Балашов оттягивал тот момент, когда ему все-таки придется поговорить с Машей, хотя понимал, что этот разговор неизбежен, как встреча с зубным врачом. Звонок Войтович последовал накануне его поездки в Бонн, к Клагевитцу.
– Здравствуй, Балашов. Ты еще помнишь, что у тебя есть дочь?
Это Машина обычная манера вот так налетать. Он ее хорошо запомнил и называл «бабскостью». Как же его при жизни раздражала «бабскость!». При жизни с ней… А теперь чуть коробит, но не более того.
– Не забыл, конечно. Во-первых, здравствуй. Что у вас, здоровы? О политике не спрашиваю.
– А ты спрашивай. Войтовичи тебе расскажут. Они тебе еще и политинформацию проведут, твоя дочь – первой. Она уже мне мозг выносит. Она теперь у меня стала шибко деятельной. Соловьев в юбке. Хотя вру, не в юбке. Ходит, как пацан.
– Что-то произошло, или это твои обычные жалобы турка?
– А я тебе зачем звоню? От скуки? Нет, Игоречек, от скуки я Логинову позвоню или Паше Кеглеру.
– Вот как? Паша еще на плаву? Надо же… – без интереса, по инерции парировал Балашов.
– Еще как на плаву. А твоя дочь отличилась. На политическом поприще.
– Она цела? Ее не посадили? – озаботился Игорь.
– Не посадили. Пока. Но если так дальше пойдет, то прямо не знаю. Вот уж точно не твои гены…
Снова это «бабство» обиженной женщины. Но ведь он ее ничем не обидел, просто не оправдал ожиданий от себя, ею же выдуманного… Зачем так-то? Ладно, проедем, проскочим. Что все-таки с дочерью?
– Рассказывай.
Оказалось, причина коренится в том, что волнует самого Балашова. Шел урок информатики. Учительница посетовала, что скоро они (то есть «мы») останутся вообще без пэ-о, программного обеспечения, без хорошего интернета, без вотсапа и без ютуба и вообще без всего. «Один голый Пушкин». Так и сказала.
– Вот теперь пора валить, – трагическим голосом произнес их классный шут гороховый.
– Опоздали, – совершенно серьезно ответила учительница информатики. – После Бучи поздно. Теперь мы все в одной лодке, и вы, и ваши распрекрасные родители. А лодке – экзит.
– Теперь нас лишат мороженого, – притворно заныл комик, но его оборвали. Кто-то вспомнил, что у его родителей есть латышская виза. Кто-то – про кипрскую. Выпустят? Впустят? Кто-то слышал от брата, что после Бучи русских детей в Европе стали бить и гнать со двора поганой метлой. Экзит.
– А я согласна с ними. После Бучи я бы детей русских солдат в нашу школу не принимала. Я еще с директором переговорю.
Тут кто-то с первой парты, кто-то из девочек, накапал, что в параллельном есть один, у него отец – генерал, как раз где-то там, на СВО. Вот его бы выставить на мороз… Такой душнила. «А в лумумбарии украинский флаг вывесили», – поддержал сосед по парте. И тогда настал звездный час для Кати. Она подала голос и напомнила, что в Германии кичатся тем, что опираются на факты. На нее стали шикать, но ей к этому уже не привыкать. «А факт сейчас один (тут Катя вышла из-за парты, подошла к ябеде, схватила ее при всем честном народе за ухо и уложила лицом об стол) – вот факт, так будет с вами, с вашими братиками и папашами, если…»
Что «если», было уже не важно. Все все поняли. Ей объявили глубокую абструкцию, по информатике грозит неуд, и со школой, скорее всего, придется расстаться. Хорошо, что учителя не захотели раздувать скандал. Испужались… Вдруг власть диктатуры проснется! Но, как понял Игорь, не это беспокит Машу в первую очередь. Катя совершенно отбилась от рук, вот в чем головная боль. Катя, оказывается, попала под влияние какого-то гуру, стала читать какие-то закрытые чаты, учиться вообще не хочет, не считает нужным во время войны… с либералами. Грозится уйти наемницей, в… Маша не договорила, но Балашов, конечно, догадался, не иначе, в «повара»[102]. Господи! Вот это качели. Нет, не качели, а чертово колесо. Этого не хватало. Это он виноват, что Маша ее там упустила?
– Этого нельзя допустить! Что ты думаешь делать? Как до этого дошло? – даже рассердился Игорь. – Чем я могу помочь? Я же и есть тот самый либерал, да? Это ты имеешь в виду, на это намекаешь? Что я виноват и враг номер один для вас?
Маша помощи от бывшего не ждала. Еще досаднее…
– Я Пашу Кеглера подключила, он поможет. А тебе я просто сообщаю. Все же отец. А про врага это ты сам сказал, у меня и в мыслях не было. Какой ты враг… Так, доктор Живаго…
Маша повторила то, что однажды, незадолго до развода, уже высказала Игорю, что он изменился, что прежде его «затуманенность» восполнялась полнотой чувства жизни рядом со смыслом, потому что через него у них двоих, вместе, была связь с высоким. Но связь исчезла, остался какой-то брак… Нет, не враг, а просто брак. Хотя теперь и этого нет.
