бучи, сами украинцы или им помогли?
Христоф добился своего. Людвиг одним глотком допил пиво и предложил прогуляться по набережной. Что ж, погода приглашала к пешим ходам, Рейн уже готовился принять воды с гор Айфеля, приподняться над собой и подтопить низкий берег. В переулке, ведущем к набережной, коллеги задержались.
– У вас там, в Азии, тоже многим рулим не мы, как у нас? – вопросом на вопрос ответил коллега Людвиг.
– Мы еще мало пива вместе выпили, но за откровенность спасибо, – состорожничал Клагевитц.
– Вся фирма только и говорит про твою бороду, Клагевитц. У нас мало времени на откровенности, его почти не осталось.
– У кого это – у нас?
– У тех, кто считает нужным отступить назад. Немного вернуться назад.
– И все-таки? Насколько немного? На девяносто лет – многовато, верно? – уточнил Христоф. Он знал, что при вербовке приходится рисковать. Это было похоже на его вербовку, и коллега Людвиг шел на риск.
– Это зависит от категорий. Вы на Востоке привыкли к долгим делам. А здесь, вернее, в Берлине, вспомнили, что такое «лебенсраум»[118], «восточный фронт» и даже «блицкриг». Так что про девяносто лет – не шути, Клагевитц, все очень серьезно. И очень глупо. Точнее, глупо, а не серьезно. Глупость правит. И чужие мозги. Нас (он надавил на это местоимение) такой расклад не впечатляет. Мы в войне с русскими победителями не станем, а в гражданской войне вообще нас «канаки» изживут. Будут здесь обустраиваться вместе с украми. Слышал о таких? Теперь тут таких много и станет больше. А что, возникнет очередное племя на этой земле… Канукры…
Клагевитц хотел огладить бороду, но рука встретила пустоту. Мухаммад. Мухаммад упомянул о новом племени, о семенах, о жизненном пространстве, когда рассказывал о каком-то оружии. Людвиг заметил жест.
– Что, не в молоко мой выстрел?
– Что ты думаешь о русских? – снова увел от себя разговор Христоф, сам припоминая, не мог ли где-то проговориться, выдать собственные мысли о войне с русскими? Нет, только если во сне. Может быть, коллега Людвиг – рейхсбюргер? Христоф слышал о таких заговорщиках, которых выявляют в полиции, в армии, в разведке и очень боятся в Берлине…
– Думаю, что русские в той войне не позволили нас извести как… (Людвиг искал подходящее слово, чтобы не произнести «нация») … как немцев. Любить их не обязательно, но забыть это – это забыть себя. Как ты на это смотришь? Говорят, афганцы русских почему-то добрыми словами сейчас вспоминают? Так?
Клагевитц кивнул:
– Ты откровенен со мной. Если бы не такая откровенность, я бы решил, что это подстава. Или все-таки подстава?
Христоф рассмеялся нехорошим смехом и подступил к коллеге совсем близко. Тот не отступил.
– Клагевитц, времени нет на подходцы. Хочешь – уходи, слейся. Хочешь – кинь начальникам докладную. Хотя лично тебе это мало что обещает. Меня отправят в архив, а тебя – к казахам с киргизами, следить, чтобы не нарушали американские санкции. А когда ты вернешься оттуда, то этой страны уже не будет. Но ты мало чем рискуешь, у тебя ведь еще нет детей. А у меня – двое. Два немца.
– А она еще есть? – твердо и жестко, пусть совсем тихо, спросил Клагевитц, склонившись над коллегой Людвигом.
– Она еще может быть. Стать. Если мы не потеряем веру в собственные силы и в собственные мозги. И в Бога.
– В каких единицах выражается вера? Силы – это армия и экономика. Это математика. Это количество танков, ракет и солдат. Это цена и объемы газа и нефти, это зарплаты и запасы лития с медью. Это расчет, через сколько лет «бионемцев» станет ничтожно мало в сравнении с инородцами. Это соотношения и крепость валют. А вера? Как посчитать меру принятия добра и принятия зла?
