В ночь на 4 апреля Игорь впал в беспокойное и бессонное состояние. Хотя после возвращения из Берлина он сносно справлялся со сном, крепче обычного. Сну не мешал тот груз размышлений, переживаний и непринятых решений, который оставался в наследство от последнего вояжа в Берлин. Ни одно решение так и не принято. Но когда забот слишком много, организм порой врубает систему решительной защиты – запой, апатию, депрессию. А если повезет, то просто сон. Игорю повезло… И тем острее он ощутил на себе обрушение защиты в ту ночь. Под утро он был разбит и никчемен, как после неудержимой пьянки не по годам. Промаявшись в кровати до позднего часа безо всякой надежды уснуть, Игорь выполз из кровати, хлебнул из-под крана воды, пахнущей мелом, распахнул окно и высунул туда макушку. Он обхватил голову руками и замер в таком положении. Во дворе как раз расцвела вишня, и тонкий аромат ее цветения на миг взбодрил его, распрямил его шею. Игорь сплюнул вниз, поднял глаза… и увидел в доме напротив Хельмута. Тот рассматривал его в подзорную трубу. Игорь махнул рукой соседу, а тот отставил оптику и показал в ответ средний палец. И это не все, мерзавец не поленился распахнуть окно, и до Игоря донесся его скрипучий голос: «Шайсе руссен. Мёрдер»[91]. Выкрикнув такие слова, старик захлопнул окно и задернул штору. Хрустнула старая деревянная рама. Игорь отскочил от окна, словно его в нос ужалил шершень. Ужасное подозрение… Случилось то самое? Балашов бросился к телевизору. Да, случилось. N-TV, Euronews, N24, Welt, ZDF, WDR – все программы, на которые он лихорадочно переключал прибор, показывали и рассказывали одно и то же. Исключение составил только музыкальный канал MTV. Там по-прежнему извивались в туземных танцах голые девицы в огромных кепках и бритые мулаты в шляпах и платках.
Дорога. Улица населенного пункта. Бордюры, выкрашенные в белое и в желтое. Трупы гражданских, валяющиеся повсюду – на обочине, посреди дороги, возле домов. Дома крепкие. Холодно. На трупах ватники, шапки, теплая обувь. Их снимают фоторепортеры. Лица местных жителей. Они поражены, растеряны увиденным, пережитым. Они пережили такое, чего не могли себе представить. Как американцы, впервые узнавшие про холокост в нацистских концлагерях. Убитых на улице лежит много, они словно разбросаны огромной рукой сеятеля смерти, как камушки с ладони… Их убили русские солдаты. Русские солдаты их расстреливали прямо на улице, когда убегали из городка от украинской армии, которая перешла в наступление и села им на пятки. На плечи. Русские бежали в страхе и мстили местным жителям. Местные жители ждали прихода украинских освободителей. Ждали своих. За это их, несчастных, убивали русские солдаты. Звери. Варвары. Нацисты. Преступники. Их необходимо судить. Их начальников судить международным трибуналом, который неизбежен и беспощаден к нелюдям. Путина и Шойгу судить. Судить. Судить. Женщины, дети, старики – жертвы русских военных. Их преступление бесспорно и ужасно…
Так звучит заявление канцлера Шольца. Он требует… Шольц требует… Бесспорно. Судить. Варвары. Городок – Буча, под Киевом. Киев, Буча. Бутч. Бутч – мясник… Это по-английски, по-американски.
Балашов уселся на пол, затем лег. Тело лишилось скелета, превратилось в студень. Взгляд – в потолок. По потолку побежали светлячки. Игорь осознал, что с ним происходит такое, чего еще не происходило. Если бы он был собакой, овчаркой или боксером, то описать это можно было бы так – оставаясь собакой, в ее животном теле и при ее возможностях и невозможностях, это существо испытало вырастание своего понимания до понимания Хозяина, Человека – когда вот-вот понимание выразится не в рыке, а в слове, как у Него. Вырастание тягучее, болезненное своей неосуществимостью – это как садиться на шпагат, тянуться, когда вроде бы вот-вот и получится растянуться в полный угол, обрести свободу нового изменения и избавиться от боли, от треска рвущихся связок – но сесть не удастся, связки коротки, как ни тянись… Но если не удастся вырасти до сознания Хозяина, то тогда – пропасть. Тогда рычать, тогда рвать зубами, грызть. Или уснуть… Да, ужасное случилось. Ужасное подтвердило правоту Балашова в его неприятии «крымнаш». Но вот этого ужасного не могло случиться. Все существо под названием Балашов, его мужское, его писательское, его – как «психолог» обозначил – планетарное, его детское, его взрослое, весь его Джинн моста – все его существо поднялось над ним в знании – такого ужасного не могло быть. Именно такого. Русские солдаты – вот так? Ни за что.
Такое однажды происходило с ним. Это случилось на Ладоге, у Миронова и рядом с Мироновым. Тогда сломался прежний век и раскрылся, как лилия, век новый, век Смертника. Тогда собака-Балашов пусть на час заговорил языком Хозяина. Хозяином был Век Смертника. Время, собравшееся в балашовский Джинн моста. Теперь случилось похожее, но еще более значительное. Потому что нынешнее еще глубже к той сущности, которая этого Джинна моста, его всего, соединяет с другой, еще более вечной сущностью, но не с Богом и не со Вселенной, а с такой сущностью, которая где-то между ним и ими. И собака-Балашов, боксер-Балашов не имеет возможности, не обладает языком, чтобы выразить эту сущность. Лилия века Смертника раскрылась еще на шаг. Зато ему отчетливо ясно, чем он отличается от писателя Кукиса и от олигарха Кальтенберга. У них радость, когда этой сущности плохо. А ему – больно, очень больно. И, оказывается, он в нее верит!
Да, русские солдаты – ни за что. Русские, такие как он, и совсем другие русские не могли. Один злодей – да. Банда – да. Толпа, ведомая Пугачевым – да. Но не русский солдат из мести. А если это так, то он, Балашов, больше не может быть вообще. Он не должен и не сможет быть тем, кем был. Ни писателем, ни русским. Тогда ему не писать никогда, стать трансгендером, негром, кем угодно. Спрятаться в пустыне.
В черепе происходило бурление крови, которая давила на глазные яблоки. Шумело в ушах. Все тело ощутило смятение. Как выяснить: да или нет? От ответа зависит все. Как для собаки все – это знать, что Хозяин есть. Рядом или нет, но он есть.
Просидев всего несколько минут в страшной, в жуткой эйфории боли, Игорь сумел совладать с собой. Есть телефон. Кому позвонить, у кого узнать правду? Пожалуй, никогда у него возникало такой потребности в правде. Даже когда в молодости душу рвала ревность и жажда узнать, верна ли ему возлюбленная… Романтика и ревность. Это другое. Он подумал о Маше… и отверг первое побуждение, представив себе за миг весь между ними разговор. Маша обвинит его в чем-нибудь. «Правду, Балашов? Правда в том, что ты ее недостоин. В том, что не твое дело – политика, и нечего туда лезть, чтобы не стать частью лжи»… Что-нибудь такое она скажет ему. А его слов про то, что он тоже не вполне верит, она не услышит. «Ты остался с ними – значит веришь им». Тут уже он сам не сдержится. Он огрызнется, что нельзя было захватывать Крым и ворошить муравейник с черными муравьями, в котором правды вообще не найти. И пойдет снова между ними пустая заруба… К тому же откуда ей знать правду? Скорее всего, им там вообще ничего не показали и замолчали всю Бучу. Всю беду.