Досадно… Досадно то, что в ее словах есть большая доля правды. Маша знает, как вывести его из себя. И вот он повелся на досаду, он наговорил и того, чего и не думал, от «крымнаш-крымненаш», вплоть до Бучи, будто он поверил. Сказал и про Уту пару «теплых» слов. Раз ты в меня – из лука, я в тебя – из арбалета. С Утой попал в больное, в хрящ. Почувствовал, как хрустнуло в женском мозгу от такого попадания. Не дав раненой Маше запустить ответную стрелу, он бросил, что ни в какие «поварята» дуреху не возьмут, и, как говорили раньше, положил трубку. «Что там у них творится в России? Что за гуру, что за секта? Там всегда трудные времена, и всегда много всяких магов, юродивых, жуликов и сумасшедших… А здесь? Здесь уже все сошли с ума, здесь требуют войны с Россией до полной победы. Все помешались после чертовой Бучи. Безумная девка на батуте вместо того, чтобы попытаться примирить. Так, глядишь, дело дойдет до того, что немецкие танки снова покатят по Донбассу в сторону Курска». Безумие форменное. Да, Балашов был против «крымнаш» и вяло возражал Урсуле, когда та ужасалась коварству и наглости Петрова и Боширова. Но теперь произошла Буча, и он не верит. Какого черта он наговорил Маше глупостей… В его доверии к тому, что пишут немецкие газеты и рассказывает «Эхо Москвы», образовалась огромная воронка, и эта воронка ширится от часа к часу. Буча плюс Урсула. И плюс Ута Гайст… Что-то в нем очнулось и восстало вдруг. Задело сравнение с Живаго? Вдруг захотелось кричать немцам в лицо, что нечего им лезть в наши дела. Что получат они снова по шаловливым рукам. По жирным губам. Соленой пеной – по губам… Потом Игорь задумался о Кате. Ей-то как он объяснит, что уже не совсем он «либерал», что даже засомневался, что «крымненаш», и вообще, что он ее папа, ее отец, и говорить лучше с ним, а не со всякими прохиндеями. Но как создать мост к Кате в ее нынешнем состоянии? Балашову пришло в голову, что если он сумеет привести аргументы о лжи Бучи, если сумеет что-то сам здесь сдвинуть, то вот он и будет, мост… Тогда и вернуться можно не на пустырь… И возникла надежда на то, что сдвинуться и найти мост поможет разговор, предстоящий ему со странным бородачом из поезда.
Маша далеко не все рассказала Игорю. В понедельник, 4 апреля, как раз закончились короткие весенние каникулы. На этот раз старшеклассники вместо впечатлений об австрийских Альпах и о пляжах Дубая принесли в прекрасную «блатную» школу… Бучу. В этой школе, как и во многих других школах, не принято было говорить о неприятном. О войне на Украине – ни в коем случае, табу. Дети-то несчастные и так перегружены, им еще ЕГЭ сдавать, в институты поступать… Сплошной стресс. Нечего перегружать их ранимую психику. Им еще жить в счастливом огромном мире. Такая логика. Но брешь в этой оборонной логике пробила жизнь. Она капала и капала из разговоров родителей и старших братьев. События последних двух месяцев взбудоражили их и напугали не на шутку. Не ждали они от власти такого… Они, опытные матросы, старпомы и мичманы системы девяностых-нулевых, увидали себя на палубе «Титаника». Их корабль стремительно пошел ко дну, а тут еще слухи о мобилизации. Детей – воевать? Убийцы! Бандиты! Какая к дьяволу родина, из какого пещерного века это слово, ваще? Матросы были против, осознав, что спасательных кругов на всех не хватит. Тогда уж лучше успеть вывести корабль на мель, на рифы, но только не утонуть в пучине. Быть добру! О какой необходимости ведут речь пропагандисты, если мы сами напали! Либо бежать, либо сопро…
Так что учительницу информатики, которая нарушила школьную конвенцию, родители поняли. Да, немного перебрала с исключением детей военных. Но ведь тот, из параллельного, действительно матерый двоешник и задира, он «ватник», хоть и генеральский. А тут выскакивает эта чумная, этот переросток, эта дура, чья мать – тоже дура, иначе не уехала бы из Германии. Немка топит за орков – кранж тотал…
Если родители учительницу поняли, то ученики – поддержали. И решили немку проучить. Пусть сама уйдет из школы, без исключения. Чтобы другим неповадно было. И проучили. С первого раза не очень вышло. Немка, сучка, резкая, так ответила, что два чела от нее ливанули. Кусалась еще, дракула… Только челы раз решили, то смейкают во что бы то ни стало. Со второго подхода лучше зашло. Забайтили так, что она сама на челов поперла. Ну и окучили, как надо. Побольше челов подсобрали и окучили. Отоварили. Так в совке ботали. И предупредили, что если полезет с ябедой, то еще втрое получит. Огребет. Умели совки формулировать некультурные штучки.