Вот тогда коллега Людвиг отодвинулся от Клагевитца и тогда Христоф услышал неожиданные слова:
– Твой учитель Юнге кое-что понимал в такой валюте, как вера. Я тоже у него учился. А еще у него училась журналистка Ута Гайст. Она чуть помоложе нас с тобой. Она была замужем за неким специалистом по Востоку, за журналистом Логиновым. Это имя тебе должно быть известно. Он жил в Кельне, он работал на «РГ» и каким-то боком участвовал в операции русских по поиску террористов Назари, которые заехали к нам. Он отметился в Афганистане как скандальный журналист, а потом исчез. И он же водил дружбу с писателем Балашовым, который писал про Афганистан и которым ты интересовался. Балашов, как тебе известно, теперь водится с русскими заговорщиками и с «украми». А Логинов вернулся в Москву, это точно. Его там видели. А Ута Гайст только что побывала в Буче.
– И что? Ты хочешь сказать, что вера – это принятие гипотезы о всеобщей связи явлений?
– Можно и так сказать. Насколько нам известно, сразу после Бучи Гайст уволилась. И созванивалась с Балашовым. Значит, есть еще вера в правду. А правда и есть вера. Нас ведут на убой, это правда. Мы еще можем этому помешать. Это вера.
– Не вера, а мера.
– Пусть так. Услышь меня. Мы не какие-нибудь дубари-рейхсбюргеры. Мы – умные верующие ребята. Мы хотим сидеть за столом, а не при столе. Мы не станем рушить систему. Мы будем стараться ей помешать совершить необратимое. Мы не Штауффенберги, мы – Розенберги[119], и нам не претит такое сравнение с евреями.
– Так может быть, это практическое осуществление русского тезиса о том, что логика нашего мировоззренческого основания конечна, и оканчивается сейчас, когда наша вселенная, наша цивилизация попыталась выйти за свои пределы и навязать другим путь собственного смыслополагания? (Христоф не преминул съехидничать, вспомнил про аподиктический силлогизм из статьи немецкого профессора.) И нечего тогда трепыхаться?
Коллега Людвиг задумался, прежде чем возразить:
– Все-таки школа Юнге – это отменная школа. Но я тоже ее прошел и укажу тебе на совпадение наших логик. Мы и намерены вернуть нас в собственные границы до катастрофы?
– Но при чем тут русские? – слукавил Клагевитц.
– Русские не способны к распространию собственной логики смыслополаганий, если использовать твой словарь, однако их несомненная ценность для нас в другом – они как холодильник в жару, они воспринимают и сохраняют чужие логики как свои собственные. Они многовалентны, и, благодаря этому, они – не хищники. Русские – еще не цивилизация, а круг, или, как тебе ближе, стан очагов других цивилизаций. Наша гибель наступит тогда, когда они станут «собой». Тогда нам негде будет брать «себя», чтобы вернуть «себя» и избежать катастрофы. Поэтому мы не состоим в секте идолопоклонников, которые поклоняются «русскому». Мы – за Германию. Я понятно определил категории?
– Да, вполне понятно мне, как жителю Востока. Только она какая-то не немецкая, а русская, эта мысль. Вот эта русская вселенскость здесь, этот их Достоевский… Разве нет?
– Школа Юнге – хорошая школа, но тогда уже дифференцируем до конца. Мысль моя – как раз немецкая, потому что она – именно чистая мысль. И Достоевский тут ни при чем. Достоевский – он наш герой, он как раз немец. В том-то и дело. Но это – сложно.
– Ничего, разберусь. Объясни. Это же твоя обязательная программа, а для меня – факультатив.
– Как скажешь. По-русски видит Пушкин. Читал такого? Нет? Конечно, у нас если о русском, то Достоевский… А он пишет как раз по-немецки, он измышляет мысли о том, как мыслит русский, разделенный на части. Он мыслит моделями, а не разными сторонами цельного… Про проклятый русский вопрос о счастье вселенском и слезе невинного мальчика весь мир знает, а это формула. От формы. «…нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит» (А. Пушкин. Борис Годунов) – это содержание. Sinneszusammenhalt[120]. От слова «удерживать целое». А это – Пушкин.
Поскольку от таких слов лоб Клагевитца замыслился, коллега из «русского отдела» пояснил:
– Достоевский – это как Хафиз, переведенный Пургшталем и окисленный Гете. Ловишь суть?