Балашов вспомнил зверское старческое лицо в окне напротив. Теперь вот такие хельмуты станут Игорю плевать на сюртук. И нечего ему им ответить… Пока нечего. Пустыня. Пустыня…
Логинов? Тоже нет. Никто Игорю такого не сообщал, не говорил, не писал и даже не намекал, но отчего-то ему стало мерещиться, что между Машей и Логиновым – то самое. Отношения не только дружеские. Маша, возможно, оттого и нервная ходит, резкая с Катей. А с ним по телефону – и подавно. Обижена в душе за то, что «уступил» ее приятелю, и злится на бывшего, чтобы не злиться на себя. Или он так полагает, чтобы убедить себя, будто Маша на самом деле любит еще его? Его, их, она, они – клубок бесконечный. Не до любовей сегодня. И все равно Логинов изменился. Он теперь – отец при сыне, и он – в России. Он – убежденный «крымнаш», и другого слышать не желает. Он стал еще высокомернее, познав и Азию, и Европу. У Игоря нет такого опыта и знания, которое он может предъявить бывшему товарищу в качестве своей новой визитки. Взгляд творца? Ты сам-то в это веришь, Игорь Валентинович Балашов образца две тысячи двадцать второго года? Воображаемый Логинов Игорю на вопрос о Буче ответит так: «Веришь не веришь? Ромашка? Поезжай сам, расспроси на месте, погляди. Я бы так и поступил, если бы был прежним Логиновым. А мне проверка не требуется». Так это себе представил Балашов. Действительно, Логинов, прежний Логинов, скорее всего так бы и поступил.
А MTV продолжал жить своей жизнью. Некто, то ли мужчина, то ли девица, пело прекрасным контртенором о счастье и свободе. Это некто обладало стройным телом и тонким, красивым лицом. Бархат ресниц, крупные губы, прямой узкий нос. Черты были бы женскими, если бы не одно «но» – борода и усы. Балашов переключил программу. Опять Буча. Трупы. Солдат в шлеме, обернутом георгиевской лентой, целится в окно, откуда кто-то снимает улицу на телефон. Крупный план. Балашов отмечает – шлем чистый, лента свежая, как у «Наших» на «Бессмертном полку» в Москве. А вокруг Буча, весенняя грязь. Другой канал. Снова Буча. Женщина-корреспондент работает на стендапе. Ее крупное лицо серо, щеки в пыли. На макушке – каска. Женщина загробным голосом передает зрителю подробности злодеяния. Она называет число убитых, перечисляет их имена. Ее голос Балашову знаком. Он приближается к экрану, всматривается. Это же Ута Гайст! Подруга Маши, бывшая жена Логинова! Узнаваема, хотя черты укрупнились. Двадцать лет! Вроде бы после развода с Логиновым она перебралась из Кельна в Мюнхен, к отцу, и с ними всеми общаться не хочет. Обижена. Считает, что столько для Логинова делала, а он бросил все коню под хвост ради блажи и гордыни – типичный русский… «Ну а раз так, то и нам нечего с ней дружбу водить», – решила Маша, а Игорь спорить не стал, хотя об Уте сохранил добрую память.
Увидеть именно Гайст, случайно нажать именно на эту кнопку – это судьба, ее путевод. Игорь принялся искать контакты Уты в телефоне, а, не найдя там, стал искать в старой записной книжке. И нашел. Вот мобильный, вот редакционный. Наверняка устарели. А вот адрес лички. А вдруг? И Игорь взялся за письмо. Он печатал, стирал, снова печатал и снова стирал, будто дело шло не о мейле, а о завещании или новелле. И так несколько часов подряд. Двадцать лет – стена, былая дружба – ров, наполненный обидой, что русское оказалось не таким, каким она его себе выдумала. А теперь еще – Буча. И все-таки, скрепя сердце, он изложил, что остался в Германии, что разошелся с Машей, что издается на немецком. Неприятно все это было писать, как будто подлизываясь, как будто давая понять, что он свой и как бы не русский. Но написал, лишь бы вызвать Уту на ответ, на контакт и тогда спросить у нее, что там на самом деле случилось в Буче. Игорь запомнил Уту честной немкой. Отправив мейл, он, голодный, растрепанный, после этого ежеминутно заглядывал в почту, ожидая увидеть письмо от нее. Но вместо него в списке высветилось входящее от Урсулы Грин. Это было целое послание. Он ознакомился. Чтение отобрало последние силы. Урсулу не удовлетворила та пощечина, та оплеуха, которую она прилюдно дала Балашову в Берлине. Теперь его бывшая подруга записала его в пособники убийц Бучи. «Вы писатель. Вы могли и обязаны были произнести твердое „нет“ преступному режиму. Германия вам дала такую возможность, вы могли здесь свободно писать, свободно излагать мысли. Вас стали читать. Я ратовала за вас. Но вы не сделали всего, что могли бы. Вы смолчали, когда Россия вероломно напала на Украину. Ваши трусливые рассуждения в курилке – не в счет. Но теперь, после ужасного преступления, за молчание мы осудим вас, герр Балашов. Мы, общественное объединение Kulturkreis Köln – Schriftsteller[92] – незамедлительно направляем обращение бургомистру – всех русских членов культурных учреждений и объединений, которые не осудили Россию публично – исключить».
А солнце ушло за дома, и стало зябко. Организм требовал покормить его. Игорь оделся потеплее, поднял воротник пальто, чего прежде не делал, натянул кепку так, что козырек уперся в нос. Темные очки. По пути в киоск он споткнулся, едва не упал – пришлось чуть приподнять забрало. Урсула с соседом сделали свое дело, хотелось проскочить невидимкой через двор, чтобы никто его не узнал, никто не окликнул: эй, русский! В пустыню. Исчезнуть, раствориться… Хотя под пальто пряталось и другое. Это сжатый кулак в кармане. Не дай бог, какой-нибудь Хельмут покажет ему средний палец, и тогда всю свою слабость он вложит в кулак, а кулак – в зубы, во вражью пасть. Во вражью?
– Вы нездоровы, герр писатель? – обратился к нему лавочник Арам. В его словах Игорь уже искал упрек, презрение, неприязнь, но кроме участия, ничего не обнаружил.
– Да, мне нехорошо. Мой желудок плохо переваривает новости. Сегодняшние новости. – Игорь снял очки.
– Вот я и не читаю новости. Все врут. Здесь все врут, и все врут. Амисы так много наобещали курдам в Сирии, а все продали Эрдогану. Миром правят не деньги, а очень большие деньги.
С этими словами ассириец протянул Игорю пакет с мясом, завернутым в булку, и картошку во фритюре.