Родители челов поддержали. Если мать Дракулы попрется к директору, то про нее, на ее зомбоящик, такие посты придут, что к «Останкино» ее на выстрел не подпустят. Сила слова за нами! Быть добру… А дочкой надо заниматься, ее надо воспитывать на правильных принципах. Пусть ходит на правильные спектакли в школу-театр номер 686. Или переведется в какой-нибудь питомник для этих… для кадетов. К оркам поближе. Хотя жаль девочку, все-таки начинала в нормальной европейской стране…
Всего этого Маша Войтович бывшему мужу не стала рассказывать. Еще в марте, до каникул, она тайком подсмотрела, в какие «телеги» Катя постоянно заходит. Одна «телега» ее напугала сильно – это была группа националиста Сучкова, который топит за безжалостную монархию. Маше во всем этом новом русском многобразии не хотелось копаться, к тому же она опытная – спасибо прежним урокам Андрея Андреича Миронова, – подозревала, что Сучков или какой-нибудь на него похожий Клочков, Качков, Иванов, Сидоров, Романов, – может оказаться «проектом» кого-то из политтехнологов «аптеки», чтобы кого-то от чего-то оттягивать или, наоборот, притягивать и канализировать… Машу эти игры не интересовали, ее тревожила Катя, и она охотно забралась бы поглубже в ее телефон, чтобы проверить другие ее группы, но та стала крайне подозрительна и ловка в конспирации. Будто ее этому учит кто-то. Кто это? Однажды в пылу домашнего спора между матерью и дочерью Катя в гневе проговорилась, что у нее есть настоящие друзья и есть учитель и плевать ей на школу и на тамошних доходяг и предателей. Но кто этот учитель, Маша разведать не умела. Не детектива же нанимать… А тем временем ее рассказы о школе стали сухими и жесткими, как сводки с фронта, который прорван врагом. На сумке появилась липучка со слоганом «Американец, вот скажи мне, в чем сила…», выведенный на фоне ядерного гриба. Потом липучка пропала, зато на руке, на костяшках кулака Маша разглядела характерные ссадины, сбитости от удара. На следующий день место прежней липучки заняла другая – «Смерть освободит от позора». Маша испугалась по-настоящему, ночью не спала ни секунды. Разбудила дочь, призвала к ответу. Чья смерть? Кого освободит? Катя даже не удивилась. Ночью так ночью. Не спать так не спать. Их к этому готовят… А кого освободит? Предателей. Предатели засели в кабинетах, и от них на всех руских падает черная тень позора. Предатели склонны к переговорам с врагом, к уступкам, к продаже России, ее недр и ее солдат, ее армии в розницу и оптом. А смерть – это свобода от позора… Befreiung vom Schande[103]. Вот как. Катя говорила так, будто ответила урок, который в кои-то веки выучила, подготовила наконец.
– Это в школе вам рассказали? – глупость спросила Маша.
– Бледзин[104]. Школа – полный кренч, там одни предатели и дети предателей. Я ее взорву.
– А что взамен?
– Новый порядок. Русский порядок. Военный порядок.
Тут Маша не сдержалась, нервы-то на пределе, за пределом…
– Это твой придурок Сучков такое пишет? – сдала она саму себя. – Учила бы историю, военное положение уже было, военный порядок был. Куда же вы все лезете, что же вы снова все в Наполеоны глядите! Ваш Сучков, этот несуществующей императорской гвардии полковник, он хоть раз в жизни чем-нибудь покрупнее полка пробовал руководить? Заводом? Институтом? Министерством?
После таких слов в Катю вселился бес. Ловко заговоривший бес. Кем только не оказались мать с отцом в сравнении с теми, кто спасет страну! Об отце-либерале вообще речи нет, шандэ[105] и есть шандэ. Телевизор – отстой, там все предатели. Не предателей выкинули за борт. Дума – сборище бизнесменов. Одни покупают мандаты, другие их продают. Органы – там бизнес еще покруче. А на самом верху готовят договорняк. Зачем отправили овцу на переговоры с волками? Волки с овцой мир заключат? Нет, подставить горло, подписать капитуляцию. Но есть другая Россия… Только ни Маше Войтович, ни Игорю Балашову с этой Россией не по пути. И вообще, она скоро сменит фамилию. «На Сучкову?» – уже и Машу понесло… В общем, случился глобальный кренч. Так закончились короткие весенние каникулы. И наутро, в понедельник 4 апреля, Катя, скрепя сердце, отправилась отбывать номер в школу. Там и произошла стычка на уроке информатики.