– Да, суть поймал – мы склонны видеть в русском немецкое, переведенное на русский. А русского устроит Хафиз как Хафиз и Гете как Гете. Но зачем вам я, который Пушкина не читал и в этом русском так же мало понимает, как пуштун в свинине? Мое поле деятельности очень далеко и от литературных дискуссий, и от Украины, – опять состорожничал Христоф, хотя сообразил, куда клонит Людвиг – к Балашову с Логиновым. Или его все-таки прощупывает через коллегу собственная безопасность, прознавшая про встречу с Балашовым? Хотя, скорее всего, действительно Людвиг представляет неких «их», и «им» что-то известно, или они чего-то ожидают, и «им» нужны выходы на русских, нужны каналы, по которым можно будет передать нечто такое важное, что сможет отвратить катастрофу. Но каналы не прямые. Им нужны такие каналы, которые не будут русскими восприняты как игра и провокация. Но коллега Людвиг дал куда более простой ответ:
– Ты хорошо знаешь людей Востока, у тебя есть агентура среди исламистов. Раньше или позже без них не обойдутся. К тому же тебя не за что держать, ты бездетный, бессемейный. И даже от любимого пива готов отказаться ради прихоти малознакомого человека… Подумай, но недолго. Мы можем втянуться в войну с русскими со дня на день. Я не могу сообщить тебе большего, но некоторые наши союзники все делают для того, чтобы мы вышли в ней крайними. О том, как этого желают в Киеве, я даже не говорю.
Лоб Клагевитца замыслился. Уклониться легче легкого. Но не это ли – трусость? Не он ли обязался служить Германии, и не он ли сам обнаружил скрытую угрозу? Он по сути, по самой сути уже дозрел до того, чтобы согласиться со многим из того, что высказал коллега Людвиг. И огромный востоковед в штатском принял решение:
– Я подумаю. И я услышал тебя и вас. Вы можете ко мне обратиться. Но и ты сделай мне одно одолжение. Узнай побольше, что там сейчас с писателем Балашовым, как у него с Кальтенбергом…
Клагевитцу пришло на ум, что при определенных условиях и вне зависимости от того, провокатор Людвиг или нет, он без ущерба для себя мог бы использовать писателя не только в своих, так сказать, служебно-личных целях, как «понимателя Смертника», но и для прокладки в отношениях с «ними», в качестве своего канала связи с русскими… Писателей в России часто слушают более внимательно, нежели политиков. А подтолкнуть одинокого Балашова, Балашова-Пустынника, которому, похоже, Германия опостылела, к возвращению домой большого труда не составит…
Теперь уже коллега Людвиг, коротко всмотревшись в лицо Клагевитца, согласился.
Только на четвертый день забастовщики на железной дороге возобновили работу. Но Клагевитц и тогда не сразу сорвался в Гамбург. Он еще раз встретился с коллегой Людвигом. Встреча прошла в японском садике, неподалеку от комплекса музеев. Мостик привел двоих мужчин на безлюдный крохотный островок. Прозрачная вода журчала, играла на камушках, пьянила коралловым духом сакура. Крупные красные рыбины нет-нет, а поднимались к самой поверхности, чтобы послушать, о чем разговор. Они шевелили губами, советуя быть потише.
Пива в тот день не пили, а после недолгой встречи разошлись каждый по своим делам. Попрощались так: сперва коснулись друг друга сжатыми кулаками, держась на расстоянии двух вытянутых рук, как было предписано коллегам во время недавнего карантина, а затем – сблизившись, сцепив ладони и сомкнув локти, как бы назло некоему предписанию, по-заговорщически…
Клагевитц вернулся в гостиницу, откуда позвонил Балашову. Тот признался, что твердо наметил отъезд. «Тогда надо срочно повидаться», – сказал Христоф тоном, не предполагающим возможности отказа. После этого он отправился на вокзал, первым протиснулся в вагон электрички, немилосердно сдвинув локтями клику шумных темнокожих нахалов, уселся в кресло и поехал в Кельн. Там он вышел не на центральном вокзале, а раньше, в Дойце. В Дойце он назначил писателю встречу в лавке, торгующей азиатскими декоративными изделиями. Шестеро юношей тоже вышли из вагона и проследовали за ним. Клагевитцу вспомнился рассказ об учителе, ослепленном гением Гаусса. Не дойдя до подземного перехода, где стена у входа исписана граффити «Антифа», а в тоннеле днем темно, как в кабульском притоне, немец резко развернулся и направился навстречу клике. Оказавшись в пяти метрах от парней, он на пушту и на немецком предложил им идти с миром своей дорогой. В подтверждение собственного доброго намерения он извлек из огромного кармана телескопическую дубинку и с резким щелчком раскрыл ее на полную длину, а затем свистанул ею разок по воздуху. Такое действие произвело впечатление, но немец все-таки постоял пару минут, наблюдая, как клика удаляется. Когда те исчезли из вида, он продолжил путь твердым шагом человека, убежденного в своей правоте. В азиатском магазине он появился минута в минуту. Балашов уже был там. Магазин был похож на музей. За осмотром необычных изделий мебели и интерьера, размещенных в многочисленных небольших отсеках, отделенных друг от друга ширмами из бамбука и из бумаги, в окружении красных и золотых листьев, драконов и змей, гости провели больше двух часов. Время от времени они подходили к продавщице-малазийке и просили рассказать о том или другом предмете. Наконец, оба покинули магазин, оставив о себе приятное впечатление, хотя и не купив ничего.
