Кундуз. Март – апрель 2022 года

В ночь Абдусалам, его младшие братья Абдувалид и Дододжон, а с ними семеро молодых узбеков покинули кишлак, спустились по тропе до дороги, которая уже лет эдак двести как протоптана тысячами босых пяток, сандалий, кроссовок, берцев. Эта дорога соединяет Кундуз с Тулуканом. В кишлаке зимовку провел большой отряд, которым командовали то один араб, то другой. Абдусалам не успевал запоминать их имена. Но поскольку отряд был разбит ими на группы – на десятки и на специальные команды немного покрупнее, а над своими людьми Абдусалам был поставлен главным, – он в заучивании имен арабских командиров большой пользы и не усматривал. Десятки жили порознь и редко сводились на общие занятия в горный лагерь, повыше. Оттуда, при ясной морозной погоде, можно разглядеть небо над Пакистаном и небо над Таджикистаном. Разные это небеса.

– Почему небо такое разное тут и там? – как-то спросил Абдусалама их младший, Додо.

И старший брат объяснил родному человеку, что есть свет и свет, что свет свету рознь, потому что небо не прозрачно, его частички по-разному рассеивают солнечные лучи. А земля по-разному отдает тепло и нагревает воздух в разных краях. Та земля, которую любит Бог, – над ней небо светлее…

Про небо и Бога он, конечно, от себя дополнил ту науку, которой обучился в дальнем краю. Он слыл ученым человеком, этот парень из Маргелана. Он был студентом в Санкт-Петербурге и окончил там бакалавриат, тогда как его любимый Додо и в школе толком не отучился.

Абдусаламу нынешней зимой довелось задумываться над тем, что такое любовь. Что это? Не вообще любовь, а его любовь? Кого, что он любит? Что чувствует? Дело в том, что уже долгие месяцы он, умный и красивый молодой мужчина, не испытывал к живым людям ничего, кроме ненависти или безразличия. Он чтит отца и чтит деда, но дед давно умер в бедности. А отец, таджик, погиб в боях с неверными. Отец был близок к самому Джуме Наманганскому и вместе с ним пал под американской ракетой где-то неподалеку от Кундуза, много лет тому назад. Додо тогда не было и года, а Абдувалид едва освоил прямохождение. Абдусаламу после этого еще долго не было известно о героической жизни и смерти отца, но нечто подобное он подозревал и вообразил себе целую легенду, а потому мать он с юности невзлюбил и презирал за то, что она, узбечка, снова вышла замуж, а потом и вовсе уехала куда-то в Саудовскую Аравию, оставив младших сыновей на сестру, в Фергане. А его, старшего, к дяде в Ташкент. Да, он ненавидит мать уже за одну только крупную родинку на щеке – отметину шельмовства и предательства. Дядю Абдусалам тоже не любил. Тот отправил его в промозглый Петербург к своему приятелю. Петербург скоро стал парню из Ферганской долины ненавистен. «Выучись на инженера, будешь человеком, не то что твой отец. Русские хорошо учат и не позволят бездельничать вашему брату. Бездельничать хотят они сами», – напутствовал его дядя, тоже узбек. За такие слова об отце Абдусалам охотно перерезал бы дяде горло. Этого не потребовалось. Прошло немного времени, как дядя сам по себе оказался под колесами автобуса.