Маша узнала о ней, получив в школьный чат письмо от завуча. Ее вызвали на неприятный разговор. А потом – драка, еще одна, Катю сильно побили, в клочья разодрали сумку, пригрозили. Второй раз усердствовали и парни, и девицы. Хороши! Не так Войтовичи представляли себе встречу с родиной. Школа притихла, желая спустить скандал на тормозах. Предложили Маше забрать дочку по-тихому, от греха подальше. Маша позвонила Балашову, хотя понимала, что помочь ей из Германии он не сможет, дочь он не разгипнотизирует. И она пожаловалась Логинову. «Да, это и есть испытание. Его надо выстоять и Кате, и тебе, и мне, и всему народу. Так что пусть бьется с недругами», – не успокоил Машу этот ее собеседник. Тоже мне, философ. А как быть со смертью и позором? Впрочем, про нехорошие группы в «телеге» Войтович не упомянула. Мать не стала дискредитировать дочь в глазах «дяди Володи».
– Смерть? Ну да, смерти нам не надо, – резюмировал Логинов и прислал на подмогу Кате сына.
– Он сводит твою в кафе. Там провентилирует, что к чему, поговорит по-взрослому. Нам ее броню не пробить, а он сможет. Он у меня умный и трезвый. Ну и мимо школы могут пройтись, пугнет недругов.
Маша возразила было, мол, у нее ссадины, у нее губа подбита и нога болит. Но у Логинова уже появился план:
– Ничего, доковыляют. Мой доведет. А там коктейль возьмет, мороженое ей возьмет. При чем тут губа? Не это главное.
– Да моя не поедет никуда. Заперлась в комнате, никого видеть не желает. Только…
И тут она поведала про гуру и про чат Сучкова.
Маша говорила, глядя на себя в зеркало. Вот ее лицо. Еще вполне пригодное к жизни, еще не старое. Но морщинка… Возле губы появилась за ночь морщинка. Ладонью, на которую она нанесла крем, она попыталась разгладить складку – может быть, на подушке залежала щеку? Но нет. Так будет. Надо и с этим жить.
А Логинов тем временем настаивал на своем. С молодым красивым иностранцем – неужто откажет себе в наслаждении подразнить обидчиков? Мирвайс Катиных гонителей выстроит, а если надо, то по шее кое-кому может там дать, и дать по-умному. Не заявят, но запомнят.
И Маша под воздействием спокойного, скрипучего мужского голоса согласилась.
Катя тоже согласилась, когда за ней приехал Мирвайс. Она, изумив мать, даже не капризничала, не ломалась, а, как пацан, которого приятели зовут погонять в футбол, презрев боль от травм и досады, споро собралась и спустилась к нему. Но с самого начала вояжа у молодых не задалось. В кафе, выбранное Мирвайсом напротив Катиной школы, они отправились на такси, с шиком. Мирвайс был хорош, он был преисполнен долгом исполнить поручение отца наилучшим образом и ловко вошел в роль. В машине работало радио, тенор пел рок на киргизском. Водила в такт кивал крупной квадратной головой, то и дело пригибался к рулю, будто над ним летали пули, и подпевал: «а-яй, аяй, баш-баш, а-яй». Как-то так. Катя предложила поменять канал. Водитель остался недоволен, слово за слово, он предложил: не нравится, аяй – выходи. Мервайс молчал, молчал, а тут что-то произнес по-турецки. После этого водитель радио выключил и продолжил путь молча. Но осадочек остался.
– Он из Оша, – пояснил Мирвайс, как будто это могло Кате что-то объяснить.
– Он из того же зоопарка, что эти, только из другой клетки выпустили, – Катя указала на школу.
– Не надо так к людям с Востока, – назидательно, как старший, произнес Мирвайс.
«Тоже душнила», – разочаровалась Катя, хотя не сказала ничего вслух.
Школа располагается за металлической решеткой, через дорогу от кафе. На воротках – кодовый замок. Между дорогой и зданием – спортивная площадка с тартановым футбольным полем. Тартан свеженький, ворота новенькие. Небольшие трибуны безупречно беленькие. Все для детей! За трибунами – высокие пышные ели, дающие тень.
– Они на тебя вон там напали? – спросил Мирвайс.
– Откуда ты знаешь? – Катя глянула на молодого человека с любопытством.
– Поставил себя на их место.
– И что? Будет пистолет, я их перестреляю. Не подойдут.
На Мирвайса ее слова не произвели никакого впечатления. Оливковое лицо, это непроницаемое оливковое лицо и глаза – маслины…
В кафе Добролюб-офф – полно молодежи, и к двоим новым посетителям долго не подходила обслуга. А когда подошла, то с ходу предупредила, что им предстоит набраться терпения, коктейлей ждать не меньше получаса, а еды – и того дольше. «Что так?» – поинтересовался Мирвайс. «У офисных – обед. А вон у тех, у элитариев, – официантка кивнула в сторону школы, – конец уроков. У нас – аврал». Она без стеснения провела по лицу Мирвайса несколько линий черными холодными глазами, как острым ногтем. Смуглый лоб девушки охватывала радужная ленточка. Такая же радужная тесемка висела на запястье. Красиво… Но Мирвайс бровью не повел.
– Эта из той же Уши, – срезала «радужную» Катя, когда та отошла от их стола.