Выйдя наружу, на свежий воздух, который еще доносил от дверей острый запах сандала Востока, Клагевитц спросил у своего спутника, верит ли он по-прежнему в торжество добра над злом, и в то, что не зря пришел в сей мир? Игорь, который и так выглядел крохой рядом с немцем, скомкался совсем. Он вопрошающе заглянул в небо:
– А я разве так верил?
Христоф ободряюще потрепал его по плечу и напомнил, как двадцать лет назад, здесь же, в Кельне, неподалеку от этого места, писатель выступал перед публикой и утверждал, что его любовь не может оказаться счастливой, зато когда-нибудь добро одолеет зло.
– Не помню, чтобы я верил в победу добра. Не помню… Но откуда? Да, вы тогда, в Бонне, в порту, намекнули, что знаете обо мне от тех иудеев, нет, от тех афганцев, от смертников… Неужели они запомнили это?
– Послушайте, господин Балашов, там был и мой другой знакомый. У него отличная память на лирику. Но это не важно. Я надеюсь, в России к вам вернется эта вера, господин Балашов. Мы же с вами должны спасти мир…
С этими словами Клагевитц мощной рукой прихватил Балашова за локоть, побудил к движению, довел так до остановки, дождался, когда трамвай увезет его в сторону левого берега, а сам вернулся на вокзал в Дойце. В ожидании поезда большой немец выдул три бутылки пива, поболтал с киоскером-турком. «Ну что, когда будет ядерная война? Ударят русские, если их зажмут в красном углу?» Турок задавал вопросы и сам на них отвечал, не очень-то обращая внимания на доводы немца. «Вы сначала загони́те Путина в угол. На карту надо глядеть, прежде чем лезть на Восток. В школе надо учить географию, чтобы потом не краснеть за всяких Бербок. У нас в Турции такую Бербок дальше уборщицы или базарной торговки не допустили бы. У меня сын учится в Анкаре. А старшая дочь – в Шанхае». Турок не забыл и про русский газ, и про цены на жилье в Кельне, и про то, что скоро вслед за железной дорогой встанет «фольксваген». Он изложил свои воззрения на деградацию Германии с самым радостным видом, как будто от ее благополучия напрямую не зависел его собственный кошелек. А Клагевитц не оспаривал его суждений, даже порой поддакивал. А сам говорил себе – все одно к одному. Одно к одному.
Через день после встречи у азиатов Игорь обнаружил в своей почте приглашение. Его звали на писательскую конференцию в Белград. Это не стало для него неожиданностью. Следуя совету Клагевитца, писатель разместил у себя на фейсбуке сообщение о своем участии. Взяв билет из Берлина на Белград и обратно, он принялся за сборы и в срок, по прошествии недели, ранним утром вызвал такси и – на вокзал. С собой у него был увесистый чемодан и рюкзак. В Берлине Балашов остановился на сутки, где навестил известного русского остеопата Токарева. Тот долго колдовал над писательским позвоночником, а денег отчего-то не взял. Вернее, взял оплату книгой. Наконец, Балашов вернулся в дешевый отель на Кайзердамме, где и провел вечер. У Кальтенберга и у Кайи он не объявился. Не позвонил, но написал в фейсбуке – «Возвращаюсь в писатели. Пригласили в Белград».