– Дай мне еще пива, Арам. Бутылки три. И… спасибо тебе.
– Кельша?
– Нет. Дай покрепче.
– Верно. Кельш – ослиная моча. Не понимаю я здешних… (Хуля кельш, торговец перешел на шепот) – доппельбок возьмете? Держите. И не вешайте носа. Ваши еще надерут всем задницы. С Путиным шутки плохи… А всем здешним любителям кельша теперь придется учиться разбирать, кто из вас русский, а кто – украинец.
Нельзя сказать, что Балашова в тот вечер мог успокоить такой прогноз, но путь домой он одолел без очков на носу и кепки на бровях… А дома его ждал ответ от Уты Гайст…
В марте 2022 года Ута вышла замуж. Точнее, она оформила брак. Десять лет прожив в партнерстве с известным кинорежиссером, она вступила с ним в семейный союз. Ни он, ни она к этому не стремились, дети у них были не общими – у него две девочки, у нее – мальчик, приобретенный после разлада с Логиновым от красивого эстонца, игравшего первую скрипку в Таллинской консерватории. Дети дружили между собой и на свадьбу смотрели исключительно как на очередное «парти», вечеринку. Брака не было бы, если бы не отец Уты, добравшийся до девяноста лет и надумавший себе, что этого ему довольно.
– Хочу умереть, увидев тебя в браке, по-божески.
– Это мое дело, отец, это моя личная сфера, – возразила Ута. Как и до этого часто бывало, возразила и послушалась.
После свадьбы «молодые» провели неделю в Сардинии вместе и без забот, а по возвращении в Мюнхен разъехались. Муж отправился снимать детектив в Гамбург, а затем в Данию, а Уте начальство предложило лететь в Варшаву, чтобы оттуда на поезде добраться до Киева. Сообщил ей об этом лично интендант. Он пригласил Уту к себе днем в среду, незадолго до записи ее вечернего ток-шоу.
– Это мне свадебный подарок? – шутливым тоном поинтересовалась фрау Гайст у начальника всех начальников, хотя и не шутила. Из Киева летели тревожные вести. Русских остановили и даже отодвинули под Чугуевым, и они озлились. От корреспондентов в Киеве и в Харькове и от своих людей в «берлинских коридорах» журналистам мюнхенского холдинга стало известно, что поначалу русские глупо маршировали вперед, избегая массированных ударов по личному составу украинских военных и нацгвардейцев – исключение они делали разве что ради радикалов из «Азова» и «Айдара». Показательной была история с Бруно Калем[93]. Тот оказался в Киеве в день начала русской агрессии, но, странное дело, русские не стали ему закрывать небо, а даже подсобили немцам с его эвакуацией. В противном случае он мог бы отпраздновать Пасху на Лубянке, сообщил знающий человек со связями в БНД… Но вот до русских, как всегда, с оттяжкой, наконец дошло, что Украина не встретит их с цветами. Их там будут бить, и что бить их будут скопом и насмерть. Избиения уже начались, и русские обозлились. Стало прилетать тяжелым калибром по Киеву. Впрочем, железные дороги и вокзалы русская авиация не трогает. Пока… «Сколько продлится такое „пока?“ Вы уверены, господин интендант, что еще несколько дней русское благодушие в отношении поездов продлится?» Даже ей, не военной журналистке, ясно, что такое поведение русских наивно с учетом того, с какой убежденностью все НАТО готово броситься на помощь Украине… Нет, Ута Гайст не боится. Но хотелось бы понимать, с какой стати ее, ведущую рейтингового вечернего шоу, хотят срочно направить в Киев. Просто так ведущих таких шоу в загранкомандировки не шлют. Для этого есть репортеры, стрингеры, корреспонденты, наконец. Хотя заманчиво. Поэтому сами ведущие, когда заскучают, частенько просят отправить их куда-нибудь, чтобы потом лично блеснуть на собственном подиуме.
Начальство прекрасно поняло недоумение Уты Гайст. Успокоило:
– Поедешь на три дня. Максимум – на четыре. С тобой – полторы съемочные. Кого хочешь бери из операторов. Петера? Хорошо, пусть будет Петер. Но ты знаешь его особенность… Безопасность? Безопасность гарантируют «они», – тут интендант привычно кивнул в ту сторону, где он предполагал Америку. – Вернешься – и сразу выстрелишь материалом на шоу. Горячий пирожок будет. Хит продаж.
Ута решила не спорить. Пусть так. Дети уже не малыши. А деньги – в кассу. И на войне побывает, а звездочка – в биографию. Соглашаясь, она не забыла и о Логинове. Вот бы он увидел ее там, в Киеве, под русскими бомбами! Нет, пожалуй, бомб не надо, но «как бы под ними»… Такое зрелище сбило бы с него всю его спесь афганскую, все червленое золото с его шлема! С его короны. Месть, или, как они, русские, сейчас это называют, ответочка…
Шоу Уты выходит по средам, ближе к ночи. Отработав после беседы у интенданта, она утром в четверг, 30 марта, едва пригубив сон, отправилась в аэропорт. Там встретилась с двумя операторами и со знакомым продюсером одной из новостных программ (интендант, значит, обманул ее только наполовину, да и на что ей второй редактор? Только если этого убьют…), и чартером вся группа была доставлена в Рамштайн. А оттуда на транспортнике – в Польшу, на военный аэродром. К позднему вечеру четверга команда оказалась во Львове. Там ребята отменно поужинали и попили пива. Ута от них не отстала. Львовское плотное пиво получило высокую оценку. Оператор Петер, бывалый малый – там и Сербия, и Сирия в багаже, – затеял с остальными глупейший спор: «Если мы со всем НАТО влезли в Югославию и откусили там Косово, которое такое же наше, как Берег Слоновой Кости – французский, то с какой стати обижаться на Путина, который взялся за кусок, который считает русским?» Примерно так изложил свою логику Петер и сделал это весьма громко. И никакие доводы коллег о геноциде Милошевича и даже о демократии его не взяли, он только повышал и повышал ставки на все возражения, уже и в Сирии у него игиловцев побили именно русские, и с химоружием в Думе – полная лажа, и русские ни при чем… Коллеги принялись шикать на него, тише, тише, а Ута отвлеклась – знает она Петера, наутро он и не вспомнит… Выпил холодненького и устроил тут Совбез ООН… Ута отвлеклась, зато местной братии речи Петера не пришлись по душе, хотя поначалу звуки немецкой речи вызывали приветливые оклики. Зато когда кто-то из них перевел другим, о чем спор, Петера собрались изгнать из рая. А заодно и остальных. Ута осознала опасность первой и вступила в переговоры, заговорила по-русски, а это только усугубило их положение. Командировка на войну грозила окончиться во Львове банальным избиением. Снова она вспомнила о Логинове, о его прозвище, его железных кулаках и длинных ногах-молотилках…
– Тут, курва мать, не говорят по-кацапски. Либо шарашь по-нашему, либо – на круг. Так? – уже блатовал их вожак, сухой, сальный, вислоусый, зубатый. Клыки поблескивали в желтом свете.