– Ош. Это большой город на юге Киргизии. А эта девушка – азербайджанка из Москвы. Учится где-то поблизости и подрабатывает тут. Тысяч сто пятьдесят в месяц поднимает. Рядом финансовая академия, рядом офисы планктона, и твоя школа. Я все заранее в нете пробил.
– Твой отец тоже такой?
– Какой именно?
– Рассудительный.
– Папа – самый умный человек в мире. А какой я – погляжу. Выбирай, что поесть-попить. К нам уже идет наш Ош.
Когда «радужная» подошла узнать, что же выбрали молодой человек-олива и его битый гадкий утенок, Катя спросила ее, азербайджанка она или не азербайджанка.
Девушка вспыхнула, не удостоив Катю ответом.
– Это моя сестра. Она недавно в столице, – вперил взгляд официантке в лоб, в ленточку, Мирвайс.
– Таких гостей столицы лучше води в «Грабли». Быть добру, – посоветовала девица. Она чуть приподнялась на цыпочках, чтобы взгляд человека-оливы встретился с ее взглядом.
Катя знала цену слогана «быть добру». Когда ее били во второй раз, то приговаривали: «Быть добру, бить – добру». И Катя зарядила по-немецки:
– Gute muss sein, sagst du? Kvatsch. Unsinn. Sieg muss sein, dann kommt das Gute[106].
– Что это она? – насторожилась черноглазая.
– Моя сестра из Германии. Она сказала, что в «Граблях» уже ела, а теперь ей хочется поглядеть, как едят и как обслуживают там, где новые русские из молодых. Ее папа – миллиардер. А она с лошади вчера упала…
Да, Мирвайс оказался неплохим притворщиком. Черноглазая приняла его розыгрыш за чистую монету. Тон ее изменился.
– Ей тогда лучше в «Эрвин» или на Патрики, – посоветовала она.
– На Патриках она уже поела. Сказала, что у нее такое собаки не едят. Протухло все на Патриках.
– На Патриках? – девица от восхищения едва не уселась на стол увесистым задом.
– От-стой, – подыграла Катя. – И пиплы – отстой. Звездят, а хавают.
– Так что посоветуй нам реально кайфовое из вашей карты, – зашел на посадку Мирвайс, и все могло бы сложиться по его плану, если бы не стечение обстоятельств. За соседним столом отдыхала компания. Оттуда то и дело поглядывали на Катю и перешептывались. А когда «радужная» принялась советовать по меню, надвинувшись на Мирвайса грудью, один из парней-соседей подошел к ним:
– Лейла, тебя развели как куклу. Она по-немецки знаешь, что проквакала? Добро, типа, чухня, главное – победа.
Официантка не сразу сообразила, к чему ведет ее знакомец, зато Мирвайс догадался, что скучно не будет, а будет весело – в компании явно не школьники. За спиной знатока немецкого языка возникли его товарищи. А тот продолжил разоблачение:
– Я знаю лягушку. Она из этой школы, но чужачка. Ей черную метку вынесли в классе, что оставило неизгладимый след на лице. И здесь ей не место. Она – не наша. Мы – за мир.
Лейла отскочила от Мирвайса, как ужаленная:
– Мы вас не обслуживаем. Освободите. Наше заведение… Здесь не обслуживают таких… Тех, кто за войну, – затараторила официантка. Катя растерянно огляделась. Все посетители устремили взгляды на нее. Даже музыка стихла. Но Мирвайс сохранил хладнокровие:
– Брудер, я тоже за мир. Присядь, и я тебе расскажу, кто тут кому Бодхидхарма. Ты же сам Добролюб и есть? А твой рудак через стриту мучается, так? Ок? Барахалла?
Заводила поперхнулся и действительно присел на стул.
– Вот ар ю токинг эбаут? Что там про мир?
Мирвайс коротко задумался. Но не о том, что ответить. Уже если не ошибся, просчитав заводилу, то и тут не ошибется. Задумался он о том, смолчит ли его дура-спутница. Наконец, решился:
– Брудер, ты про гетерархию слыхал?
– Типа того. А к чему?
– Я сторонник гетерархии. Это высшая демократия, и только за ней – настоящий мир. Мир – это не отсутствие войны, а состояние разрешенности и высокой осознанности проблем. Я понятно выразился в высоком обществе?
– Ну и что?
– А то. Гетерархия – наука. «Быть добру» и «победа» – это формы разных иерархий и времен. Если их не сочесть, то мира не будет. Это я тебе, брудер, как афганский афганец говорю, от сердца.
Парень усмехнулся.
– Да, складно. Складно врешь, Бодхидхарма. Но есть нюанс.
– Не прокатит. Ноу гоу.
– Варум?
– Буча, брудер. Мы здесь – за мир, и мы не хотим войны. Мы не хотим быть русскими, которые учинили Бучу. Нам стыдно.