– Не нравится мне Балашов, мы с ним ошиблись. Не наш он человек. А что, если с ним свяжутся русские, или он сам оттуда махнет в Россию? – снова принялась капать на мозги шефу строгая сухая и бдительная прибалтийка после того, как прочла балашовский пост. Кальтенберг остался ей признателен хотя бы за «мы ошиблись». Он осознал, что ошибка – его. Это он польстился на манок величия в веках. Не на ту лошадку он сделал ставку, Балашов сильно подвел его. Но это не повод снять его с пробега. После Бучи процесс, как говорится, пошел и без него. Шестеренки завертелись, и никакому Балашову их не остановить и даже не задержать. Переговоры в Стамбуле сорваны. Русское протестное сообщество возмущено, Россия расколота, как давно не была, и последний русофил на Западе, наконец, осознал необходимость проведения нового Нюрнберга, теперь над Кремлем… Другое обеспокоило Кальтенберга. То, чем он не стал делиться с Кайей. Человек в Берлине, который с Кальтенбергом проводит консультации от лица германского МИДа, на последней встрече сам упомянул фамилию Балашова. Он намекнул, что у немецкой разведки снова обнаружился собственный интерес к писателю. Павел спросил, зачем разведчикам прозаик. В ответ человек пожал плечами: «Я думал, вы мне это объясните». Нет, Кальтенберг не мог этого объяснить. Но когда Кайа предложила последить за отщепенцем в Сербии и, если что, помешать его вылету в Россию – это не обойдется дорого, и сделать не сложно, – он отказался. Умный предусмотрительный бизнесмен решил, что дебит от этого может быть меньший, чем кредит от вреда, который ненароком можно нанести немецкой разведке.
Другое дело – Яго. Тот после конференции заимел огромный зуб, целый бивень на Балашова. И со временем обратился к Кальтенбергу с вопросом, контролирует ли олигарх своего писаку. «Отвечаешь? Смотри. В нем русский дух, как чеснок. Не вытравить». И тогда Дмитрий умыл руки. Нет, Балашов не его игрок. Его ему подкинули немцы. Так что если писатель мешает Яго и его организации, – это его головня, и ему карты в руки… А когда стало известно о поездке в Сербию, он сам связался с Яго и дал эту наводочку. Для очистки совести, впрочем, он напомнил про немцев… Хотя знал, что, пусть логово Яго здесь, в Берлине, но его могущественные друзья находятся далеко отсюда, и на немцев им, в общем-то, плевать. В этом Кальтенберг оказался прав. Яго немедленно направил своих хлопцев в Белграде «простежувати» за Балашовым и, если что, не дать мерзотнику улизнуть. Сердитые хлопцы взяли след, но… Балашова в Белграде не обнаружили…
В ночь Игорь выехал из Берлина в сторону Польши и уже к обеду оказался на русской земле, на КПП «Мелехово», а там и в Калининграде. Подивился ценам в аэропорту Храброво, скрепя сердце, взял билет и к следующей ночи уже был в Москве. До того мига как машина S7 не набрала ход, он не вполне принадлежал себе, а как зомби выполнял инструкции, полученные от Клагевитца. Но стоило колесам шасси оторваться от взлетной полосы, как действие гипноза исчерпалось. И тогда все прошедшие недели поплыли перед его мысленным взглядом, и не чредой последовательных событий, а разом, одним явлением целой жизни. Когда-то Логинов описал сущность человека интегралом, взятым по контуру жизненного пути вокруг его особой точки. Полет длился около двух часов, машина облетала запретные земли Европы. В иллюминатор хорошо видно полосы ночи, разделяющей свои наряды на черный и фиолетовый. Под ночью угадывалось море гладкой воды. За водой никогда не скучно наблюдать. За собой в особой точке жизненного пути – тоже?
Во Внукове Балашов дождался чемодана, поначалу перепутав его и едва не унеся с собой чужой багаж, а когда вышел из зоны контроля, то уселся на чемодан в некоторой растерянности. Оказалось, что он так и не решил, куда ему ехать и что делать. После разговора с Клагевитцем, состоявшегося в окружении львов, драконов и змей, он ни разу не озаботился этим и ни разу не испугался, что останется на улице. Одна забота тогда захватила, пленила его – как благополучно выбраться из Германии и донести до Родины тот куст соображений, которым нагрузил его немец. Нагрузил или доверил? Со слов немца вышло, что Балашову грозит беда, которую ему готовят русские заговорщики за отступничество от дела Кальтенберга. Но спаситель узнал об этом от добрых друзей из соответствующих служб и поспешил на помощь. Он специально ради этого вернулся из Афганистана. Однако спасение – не безвозмездное. Балашову надлежит вникнуть, осознать то, что происходит, и быть готовым нечто предотвратить. Это не шиза, это судьба и это миссия. Миссия – для избранных… Игорь вспоминал тот разговор в Дойце. Слово за словом. И лицо, изменившееся, безбородое, оставшееся беззащитным лицо немца, его белокожий подбородок. Честные глаза, в которых – забота и сочувствие. Да, именно безбородое – беззащитное. Игорь поверил. Он не считал себя наивным и неопытным, он прошел школу мироновщины, но то, что ему рассказал Клагевитц, не входило в противоречие, а напротив, дополнило то, что он видел и слышал в Берлине. Больше того, метафизически так и должно было случиться – приход в их мир Смертника в новом качестве востребует новой «мироновщины» и его, Балашова, участия. А угроза жизни оправдала бы его возвращение и сняла бы с него клеймо неудачника, не сумевшего даже заговорщикам Кальтенберга оказаться нужным. Угроза жизни метафизически подтверждает его миссию. Это Клагевитц еще про записи Уты Гайст не знает!