– Мы с телевидения. Мы стоим за вас, – попыталась спасти положение Ута, но вожака уже не возбуждало немецкое союзничество, сами с усами, – его возбудила Ута и ее «мальчики».
– Это мы сейчас встанем за тобой. В очередь…
Петер, уже, казалось, припаянный пивом к стулу, вскочил и из-за плеча крупной, высокой своей начальницы ткнул кулаком в самый клык. Ута краем глаза заметила редактора, который забирается под стол. Как вышло, что ее ладонь бывшей гандболистки влетела в ухо вожаку? Отцовская кость? Осознав, что произошло, Ута прикрыла веки и спрятала за ладонями лицо, локтями стараясь защитить и живот, как учили на курсе самообороны. Но что-то изменилось, ударов не было и не было, и она открыла глаза. Между ней и кликой стояли два широкоплечих парня с шеями, выбритыми под затылки. Они возникли из воздуха, вмиг, они ничего не совершили, а клика сникла. Вот тогда Ута Гайст поверила интенданту, что безопасность ее группы гарантируют «они»…
К вечеру пятницы Уту и ее людей доставили в Киев и заселили в гостиницу. Петер – откуда только силы берутся – отправился пить пиво (периметр отеля был оцеплен охраной, и далеко его не пустили, слава богу), а Уту, которая мечтала поспать, посетил сотрудник дипмиссии. Он попросил подготовить ее съемочную группу к завтрашнему выезду в город, который только что освободили от русских. Спрашивать у этого усталого господина, зачем на репортерский выезд срывать целую телеведущую, Ута сочла делом бессмысленным.
– Мы хотя бы первые и единственные? – все-таки уточнила она.
Человек из дипмиссии с удивлением посмотрел на нее. Он как будто вспомнил, что пришел к журналистке, и спохватился:
– Эксклюзив? Да, да, натюрлих, всем будет эксклюзив.
Стоп, кому всем? Если эксклюзив?
– А все уже здесь. CNN, ARD, BBC, кого позабыл? Конечно, «Нью-Йорк таймс», «Гардиан». Конечно. Конечно, эксклюзив.
– Назовите город, – уже жестко, как она умела показать свое недовольство и свою позицию, потребовала фрау Гайст.
По лицу сотрудника миссии пробежала зыбь:
– Я уточню и сообщу вам.
– Сегодня, пожалуйста. В любое время.
– Мы сделаем все возможное для вас. Поймите и нас, фрау Гайст, куда ехать, решает… – усталый человек запнулся, – решает украинская сторона. Тут война, и военные решают, что и где.
На такой довод журналистке возразить было нечего. Тогда она спустилась в лобби, осмотрелась. Опытный глаз быстро обнаружил двух коллег, британцев или американцев. Эти ведут себя иначе в Европе, нежели континентальные журналисты. Свободнее, нахальнее. Так, как европейские журналисты в Москве… Ута оправила прическу, уронила локон на лоб, глянула на себя в зеркальце и пересекла лобби, втянув живот, чуть выставив все еще высокую грудь, приподняв подбородок. Чувствительный прибор, имеющийся у женщин в темени, подтвердил – ее заметили. Заняв столик неподалеку, Ута заказала сразу двойной виски. Шотландский. Не прошло и десяти минут, как журналисты оказались за ее столом. Один из них признал в ней публичное лицо, впрочем, уверенно назвав голландкой, и начал клеиться с похвал и комплиментов. Это оказался австралиец. Он, уже «теплый», то и дело хлопал ее по плечу. То, что она немка, а не голландка, его ничуть не смутило. Ничего, она готова потерпеть панибратство этого аборигена. И Ута терпела, потому что уже была убеждена – эти парни знают, куда их всех завтра повезут…
Второй, англичанин, рыжий и конопатый, относился к породе тех, которые сколько в себя ни вольют спирта, не опьянеют и не потеряют головы. Присмотревшись к Уте, он догадался о ее плане и призвал приятеля вернуться за их стол, а лучше – разойтись по покоям. Но он опоздал. Благодушный детина, отпустив пару сомнительных шуток об украинках в Австралии, схватил ладонь немки, сильно сжал и горячо шепнул в самое ухо: «Гарри устал с дороги, а завтра увидимся с тобой в Буче и потом продолжим знакомство».
– Может, сразу в Москве? – скрыла за шуткой радость от удачи Ута. Тот взгляд, которым рыжий обрезал язык своему товарищу, послужил лучшим подтверждением этому.
– Отменная мысль… Отменная девочка… Устал…
Абориген был лет на десять младше Уты, но она – не в обиде. Вернувшись в номер, она изучила, что смогла найти о Буче. Русские заняли этот город 5 марта, а 30 марта, в среду, оставили его, когда отводили войска от Киева. Шли переговоры в Стамбуле[94], и Ута помнила, что свои люди в канцелярии Шольца шептались о том, что там, в канцелярии, не исключают подписания мира. Собственно, Ута изначально предположила, что ее командировка вызвана как раз этим – ожиданием подписания мира. Но тогда ей как раз не нужно было покидать Киева… А 31 марта, пока Ута добиралась до Польши, украинский градоначальник Бучи выступил по местному телевидению и объявил о счастливом освобождении городка от агрессора. В пятницу, 1 апреля, в Бучу вошли части ВСУ. Городок окончательно освобожден, об этом тоже радостно сообщили украинские паблики и подтвердил британский Институт изучения войны и мира. Депутаты Рады празднуют успех, один из них – уже в Буче. Уте попалась на глаза фотография его довольной физиономии. Ее заинтересовал этот кадр – депутат Рады – чернокожий. Этого депутата по имени Жан она занесла в кондуит своей памяти как пока единственное событие, достойное того, чтобы быть отыгранным в ее шоу, – вот он, депутат Жан, и какие еще могут быть разговоры об украинском нацизме! Подготовившись таким образом, Ута легла в кровать. Она прокрутила в памяти общение с саксами. Хорошо, что обошлось без секса, хотя парни – не хуже других, особенно второй, англичанин. Вспомнила, как налились свинцом его глаза, как локтем поджал печень своему товарищу, когда тот развязал язык. Как вспыхнули рыжими пятнами его щеки от ее усмешки… ничего парень, крепкий. Ей вспомнился и отец, строгий человек. Его слова: «Свадьба – не партнерство. Женишься – поймешь». Вот она, похоже, и поняла, иначе случилась бы постельная сцена. Вспомнила про мужа. Интересно, он тоже так думает? Что свадьба – не партнерство? Хорошо бы… Ута постаралась воскресить в памяти мужа целиком, его фигуру, черты лица, посадку головы чуть назад, за что его прозвали еще в институте Сверхзазнайкой. Но вместо мужа в ее воображение лезли то эстонец, то Логинов. Эстонец ей не мешал. А Логинова она гнала, и чем больше, тем упорнее он лез в душу. Тогда она вспомнила про желтую обезьяну, о которой нельзя думать (отец дал ей, еще девочке, совет – как появится желтая обезьяна, не гони ее, а усади на белого верблюда и отпусти, пусть идет по белому песку пустыни вдаль). Ута призвала верблюда и сразу уснула…
Завтрак фрау Гайст проспала. Сказалась привычка к корреспондентской работе. Ее разбудил стук в дверь. Накинув куцый гостиничный халатик, босиком она, еще не придя в себя, оказалась у двери. На пороге стоял вчерашний сотрудник дипмиссии. Не глядя Уте в лицо, подняв глаза над ее макушкой, он сообщил, что выезд через два часа, прямо из отеля.