– А где пруфы, брудер? Не так быстро на кочках. Да, я афганец. Когда у нас в Кундузе немцы разбомбили толпу мирняка у бензовоза, следствие шло много месяцев. А когда американцы целевым ударом расфигачили свадебный кортеж в Кандагаре, следствия даже не было. Это они потом, через несколько лет, сами признали. А вы уже приговорили себя же, сидя за тысячу камэ, и учите меня, афганца, где добро и какая на вид и вкус правда. Да ее у вас даже в меню нет! Так что я себя выгнать отсюда не дам ни по-хорошему, ни по-плохому. Или ты здесь готов сдохнуть за твой мир? Готов, брудер?
В благообразном лице ничего не поменялось, рука не полезла в карман, якобы за кинжалом, и все же все окружающие ощутили перемену в Мирвайсе – в нем напружинился зверь.
– Ладно, ладно, – попятился заводила вместе со стулом, – мы с Афганистаном не воюем, а Германию ваще любим. Берлин – мать городов русских. Лейла, дай ты им поесть, а сестре потом все-таки объясни, как тут жить, если жить с людьми.
И тут произошло то, чего опасался Мирвайс.
– Россия – вперед. Мы победим! – с вызовом выкрикнула Катя.
Заводила посмотрел на нее с сочувствием:
– Мы с тобой так старались, Бодхидхарма, так старались. Но ты же сам видишь, швестерхен не в адеквате. Кушать она не хочет, она абьюзер, народ уже агрится. Как ты эту науку назвал? Гетерархия? Вот пусть погрызет гранит… А сейчас – гуд бай. Лучше подобру.
Мирвайс понимал, что второй раз «развести на Бодхидхарму» парней ему не удастся. Надо отступить. Нет, он не боится их. Но если дуре-девчонке снова достанется, то как он будет выглядеть перед отцом?
Мирвайс поднялся из-за стола и твердо сказал Кате: «Уходим». Та притихла и послушалась. Кто-то приготовился свистнуть, кто-то отпустить злую шуточку, но заводила резко взмахнул рукой, как ножом обрезал – уходят, и пусть.
– Пусть лучше сменит школу. Куда-нибудь в Кузьминки, а по уму – в Ростов или в Краснодар. Без обиды, там таких побольше, – посоветовал он Мирвайсу.
Мирвайс и Катя очутились на улице. Небо пахло дождем или мокрым снегом. Тяжелая сырая туча легла на наконечник белого здания, которое вдалеке возвышается над кварталом.
– Не хочу домой, – по-детски стала канючить Катя.
– Пока дождя нет, пройдемся. Я тебе объясню кое-что.
– Не надо. Вы меня все равно не переубедите.
– Да мне плевать. Из-за тебя я голодный. Есть тут где поесть? «Грабли» есть? Пока тебя в Ростов не отправили, пользуйся.
Катя шутку не оценила и приготовилась дать отпор и тут увидела на той стороне улицы знакомые силуэты. Она подхватила спутника под локоть и предложила:
– Пойдем, пойдем, типа гуляем. Пошли по той стороне…
Мирвайс сразу разгадал этот маневр:
– Стойку взяла? Твои рядом?
– Не мои. Враги.
– Ну ясно. Расслабься, а то спугнешь. И не беги через дорогу, под колеса еще успеешь попасть. И вот что, я с тобой иду, но ты меня во всем слушаешь. Договор? Слово? Абгемахт?
– Слово. Абгемахт. Идем уже, там зеленый.
– Запомни, слово дала. Перейдем не здесь. Слушай меня.
Враги, идучи из школы к воротам, тоже заметили Катю, принялись тыкать в нее пальцами, приплясывать, смеяться. Так вышло, что компания выкатилась из ворот как раз тогда, когда Мирвайс с Катей перебежали дорогу напротив них. Столкнулись, как говорится, лицом к лицу. Челы оценили стать и возраст кавалера и обошли бы его молча стороной, но неприязнь к однокласснице перевесила здравый смысл страха. Челы пропустили Мирвайса, а когда оказались у него за спиной, языки не сдержались. «Эй, переростка, хромай на Донбасс, там тебя ждут орки», и всякое такое понеслось в адрес Кати. Тогда Мирвайс одним прыжком подскочил к ним, схватил за шею, под жабры, одного и надавил. «Еще раз рыпнетесь против сестры, я тебе лично член отрежу, и сжевать заставлю. Если кто-то из вас, из ваших братьев, из родителей. Так рудакам передайте. Один раз. А решите права покачать, европеоиды драные, так сюда весь Ош и Джелал-Абад придут. Резать станут вас вчерную, и ни прокурор, ни полиция не помогут». Прошипев угрозу, он брезгливо сбросил пальцы с шеи и был таков. Теперь он сам взял Катю под локоть и подтолкнул, привел в движение. Но она успела показать средний палец всей шобле. Те не проронили ни звука и не решились на ответный жест. Одна из девочек заплакала. Пострадавший же отвернулся, стыдливо сжав коленки, словно мальчуган, описавшийся на утреннике.