Игоря из нирваны на российскую, московскую землю вернул полицейский. Молодой человек поинтересовался, чего дожидается пассажир, прибывший в столицу, но не спешащий туда. На страже порядка был ладный мундир, сам он – вежлив, трезв и уверен в себе. В руке – рация. Услышав, что пассажир вернулся на родину, где давно не был, полицейский попросил паспорт и без нажима уточнил, знает ли репатриант, где нынче бросит кости? «Конечно», – легко соврал Игорь и неожиданно назвал имя известного журналиста и старого приятеля Паши Кеглера. Молодой человек улыбнулся, взял под козырек: «Добро пожаловать в Россию. Поезжайте к Кеглеру. А такси возьмите по Яндексу, выйдет бюджетней». «Что такое взять по „Яндексу“?» – смутился Игорь. Полицейский вздохнул и повел гостя столицы в ларек «Мегафона». Обретя там связь, Балашов действительно набрал номер Кеглера. Тот бодрствовал.
– Отменно! Приезжай, я как раз один, – отозвался Паша так, словно гость к нему ехал не из Германии, а из Мытищ или Балашихи.
Желтый «фольксваген» повез Игоря в недра большого города. По пути пассажир искал признаки войны, воюющего народа – и не находил. Улицы, дома, звуки, доносящиеся до салона машины, когда она замирала на светофорах, песни из радиоприемника, яркий, транжирный свет фонарей – все это было мирным, щедрым, даже чрезмерным… и незнакомым. Москва, которую он себе рисовал карандашом памяти, с каждой минутой пути отставала и отставала от нынешней, настоящей. Так лодка, колышащаяся возле берега, отстает от корабля, ушедшего из порта в большое плаванье.
Яго пребывает в здоровом возбуждении, то есть в возбуждении того рода, которое прибавляет уверенности, а не отнимает силы. Спортивное возбуждение. Арийское… После Бучи дело пошло. Покатилось под гору. Формула принципа, которого придерживается Яго, проста. Это, как говорят немцы, фаустрегель. Если дело идет, оно должно бежать, если бежит – то лететь, если летит – то ему надо придать качество гиперзвука…
Тем паче украинца взбесило исчезновение Балашова. Другой его принцип – не пренебрегать мелочами и не оставлять без мести любое сопротивление. А Балашов – не мелочь, и это Яго стало ясно, как только они встретились взглядами, глаз в глаза. «Кальтенберг или устал, или схитрил и играет в одну игру с осторожными, трусливыми немцами. Но с „Димоном“ (так Яго прозвал Кальтенберга) расчет наступит позже, когда наступит час для „второй стадии“ операции. А с Балашовым можно не церемониться и не откладывать месть в долгий ящик. Он – фигурка не политическая, а метафизичеки вредная, русской гнилью прогнившая на корню, как старый зуб мудрости. Зуб мудрости мешает и требует удаления». Яго продекламировал такой текст перед зеркалом, верный еще одному принципу, который стал привычкой, въелся в нутро, – проговаривать собственные перлы как бы для публики, для большой публики – зала или стадиона, – отпечатывать их на лбах тысяч слушателей и зрителей. Губы приучены артикулировать ударные слоги и окончания фраз, как положено истинному оратору. В подвале особняка без вывески, где разбит один из офисов «Глобаль Тор» – полумрак, освещение скромное, но это по душе Яго. Его необычное лицо в таком свете приобретает сатанинскую значительность, превращая невидящий глаз во всевидящее око.