– Вы меня обманули. Обещали ведь сказать, куда поедем, – ехидно напомнила Ута, за что-то мстя этому усталому человекочиновнику. Он пожал плечами, не опустив глаз.
– Все едут в Бучу? – решила его все-таки добить журналистка.
– Да. Мы только что об этом узнали, – бесстрастно ответил тот. Соврал, конечно.
Два часа. Времени, чтобы собраться и собрать своих людей – более чем достаточно. Тут главное – не переторопиться, чтобы не сидеть на аппаратуре первыми из пула. Над такими «пионерами» посмеиваются. Это как у солдат. Опытный воин никогда первым не закончит привал и не выскочит из окопа…
Но Уту ждала неприятная неожиданность. Петер за ночь умудрился сломать себе указательный палец и поставить огромную шишку на лоб. Редактор потешался над ним и попытался сфотографировать на память, за что получил по уху. А Уте – не до смеха. Мало того, что палец размером с морковь – помеха в работе, так еще и шлем с наклейкой Presse никак не надевается на тупую башку, озаглавленную шишкой. «Тебя уволят, дружище», – тихо и жестко пообещала Ута, зная, что Петера уволить трудно, и он слышал такую фразу десятки раз. «Без проблем. Закладывай, майне либе фрау… Только сначала ответь мне, ты сама-то поняла, что мы тут потеряли?» Ута вздрогнула. Вопрос Петера – это вздувшийся, огромный палец, нажавший с силой на тревожный, больной зуб… Но, вместо того, чтобы уточнить, какая забота у Петера на уме, Ута оборвала разговор. Она терпеть не могла, когда технический персонал изображает из себя журналистов и экспертов. Каждому – свое…
А выезд задерживался и задерживался. Уже с десяток съемочных групп при полной амуниции собрались в лобби. Кто-то, не выдержав ожидания, разговелся пивом. Дважды приносили сухой паек. Распорядитель, юркий украинец, обещал и обещал на ужасном английском, что вот-вот. Он представился сотрудником пресс-службы Зеленского. После его слов некоторые коллеги принялись собираться к выходу, хватались за баулы в надежде первыми оказаться в автобусе и занять места поудобнее. Ута оставалась сидеть монументом, подавая пример своим. Она пребывала в уверенности, что никто никуда не сдвинется в эту чертову Бучу, пока в лобби не спустятся Гарри и его приятель. Дождь не прольется, пока шаман не произнесет заклинание. Эти двое будут знать наверняка, когда пробьет час дождя. А Петер – тот уже никуда не торопился.
Чутье не подвело Уту. Эти двое спустились сытые, гладкие, словно не пили. Англичанин сделал вид, что немку не узнал, а австралиец изобразил формальный приветственный знак и прошагал мимо к своему оператору под насмешливым взглядом Петера. Вскоре появился другой украинец, дородный, немолодой и отлично владеющий английским. И тогда тронулись, на трех автобусах в сопровождении конвоя. Человек из дипмиссии ехал с Утой в одной машине. Ута снова злилась, не вполне понимая, на что. На интенданта? На Петера? На себя? На англичан? Нечто во всем этом было неправильное, но она устала распутывать во мраке, что не так.
Путь оказался недолгим, автобусы остановились возле аккуратного пятиэтажного дома. Похожие дома она знала по Кельну, видела и в Мюнхене. Белые, желтые, розовые, светло-зеленые. Этот был выкрашен в бежевый «путц»[95]. Выгрузившись из автобуса, Ута заметила знакомых из ARD. Они вышли из другой машины. Вслед за ними появились корреспонденты RTL и N-TV. «Может быть, мирные переговоры из Стамбула поутру перенесли сюда?» – мелькнула странная, дурная мысль. Мыслить мешал вой собаки, выедающий из черепа мозг. К тому же времени на дурь и шутки не дали, всех повели к перекрестку, группу за группой. Ута кивнула аэрдэшникам и пропустила их вперед, но втиснулась перед «коммерческими»[96]. Петер тут был ее союзником и помощником, ее оруженосцем. Он был упрям и расторопен, невзирая на травмы. Шлем на его голове выглядел смешно – чтобы он не давил на шишку, изобретательный немец подложил под самый затылок банку холодного пива. Впрочем, это выяснилось потом. А пока у Уты при виде такого Санчо Пансы появилась на лице непроизвольная улыбка.
Так они завернули за угол. И замерли. По всей улице, насколько хватало взгляда, лежали мертвые. Возле одного из мертвецов сидела крупная черная собака. Это она выла волчицей. «Уберите собаку. Прогоните ее», – по-английски кричал корреспондент турецкого TNT. Он уже изготовился к стендапу. Его не слушали. «Сам отгоняй», – тихо огрызнулся украинский офицер из сопровождения. Наконец, появился другой военный и, ни слова не говоря, выстрелил в воздух. Собака не шелохнулась. Тогда он выстрелил в нее. Убил. Стало очень тихо. Улыбка все оставалась у Уты на губах, когда она, отступив в сторону, к низенькому бордюру и опершись о деревянный забор, споткнулась обо что-то мягкое. Это была нога человека. Забор подался, и Ута упала на землю, больно ударилась, подвернула руку. Ушиблась бы сильнее, если бы не Петер. Оператор оказался рядом и успел ее подхватить, чуть удержать за шею. Первое, что она увидела, открыв глаза, – это голова трупа, прикрытая зимней шапкой. Из-под шапки торчало ухо, а в нем – черная дыра. Ута зарыдала, но вместо плача вышел хохот. На нее странно смотрели чужие военкоры, а Петер отодвинул ботинком ногу трупа, погладил Уту по шлему и прикрыл ее собой от их взглядов. Достав привычным жестом фляжку, он быстро сунул ее в рот Уте, как соску. «Все хорошо. Все в порядке. Мы работаем. Работаем. Вставай. Los»[97]. После этих слов Ута взяла себя в руки. Приняла команду. Съемки вели с двух камер. Редактор, тоже с усилием выйдя из шока, был отправлен выяснить, что здесь произошло. Сама Гайст вспомнила старые навыки. Она определила место, где писать стендап под свое шоу. Сомнение, зачем она здесь, ее покинуло. Операторы других групп сновали тут и там. «Аль Джазира» уже работала на стендапе в прямой эфир, «коммерция» из Германии готовилась к прямой трансляции. Но ей некуда спешить, у нее – еще полнедели времени. Главное – разобраться в причинах и в последствиях. Она взглядом нашла сотрудника миссии, и тот, почувствовав это своим локатором, пошел ей навстречу. По пути он обошел труп женщины в огромных мужских валенках. Поговорили. Дипломат объяснил, что здесь произошло. Русские, покидая город, покарали «мирняк» за лояльность Зеленскому. Вот и все. Четыре десятка казненных несчастных украинцев. Военное преступление, которому не может быть прощения.