– Теперь ты будешь есть мороженое мелкими глотками и слушать, а я буду есть мясо большими кусками и говорить, – приказал Мирвайс. Они уселись в кафе возле стадиона «Динамо». Хозяйка, пожилая грузинка, Мирвайсу улыбнулась. Он тут нередко бывал и запомнился безупречной вежливостью. Но нынче он мрачен, и добрая женщина решила окружить его заботой и вниманием. Ему же хотелось поскорее поесть, промыть мозги дуре-спутнице, причем без лишних ушей, и сбросить ее с рук, отвезти к «тете Маше». А потом с чувством выполненного долга перед отцом ехать по своим делам. Сокурсники зовут на трек с роликами, и там будет одна узбечка, которая ему интересна. А тут грузинская самаритянка не дает поговорить, пихает хинкали в рот. И приходится улыбаться, благодарить…
Катя сочла, что после сокрушительной победы над одноклассниками она простит новоявленному брудеру его соглашательство с добролюбами и мнестыдниками. Она готова была его выслушать. Заслужил. К тому же наглый подкуп в форме мороженого… Но то, что она услышала, когда Мирвайс сумел отбиться от забот хозяйки, ее взбесило.
– Футболом в Германии увлекалась, моя несдержанная сестра? «Шальке», такой клуб знаком?
– Слышала. А что?
– Сейчас он газпромовский, как здесь «Зенит». А когда-то он слыл рабочим, шахтерским. Его любил простой рабочий люд.
– К чему ты, брудер?
– Потерпи хоть чуть-чуть, не помешает по жизни. Игроков любили. Еще в те времена, когда там жили шахтеры.
– В Средние века?
– Ты слышала о Средних веках? Молодец. Может, ты еще и о Бодхидхарме слышала?
– Тоже из «Шальке?»
– Понятно. Я о полвека назад говорю. Там был игрок, забыл фамилию, но что-то вроде Беккенбауэра для местных. Кумир. Любимец. Он, когда закончил играть, то возле стадиона купил пивную. И все фанаты стали ходить к нему. Это ясно. А вскоре через дорогу какой-то злыдень открыл пивную для фанатов злейшего врага – «Боруссии» из Дортмунда. Этих ты точно знаешь, желто-черные.
– Знаю, знаю, о чем толк?
– В ту пивную валили те, кто приезжал на стадион и болел против «Шальке». Короче, схватила суть? Обе пивные всегда были полны народа. В одной – одни, в другой – другие. А потом выяснилось, что вторая пивная тоже его.
– Кого?
– Ты что… (Мирвайс еле сдержался) … Того, игрока, кумира.
– Вот сволочь. Аршлох.
– Вот и нет. Он – победитель. А мой рассказ не о нем, а о тебе.
У Кати редко лицо выражало ту степень недоумения, на которую оказалось способным теперь. Недоумение казалось девочке тем состоянием, глупее которого трудно что-то придумать человеку, который сам понимает, как жить, а другим не указывает, куда идти.
– О тебе!
Мирвайс с арифметической сухостью разложил перед Катей ее собственную ситуацию как типическую, обычную и даже универсальную. Есть тот, у кого есть ресурсы, денежные и информационные. Он – звезда. Он покупает две команды на одной и той же территории. Он делает все, чтобы они ненавидели все вокруг и чтобы «свои» носили только синее. Или желтое. «Эти твои мнестыдники из школы – синие. А твои радикалы, которые „за правду“, – желтые. Или наоборот»…
Катя бросила слушать. Какого черта! Откуда он знает про радикалов? Что он вообще знает про ее товарищей, про ее учителя! А сил возражать, выяснять не стало. Слабость овладела ей разом. Так норовистый щенок, набегавшись, мгновенно теряет силы и засыпает. Один вопрос – кто здесь тебе рад, Катя? – еще трепыхался в ее голове. В школе осталось выдержать совсем чуть-чуть. Что дальше? Поражение? Принуждение к покаянию? Лучше смерть. Смерть – замена счастию. Такой слоган она прочитала в чате. А этот оливковый умник взял на себя роль ее учителя? Пидо-гога? А ведь ему все равно. Победят ли синие, победят ли желтые. Он – типа, над боем. Запустить бы в него башмаком, как в студии у матери… Или мороженым. Тоже мне, пломбир он ей купил…
– Я домой, – собравшись с силенками, вклинилась в науку жить Катя. Мирвайс как раз излагал свои знания о том, каким образом лондонский банк MSBS связан со спонсорами того самого Сучкова. А это – самый глобалистский банк Британии, который учавствует в получении огромных прибылей от войны на Украине. Мирвайсу только показалось, что дура-спутница ему внемлет и что-то начала втыкать. Ее слова о доме вызвали приступ белого, холодного гнева.
– Доедать будешь? – выговорил он сквозь зубы.
– Не буду. Я сама доеду.
– Едем. Я увез, я должен вернуть. Я обещал тете Маше, не тебе.
Катя опустила голову. Мирвайс воспринял это как знак согласия. Он пошел платить к стойке, за которой стояла грузинка и глядела на него. Взгляд ее был печален и полон сочувствия.