Узнав, что Балашов не появился в Белграде, Яго сразу сообразил, в чем дело. Раскинув мозгами, он поручил своему помощнику Карлу узнать на польской и на эстонской границах, не появлялся ли там этот субъект. Когда украинец убедился в том, что Балашов ускользнул в Россию, в Калининград, то не пожалел времени и сам, лично, перелопатил все, что он сумел разыскать о Балашове, и снова в который раз нашел повод похвалить себя за проницательность. «Я не ошибся. Охранитель Пушкина являет собой свидетельство того, что немецкая разведка, с Кальтенбергом или без него, ведет дела с русской разведкой, и плевать ей на войну. Скорее всего с ГРУ… Каким-то образом это связано с Афганистаном и со Смертником. Вот она, метафизика, в действии – охранитель Пушкина, сладенький наш русачок, по уши влез в мою войну». Яго убежден, что его необычайная проницательность, его многократно проверенная способность выявлять суть врага задолго до того, как она успеет проявиться, – это проявление его связи с оккультными силами… А вот еще одно подтверждение – среди всего массива сведений о Балашове, которые он затребовал, одно оказалось особенно «дальнобойным». Оно пришло от молодого компьютерного монстра, которого хитрые друзья Яго из штаба Смоленса определили в Кабул, в самый центр информационного Вавилона, и, следуя стратегии Яго, объединили со Смертником. Согласно сообщению из Кабула, напарник компьютерного монстра, известный боевик Зии Хана Назари, лично знает Балашова, он встречался с этим мерзотником в Кельне… Балашова этот замечательный мужчина винит в том, что ничтожный комарик сумел смутить дух достойного воина и помешать осуществлению великого замысла. Так он достоин быть сваренным в смоле, этот каштанчик Балашов… В сообщении Чеченца Яго также видит подтверждение собственной гениальности – человек, обладающий даром провидения, вычеркивает случайности из объяснений сущего… Главное – следить за сущностями. Если «комарику Балашову» оказалось по силам высосать крови у Смертника, то кто он, как не посланец той самой сущности, которая будет противиться его, Яго, замыслу?
И тогда вступает в силу еще один принцип Яго. Он заключен в названии «Глобаль Тор» – для украинства нет границ на земле. А, значит, никакой веры в добро и в добрые намерения. Вера – исключительно в собственную силу, в силу без границ. Одна из множества рук силы – сила мести. Яго представляет себе такую картину: Балашов гибнет под памятником Пушкину, который установлен в центре Москвы. На макушке Пушкина – голубь, Яго помнит птицу, ему приходило в голову, когда он бывал в Москве, что голубь – тоже изваян, что он забронзовел. Балашов стоит перед Пушкиным, шеепреклоненный, и тут столп накреняется и рушится. Лучше всего, символичнее – как бы сам собой, без взрыва или троса, который стянет его с пьедестала… Яго глухо смеется, глядя на тусклое отражение в зеркале. Он смеется не над Балашовым. И не над Пушкиным, чья курчавая голова увенчана голубем. Смеется он… над Смоленсом. Самоуверенный американец считает, что он в украинском деле – великий кормчий и может лепить новый мир руками Яго. Нет. У Яго имеется принцип, что друзья раньше или позже станут врагами. В раю героев тесно. И постепенно, незаметно, сами Смоленсы окажутся охваченными сетью, имя которой – вселенская, глобальная Украина. Простой пример – Смоленс считает, что компьютерный монстр, рыжебородый Чеченец – это его детище и он – его патрон, его босс. Также он думает о самом Яго и даже о «Глобаль Тор». Через нее он рассчитывает вести комбинации против своих врагов и против конкурентов. Как бы не так! На самом деле теперь это Яго на доллары Смоленса опутывает мир своей сетью, а Смоленсы расширяют ее, не допуская, что опутывают и сами себя. Это Яго подловил американского чиновника от разведки на ревности к англичанам и убедил в плане создания нового человека в бесхозном Афганистане. Это Яго убедил в замысле вооружить нового человека универсальным оружием Смертника. Это Яго подсунул Смоленсу Чеченца. Хорошо, не он один, а они с Хамидом. Хамид хорош на долгие пакости русачкам. Сла-аденький британчик. Серогла-азенький. Но придет час и для похорон сероглазенького британчика… А пока за всеми комбинациями надо не забыть про «комарика»…