В России у Абдусалама случилась любовь. Девушка была с Кавказа, и он уверовал в то, что строгие нравы семей горцев сродни их устоям верности. Да, он любил тогда, он в этом уверен. Он стал писать ей стихи, увидев, как своей девушке шлет вирши русский соученик. И стихи Абдусалама на узбекском языке оценили знатоки слова в узбекской общине. Узбеки приняли его как родного, приятель дяди был там не последний человек. А Абдусалам дарил кавказке цветы и бросался на каждого, кто прикасался к ней дерзким взглядом. Да, он любил, в этом нет сомнения, и чрево его едва не выжег огонь изнутри, когда она однажды не явилась в институт и не ответила на его звонки. Он вообразил себе, что если она заболела или попала под машину, то он будет лечить ее самозабвенно или сам бросится в плавучий свинец Невы. Едва не бросился, узнав, что она не больна и не погибла под колесами машины, а просто – с другим, с тем, который богаче родом… Поэтому теперь Абдусалам не берет кавказцев в свой отряд. Только свои из Узбекистана. Таджики, киргизы. Реже – узбеки. Любит ли он Узбекистан? Нет, не любит. Ни Ферганы, ни Маргелана. Из-за чего? Если бы он в Петербурге не встретил человека, который рассказал правду об отце и не отправил его после этого в Стамбул, если бы он не вытащил в Стамбул младших, те так бы и жевали пыль, горбатились на хлопковых полях, травились химией, в то время как баи посылали своих мальчиков и девочек учиться в Лондоны… Лондоны он тоже не любит… Братья? Их он, конечно, любит. Но как? Какая это любовь? Каково ее качество? Любовь к братьям – это связь. Но почему родимые пятна размером с человечий глаз, пятна, одинаковые у них у всех, на щеках братьев радуют его зримым подтвержденим их и только их родовой связи, тогда как этот след материнского рода, это воспоминание о женщине, его кормившей грудью, вызывает дурноту, тошноту, будто он вспомнил о следе Джаханнама, ада? Так что же, связь с братьями – это вся любовь? Это любовь? Он не убежден в этом. В Петербурге его учили, что все сущее должно быть, может быть проверено доказательством или хотя бы сверено с фактом. Даже вера. А любовь? Абдусаламу хотелось бы доказать себе, что в нем еще наличествует любовь, которая отличается от «просто связи» и которая в чем-то более истинная, чем связь. Но что может послужить доказательством? Абдусалам пришел к убеждению, что это – смерть. Смерть праведника и путь в рай, в аль-Джанну[89]. К такому умозаключению молодой инженер пришел уже в Пакистане, куда из Стамбула он уехал, и не один, а с обоими братьями. В этом деле ему оказал помощь знаменитый узбекский поэт Салех, в доме у которого в Измире Абдусалам сумел побывать под предлогом поэтическим. Салех похвалил его за радение и прочел такие строки:

Тогда Абдусалам собрался с духом и задал тот вопрос, ради которого на самом деле проделал путь к Салеху. Как проверить себя, есть ли любовь и та ли есть любовь, которой ждет Аллах? Салех, до этого обосновавшийся в кресле, пересел к столику, куда усадил гостя. Он, высокий, красивый еще старик, сам устроился напротив молодого человека, положил перед ним белый лист и написал так, чтобы тому не потребовалось для чтения переворачивать бумагу:

– Отправляйся с братьями в Кветту, к моим друзьям. Ты там найдешь ответ. Не здесь, – посоветовал поэт, за которым ходила и другая слава – в его доме нередко появлялись политики из Анкары и из Кветты, из Дохи и из Эр-Рияда, а бывали и суровые бородачи, которые вовсе не желали бы попасть под взгляды полицейских видеокамер…

Перед тем как покинуть Измир, ночью Абдусалам сочинил стих о смерти как доказательстве любви. И с того часа стихов не писал. В Кветте он по протекции Салеха был представлен какому-то важному человеку из Исламабада. Тот приехал с инспекционной поездкой в три лагеря подготовки боевиков, обустроенные неподалеку от границы с Афганистаном под видом лагерей для беженцев. Инспектор не стал утруждать себя обходом бойцов, выстраивать их в шеренги, а поручил своим помощникам отобрать самых лучших, самых способных и их привести в его шатер. Абдусалам оказался первым среди способных. Чиновник сразу направился к нему, остановился в нескольких сантиметрах, так что молодому человеку поначалу подумалось, будто тот вздумал пройти сквозь него… Но нет, человек только ладонью прикоснулся к его груди и замер. «Слепой?» – предположил Абдусалам, хотя его изучали зрячие, умные, внимательные глаза.