– А есть уверенность, что это русские? ВСУ здесь уже двое суток, – вдруг задала вопрос Гайст.
– Есть уверенность, фрау Гайст. Есть абсолютная уверенность. Есть экспертизы, есть свидетели, – без секунды раздумья и сомнения заверил дипломат.
– С ними можно пообщаться?
– С ними уже общаются ваши коллеги-репортеры. Сюда уже едут наши министры. Вопрос об этом преступлении скоро будет поднят в ООН.
– Но зачем это русским?
– Мы полагаем, что их военные хотят сорвать переговоры в Стамбуле. Русские генералы не желают мира, хотя русский бизнес жаждет отмены санкций. У них в России внутренняя война. А это – ее эксцесс. Подумайте об этом.
Стоило сотруднику отойти, как к Уте подскочил репортер ее канала. Странно, что она его тут не заметила прежде, и странно, что ее об его присутствии даже не предупредило начальство. Только ей уже не до странностей. Не здороваясь, репортер попросил Уту дать в прямой эфир комментарий. Она возразила, мол, не ее это работа. Он напомнил о крайних обстоятельствах и о том, что имеется негласное корпоративное правило своим не отказывать. Уту охватила тягучая, тяжелая усталость. Она указала коллеге на выбранное ею место. Это был тот самый рухнувший забор, и окликнула Петера: «Буду говорить там». «Там же труп. Отойдем…» – посоветовал репортер, но Ута так зыркнула на него, что он бочком, обойдя тело, пристроился с микрофоном перед телеведущей. Так появилось то интервью, зрителем которого с опозданием на двое суток оказался Балашов.
В отель Ута и ее люди вернулись сами полутрупами, хотя работа длилась не больше часа. Еще бы, повидать такое! Редактору Ута поручила кровь из носа добиться того, чтобы назавтра их отправили домой. Хоть на военном самолете. Хоть на подводной лодке. А сама согласилась с Петером, что пора напиться в зюзю. К известию, что назавтра ожидаются не только министры, но и сам Зеленский, Гайст отнеслась с безразличием, а на предложение второго оператора задержаться послала его далеко по-русски, так что халдеи в отеле подскочили и забегали, как заводные игрушки. Оператор, ничуть не обидевшись, отошел и присел в уголке.
– Я поднимусь в номер, приму душ, и напьемся. Жди.
– Чем будем набираться? – уточнил Петер.
– Лучше спроси, чем буду отмываться. Все будем пить. Кровь будем пить. Из русских. Здесь в меню имеется подходящий коктейль.
– Видел уже. «Кровь московьита».
– Кровь москалья. Это значит – русского, – уточнила Ута.
– Один хрен. (Тут Петер перешел на шепот.) Поэтому я ни одному слову здешних украинцев не поверю. И в то, что мы увидели – тоже. Что бы мне ни пели в ухо. Я-то знаю, как такие штуки делаются. У меня глаз точный – мертвяков привезли, сто процентов сами разложили. И совсем недавно, перед нами. Свежая постановочка. Лажа полная. Не Голливуд, а студия DEFA…
– Тебе одной шишки мало, чудила! – резко оборвала его журналистка. – Заткнись и готовь пьянку.
– Я заткнусь, фрауляйн Гайст. Только мы немцы, нам от себя не спрятаться, у нас – чувство вины. Нас нагоняет Иоганн Вольфганг Гете.
– При чем тут Гете?
– Ненавижу нашего великого чистоплюя. Гомункулус, выдуманная реальность за душу дьяволу. Так вот она перед нами, выдуманная реальность. Сегодня весь мир получил ее из наших рук. И ты это понимаешь, иначе давно бы заткнула мне пасть, как обычно поступаешь, когда тебе надоедает фусфольк[98].
– Застрелись!
Ута нетерпеливо хлопнула ладонью по колену и поплелась в номер. Там она скинула с себя все, встала под струю воды. Потекла только холодная, но ей было все равно. Она так стояла и стояла упрямо, пока вконец не закоченела. «А пусть. Умру. Пусть». Растерлась полотенцем и рухнула голая на кровать. Завернулась в пыльное покрывало. По привычке, еще стуча зубами, она взяла мобильный телефон и открыла почту. Рабочую, личную. Писем от мужа не было. Что-то побудило ее проверить старый свой адрес. Там ее и ждало письмо Балашова. Она заставила себя прочесть его до конца. Ей снова вспомнился отец. «Пусть они перебьют друг друга, украинцы и русские. Нам только лучше. Лишь бы нам остаться в стороне», – так он соотнесся с сообщениями о начале боев на Донбассе. Еще тогда, семь лет назад. Ей и тогда, и позже претила такая его позиция. Она даже поспорила, она даже сердилась на отца. А он остался холоден и тверд. Как обычно. «Разве с твоим русским это я ошибся?» – напомнил ей старик.
Ута написала Игорю ответ, написала с ходу. Да, своими глазами. Да, есть свидетели. Русские – звери, и звери хитрые, коварные, мстительные… Не удержалась и добавила: «И твоему приятелю это передай». Хотела закончить совсем уже жестко, чтобы больше ей не писал, но передумала. Отправила и сбежала вниз. Там уже собралась вся группа. Шеф-редактор принес известие, что отъезд – завтра. «Хорошо. Стоило крови?» – «Не стоило». Тогда и напились по-немецки, без тостов, пивом со шнапсом. Петер разливал. Официанты с опаской наблюдали за их компанией. К их радости, напившись, наконец, немцы разошлись по номерам.
В воскресенье независимыми мировыми СМИ завладела Буча. Съемочные группы прибывали в Киев, чтобы, как это называется, «осветить» приезд крупных политических деятелей. Освещать… А Ута и ее люди возвращались в Германию. Они пребывали в анабиозе, молчали, мечтали об аспирине. Это их сплачивало. Но в чартере из Варшавы в Мюнхен, пустом как ночной вагон берлинского метро, к Уте подсел все тот же неугомонный Петер.
– Ну что? Расскажи что-нибудь веселое. Или отвали. Слушать ничего не хочу о делах, – угадав его намерение, упредила его Ута.
– Хорошо. Давай пошутим. На уроке географии учительница спрашивает, далеко ли Африка. Встает Ганс: «Совсем рядом». «Почему?» – спрашивает учительница. «А потому, что негр к моему папе на работу приезжает на велосипеде».