– Эта девочка плохо ест, – сказала хозяйка Мирвайсу, выразив этим все свое отношение к Кате.
– А ее мать плохо спит, – понял ее и по-взрослому согласился он. Когда он обернулся, то Кати не увидел. Он бросился к туалету, пять минут потратил на ожидание и на оклики девочки. Рискнул заглянуть – пусто. Позвонил – номер заблокирован. Побежал к метро – не застал. Звонить отцу и Маше не стал. Его, не склонного к потению, сухого, как саксаул, афганца, прошиб пот. Змейкой струйка скатилась от шеи по позвоночнику и выползла через брючину.
Пассажиры в метро могли в тот день видеть красивого молодого человека, который мечется по перронам, по переходам и кого-то ищет. Отчаявшись найти Катю в подземке и осознав бессмысленность беготни в метро, он принял другое решение – ждать ее у подъезда ее дома. Выскочив из метро, он попал под тяжелый холодный дождь. Стиснув зубы, наперекор ветру, он выбежал из-под козырька. Во дворе спрятаться было негде, безнадежная стройка поглотила детскую площадку. Мирвайс стоял. Он ни разу не взглянул на часы. Решил, что будет стоять, пока не дождется. Либо в дом, либо из дома. Либо позор. В одном он уговаривал себя – что его ноги быстрее и они исправили его заминку.
Негодница явилась через полчаса. Она переждала явление природы в магазине. Мирвайс высказал ей все, что о ней думает, показав знание богатого народного русского языка. Затем взял ее под локоть и отвел в квартиру. Сдал Маше на руки, как бандероль. Получите – распишитесь… У Войтович был посетитель. Его лицо Мирвайсу показалось знакомым. Публичное лицо. «Куда ты, такой мокрый, обсохни, попей чаю», – конечно, предложила хозяйка. «Послушай взрослого человека, а то простудишься, пропустишь лекции про гетерологию», – с издевкой в голосе поддакнула Катя, прежде чем скрыться в своей комнате. Мирвайс отказался: «Я на такси. Благодарю. В нем согреюсь». Уехал. Когда дверь за ним захлопнулась, Катя высунула нос из своего укрытия, прислушалась и вскоре пришла на кухню, где беседовали Маша и Кеглер. Паша восседал на табурете.
– Так это был сын Логинова? Надо же, вот кульбит какой! И как, поела с ним мороженое? – обратился он к Кате так, словно с ней знаком с детства и посвящен в ее жизнь.
Катя недобро глянула на мать. Сдала, значит, ее старому лысому челу. Она догадалась, что старый чел – тот самый мамин приятель, который пристроил ее в «хорошую школу». Спасибо ему, данке шон. Теперь они обсуждают, в какую другую школу ее бы перевести. До экзамена – рукой подать. И куда потом, с такими знаниями, с таким характером? И тут Кеглер перебил плохую карту.
– Что, Катя, этот такой же душнила, как отец? – бодрым мячиком подскочил он к Кате и усадил рядом. Оказывается, не такой старый и не такой лысый. Маша возмутилась несправедливости по отношению к Логинову, встала на его защиту. В Катиных глазах это теперь пошло только в прибыль Кеглеру.
– Точно, душнила. Стьюпид долбаный.
– Катя, прекрати немедленно. По губам получишь! – прикрикнула Маша.
– Правду не задушишь, – огрызнулась дочь и добавила, что с такими стьюпидами никакой войны не выиграть, никакой контры в стране не извести. Соглашатель. От соглашателя один шаг к предателю… Так их учитель говорит.
Маша в отчаянии развела руками перед Кеглером: «Ну, ты слышал это?» Но Паша неожиданно поддержал Катю. Верно ребенок мыслит. Устами младенца, так сказать. Предателей полно, все вокруг кишит предателями. Банкиры у власти. Договорняк висит в воздухе. Там (он поднял палец вверх) мало кто готов биться, там хотят сдаться поскорее и снова в Парижи и в Лондоны. Но войско развернется. Есть люди, есть граждане. Свободой Рим возрос, а рабством погублен… Нет, Александр Сергеич, нет, гражданством Рим возрос, а трусостью сгублен…
Хозяйка дома с изумлением наблюдала создание нового альянса на ее глазах. Ее это раздражало, но все-таки возникла надежда, что при посредничестве Кеглера ей удастся оседлать Катю. Уж как-нибудь с Пашей она управится.
День завершился тем, что Кеглер пригласил Войтовичей в гости, вместе и по отдельности. Катя согласилась. После ухода Кеглера Маша и позвонила Балашову. Она бы поговорила с мамой, поговорила бы с бабушкой, но их нет. А он есть. Не ради того позвонила, чтобы он успокоил, нет. Позвонила, чтобы обнаружить себя, обнаружить в себе собственную суть, собственную натянутую женскую струну. Она бы и Логинову позвонила, если бы была с ним, была столько лет, сколько провела с Игорем. И, странное дело, оставив за собой бесполезный, нервный разговор с ним, она встрепенулась, как тронутая натянутая струна.