Ута помимо воли улыбнулась. «А ты еще и расист. Точно уволят», – тихо и без злобы бросила Ута. А он, так же тихо: «Еще тогда одна шутка. Помнишь ту черную дворнягу на улице, которая выла возле хозяина?» – «Ту, которую турок отгонял?» – «Конечно, ты ее не можешь не помнить». – «И что с ней?» – «А то с ней. Русские ушли три дня назад, а трупы теплые, еще ногу-руку можно передвинуть. Так не бывает». – «При чем здесь собака?» – «При том. Она на весь город выла. А на записи накануне какой-то негр в той же самой Буче на улице стоит с украинским воякой. Я по-украински не понимаю, о чем они там говорят, но вой собаки я еще расслышать могу. Так вот, воя на записи нет». – «Где ты нашел эту запись? Есть только фотография». – «Искать надо уметь. Обращайся, если что». – «Отстань. Это конспирология. После пандемии вы все мозгами поехали. Уйди от меня, отстань», – вспылила Гайст. «Яволь, мадмуазель». Оператор отсел, напевая карнавальную кельнскую песню «Die Karawane zieht weiter, der Sultan hat Durst»[99].
Первое, что Ута прочла в ленте, когда чартер приземлился в Мюнхене – это комментарий видного политтехнолога Наллеса, который с неоспоримой убедительностью доказал: после Бучи никаких переговоров с Путиным быть не может. Наллес был из фонда Маршалла. Этот знает, что говорит…
Игорю ответ Уты Гайст причинил боль. Очень стало больно. Он даже не ожидал. Урсула только прибила его, как пыльной подушкой по уху, а тут как спицу всадили в позвоночник, в грудной сектор. Чем дальше отрываешься от прошлого, тем острее оно врезается, когда нагоняет. Не столько слова, впечатанные Утой, сколько сухость выбранных ею формул, их крупная соль. Она ведь не могла забыть их дружбы? Не могла забыть, какой он? Ни ее бывший муж Логинов, ни ее бывшая подруга Маша ни за что не способны на зверство. Они первые не поймут и не простят Бучу, если убедятся, что все так. Но так быть не может… Хотя Ута утверждает, что есть свидетели против русских солдат. Удрученным Балашов улегся в кровать. Улегся одетым, заснул сразу. Ему приснился сон. Голая Ута, красивая, молодая, лежит на постели. Высокая крепкая грудь, длинные жилистые ноги. Голубые глаза, раскинутые пшеничные волосы. Руки за головой… Постель – в середке просторной комнаты без окон. Сумерки, слабый свет. Вокруг постели на велосипеде ездит и ездит по кругу негритенок. Он что-то поет, что-то знакомое. Джизус? Тело девушки прекрасно, оно исполнено из мрамора. Оно мертво? Очень красиво. До щемления сердца красивое, прекрасное тело…
Боль пронзила ухо и вытащила Игоря из сна, как щипцы дантиста зуб из лона. Звонит телефон. Это Кайа. Как не хочется с ней говорить… Она чужая. Он знает, зачем она звонит. Настойчивая.
Со второго захода он ответил. Она сразу перешла к делу:
– Завтра вам надо выступить. Открытое письмо. Но от русских. От русского. Об этом попросил Дмитрий. Нет, общего хора не будет. Они отдельно, вы – отдельно. Вы – исключительно от своего имени. И вот еще что – напишите, что вы – не верите до конца. Так считает Дмитрий.
– Значит, не все ясно? Еще не ясно, так ведь? Но зачем тогда мне вообще писать? – мигом очнулся Балашов.
Латышка рассердилась и перешла на ты:
– Что ты как… ботаник! Все там ясно. А ты просто подумай, зачем. Есть хор, есть солдаты. А есть, кто ноты переворачивает. Ты перевари, а я с утра снова наберу. И не разочаруй нас. Не разочаруй Диму.
И Кайа закончила разговор. Игорь был рад этому. Вместо того, чтобы последовать ее совету, он прикрыл веки и усилием воображения восстановил видение девушки с мраморным телом. Все ему удалось, кроме одного – сколько ни силился, а вместо молодого лица прежней Уты Гайст возникало лицо Урсулы. Господи, только не это! Тогда он сосредоточился на негритенке, кружащем на велике. И там обнаружилась подмена. К своему ужасу, Балашов в мальчике узнал Миронова. Ледяные колючие глаза. Крепкая круглая голова. Седые усы. Пусть кожа черная – тут не ошибиться. И кружит он по-мироновски, без суеты, со смаком даже, он не спеша готовится к трапезе женским телом. Но он же погиб, он же сгинул двадцать лет назад вместе со Смертником! Чушь. Миронов не мог погибнуть. Миронов не мог и Смертник не мог. Поэтому Ута – из мрамора. Вечность. Где-то рядом должен быть и Смертник. Но где, где он? В комнате больше нет никого. И вот сумрак, сосредоточенный в углах, по левую руку рассеивается, и там проявляется силуэт. Силуэт что-то показывает Игорю, но Игорь не понимает его, ему важно одно – узнать, кто это. Такое старание стоит ему огромной, нечеловеческой затраты силы, как ползти по размокшей хлипкой глине вверх, до вершины холма. И все-таки есть прозрение. Видна борода, видны черты лица. Это Зевс, каким он изображен в детской книжке о мифах Древней Греции. Но это и немец, его попутчик. Зевс-попутчик произносит слова. Немецкие слова. И Балашов, наконец, понимает – на его глазах происходит похищение Европы. Ута – она и есть Европа. Только при чем тут Миронов, зачем он притворился негром? Его же выдают усы!
Игорь проснулся. Видение исчезло. Осталась пустота. Буча, Ута, Миронов, который все-таки погиб, хотя так необходим Балашову теперь…
Игорь принялся листать записную книжку, томимый надеждой найти имя того или той, кому он может позвонить или написать в этот поздний час. В России на час больше? Или на два? Забыл… Глаз выцепил телефон Насти, давней секретарши Миронова, его юной тогда помощницы. Он вспомнил Настю – невысокая, округлая, глаза зеленые с поволокой. Вспомнилось, как она внесла икру и водочку в холодных лафитничках, когда Игорь пришел впервые в гости к Миронову. Теплые губы, теплые взрослые, женские руки… Сколько ей сейчас? Сорок пять? Замужем? Кажется, они расстались с Андреичем из-за того, что его не устроил жених. «Недостоин тебя, туп и малообразован», был его вердикт, а она ослушалась.
Игорь набрал ее номер по вотсап. Ему ответила женщина, назвала его по имени-отчеству так, как будто двадцати лет не было, а она весь вечер ждала именно его звонка. От неожиданности он не нашелся, чем объяснить свое появление. Привет, и только… «Привет. Извини, что поздно…» А Настя оказалась на высоте. «Об Андрее Андреиче вспомнили? Я тоже скучаю. Иногда, когда виски пью… – Она говорила ровно, за него и за себя. – Про себя. Была замужем, потом в разводе. Теперь снова. Дочка. Без Миронова жизнь не та. Да что жизнь, в мире не то… Сами видите… А вы все в Германии про… проживаете? Как думаете, мы теперь с вами будем воевать? Я вот так думаю… Муж у меня такой, ему не до этого. Нет, не то что он ботаник, но все же айтишник. Он молодой. Чуть в Ларс не рванул, я его за хвост удержала, мне еще грузин вокруг не хватало. Так ведь? У меня мать, у нас дача в Ейске… Я думаю, с немцами будет стычка. А мы этим летом в Италию собирались. Как думаете, теперь Европа ёк, накрылась для нас на ноль? Ну и ладно, у нас дача в Ейске. После сегодняшнего хундерт про, накрылась Европа. Вы-то как, туда-сюда или уже насовсем там приклеились? А вот правда, что русских в Германии гнобят, как раньше евреев? Я думаю, врут. У нас чего только не наврут в телевизоре…» Так Настя говорила и говорила. Игорь не вслушивался, зато ее мягкие «о», округлые «а» и «у» его успокоили.
«А Вы книжки все пишете?» – продолжила Настя. Действительно, миллионы людей живут, и им дела нет до того, пишет он или нет. Ничего не меняется в их быте и бытии. А если он напишет то, чего от него хочет Кальтенберг, то изменится? Мир подобреет? Или коготок честности удлинится еще на дюйм?
– Нет, я больше не пишу, – соврал он и сразу испугался, что Настя примется его пытать, почему так. Но она избавила его и от этого.
– Ясное дело. На чужой земле что напишешь… Вы же были такой, типа, тонкий. А мне жаль, вы бы что-нибудь такое написали, чтобы обо мне лет через сто вспомнили. Андрей Андреич говорил, что вы на такое способный…
– Зачем тебе через сто лет? – поинтересовался Игорь.
– Не знаю. Типа, память.
Когда они закончили беседовать, Настин голос еще какое-то время звучал в ушах. То, как она произнесла: «Вы на такое способный…» Действительно, он мог бы о таком персонаже набросать рассказик, про уютную женщину, которая не пустила, типа, мужа через Верхний Ларс. Женская судьба, так сказать. Еще одна. А будет ли война с Германией? С мягкими «а» и «о», с шикарным «у». У-спокоила. Ужас. Уу-жас!
Снова Игорь взялся за записную кожаную книжку, но, вспомнив что-то, отложил ее и схватил телефон. В телефоне он нашел номер немца, тесного его попутчика, случайного собеседника из странного, страшного сна.
– С вами все в порядке? – спросил тогда, в поезде, бородач, когда обнаружил в Балашове способность к общению.
– В порядке. Задумался, – отодвинувшись от массивного тела, отозвался Игорь. Сосед был деликатен в своих движениях, но даже легкий поворот в кресле отражался на границах тела Балашова.
– Вы биржевой маклер или вы поэт?
– Почему?
– Так задумываются маклеры, когда биржа рухнула. Или поэты, когда ловят вдохновение.
– Вы правы. Возможно.
– Прав в чем? Вы поэт? Вы ближе к поэтам. Да и биржа пока в порядке. С этими украинскими делами с биржей все еще впереди…
Сосед выдержал паузу и сообщил, что он едет в Гамбург и не намерен досаждать Игорю своими разговорами всю дорогу.
– Вы ведь в Кельн?
Узнать это не требовало труда, в поездах над креслами высвечиваются пункты назначения пассажира…
– Я не поэт и не маклер. Я – писатель. Был.
– Вы должны были быть хорошим писателем.
– Почему? – заинтересовался Игорь.
– Мы же в первом классе…
– Хороший писатель и издаваемый писатель – это разные судьбы, – втянулся в беседу Балашов.
– Да. У первых – это длинные полые тела. У других – даже не знаю, как они выглядят. Шары?
Эти слова изумили Игоря.
– Откуда вы знаете о длинных полых телах?
– Кто-то в Кабуле мне рассказал. Кто-то из суфиев. Там каждый третий – теперь суфий. Как тюрьмы пооткрывали.
– Точно, вы же сказали, что бывали в Афганистане. Простите, я сегодня немного не в себе. Давно вы там были?
– Я недавно вернулся. После известных обстоятельств. Я строитель, мы там строили много лет. Кто пожил на Востоке, тот несколько иначе смотрит на мир. Верно? Вы ведь именно русский, так? О вас сейчас с добром вспоминают в Афганистане…
– Вы считаете? В самом деле?
– Поверьте педантичному гамбуржцу – это так. Мы даже подсчитали, кто, что и за сколько лет построил. Вы далеко обошли нас всех, вместе взятых. Я имею в виду, для афганцев строили.
– Но это вы посчитали. А афганцы сами? Мы и воевали не так, как вы. Жестоко воевали.
– В точку. За это мои строители вас теперь уважают. Вчерашняя кровь – нынешняя гордость. Шрамы украшают мужчин, а шрамы истории, шрамы битв украшают народы.
– Хоть кто-то уважает еще русских…
– Вы сейчас об этом размышляли?
Балашов замолчал. Тогда бородач голосом гипнотизера произнес фразу, которая отпечаталась в памяти его соседа:
– Не переживайте, будет время, когда и здесь вспомнят о русских с уважением, как сейчас мои строители. Просто сейчас не век суфиев.
Игорь тяжело вздохнул. «Посмертно, так сказать? Когда на княжества распадется?»
– Я надеюсь, это случится до того, как вы снова возьмете Берлин…
Да, бородач улыбался так же добродушно. Но его глаза что-то серьезное сообщали Балашову.
– А вы этого не боитесь? Вы нас не боитесь? – спросил Игорь.
– Я боюсь тех, кто решил, что может управлять всем. Афганцами, вами, нами. Вы не находите?
Когда-то Игорь сам высказывал похожие мысли. Только много воды утекло с той поры. Порастерялся… Он хотел процитировать Галича[100], но споткнулся о перевод и вместо этого возразил: далеко не все русские жаждут брать Берлин…
То была не беседа, а нечто иное. Откровение? Только не тогда, в марте, по пути из Берлина, а теперь, апрельским вечером, на него накатило осознание этого. Однако звонить немцу он не стал, а отправил СМС. Извинившись за навязчивость, он дал понять, что хотел бы посоветоваться по одному мировоззренческому вопросу и счел возможным обратиться, потому что при первой случайной встрече вел себя не очень вежливо. Но Восток и Запад – эта тематика его очень волнует.
А поутру бородач ему перезвонил. Предложил встретиться в Бонне в четверг – как раз он по своему делу окажется в бывшей столице. Балашов согласился. Поговорив коротко с немцем, он обошел квартиру, повключав свет во всех комнатах. Проходя по гостиной, где они с Урсулой сиживали на диване, ведя беседы о Шпенглере и о Гройсе, о Ерофееве и о Сорокине, ощупав, будто впервые здесь, предметы и стены подушечками пальцев, оглядывая корешки чужих и собственных книг с немецкими буквами, он силился обнаружить что-то, что содержит часть его самого, нынешнего Балашова. Ни-че-го! И принял твердое решение до встречи с Клагевитцем не писать никаких обличительных писем. Логика тут молчала, отбиться от Кальтенберга ее оружием он не смог бы и поэтому придумал маленькую ложь – когда позвонит сердитая латышка (а она позвонит, сомнений нет), он сошлется на дикую зубную боль, от которой нету ни спасу, ни мыслей, ни слов на бумаге. Не станет же ему Кальтенберг из Берлина выписывать своего зубодера! А в Кельне ближайший терми́н[101] – только на пятницу… Вот такая теперь в Германии медицина!
Стоило Игорь придумать такой ход, как зуб заныл наяву.