– Ты пишешь стихи. Может так случиться, что из тебя здесь готовят хорошего воина, а в тебе будет потерян великий поэт? Наш поэт?

На это Абдусалам дал ответ без робости. Только хорошему воину в наши дни Аллах подарит слово, которое прославит его на века. Уста поэта – это уста Аллаха.

Человеку, задавшему вопрос, пришелся по душе такой ход. Его черные, с редкими прожилками седины, усы встопорщились, и он провел тыльной стороной ладони по подбородку, выбритому до гладкости, свойственной тем, кому во всяком деле дорога идеальная точность.

– Ты не испытываешь страха перед смертью? А перед пленом?

– Плен – это проверка себя. Верующий не может быть неверным и предать себя. А смерть – это доказательство, есть ли любовь… – привел Абдусалам то рассуждение, которое вывел из собственных радений.

Тогда усач-инспектор поинтересовался, владеет ли молодой человек искусством шахматной игры. Это было неожиданно. Но и тут Абдусалам оказался на высоте, ведь в Петербурге у соучеников такое умение было в чести, а он и тут стал между ними лучшим, вплоть до того, что с ним перестали садиться за доску знакомые, зато декан факультета попросил сыграть за институтскую команду на турнире. Абдусалам отказал декану. Он уже замыслил отъезд из города сырости и безнравственности.

– Пойдем сыграем с тобой одну партию, – пригласил Абдусалама пакистанец. И они уселись в просторной палатке друг напротив друга перед доской. На ней возвышались красивые тяжелые фигуры из слоновой кости. «Везли издалека», – отметил выходец из Маргелана. Инспектор угадал его взгляд.

– Я вожу их с собой. Когда-то я играл ими партию с великим воином и победил его. И обрел поддержку руки Аллаха. Сам стал фигурой в другой, огромной партии.

– Мне бы не хотелось рисковать победой над вами… Но и проиграть вам – стало бы тоже моей ошибкой… – состорожничал молодой человек.

Пакистанец развеселился:

– Ты пробуй выиграть. Пробуй. Не раздумывай над ходами, не сиди часами, как старик на горшке, – у меня есть время на игру, но нет вечности. Пробуй выиграть, я хочу проверить твою силу. И я сделаю первый ход…

Он передвинул белого коня, и они повели борьбу. Абдусалам, несмотря на молодость, вел партии зрело и холодно. Соперники не получали удовольствия от противостояния, в котором не было игры, а их порывы, их решительные комбинации вымораживались, чахли, будто Абдусалам распространял флюиды сухой прозрачной пыли. Но на усача эти флюиды не подействовали. Его белые фигуры сковали черных. Сухая пыль встретилась с гранитом и осела на его поверхности. И тогда Абдусалама охватила страсть ненависти. Он совершил несколько тяжелых ошибок и стремительно проиграл.

– Хочешь отыграться? – поинтересовался усач, заглянув в глаза опустившему голову пораженцу.

– Не хочу, – твердо и зло ответил Абдусалам.

– Вот и молодец. Сегодня у тебя не выйдет отыграться. Зато платой за твою честность станет правда о твоем отце… И пакистанец поведал Абдусаламу историю его отца, приближенного самого Намангани.

– В тебе течет кровь благородного и умного воина. Но слава его имени сейчас известна немногим. Я беру тебя под свою опеку и буду наблюдать за твоими подвигами, и ты превзойдешь отца, ты поделишься с ним новой славой.

– А братья?

– Ты не удивился? Ты знал об отце? Откуда?

– Я не знал, но я выдумал себе именно такого отца. Невидимого не сглазишь. Он защищен от порчи. Он был вашим человеком? Агентом, если до сих пор слава его хранилась в тайне?

– Ты проницателен и наделен не фантазией, а интуицией. Это ценно. Я доволен.

– И все-таки, что с братьями?

– У твоих братьев собственные судьбы. Веди их, пока можешь. Веди их так, как поведешь других.

Этим встреча завершилась, усач подал едва заметный знак кончиками пальцев, и его люди собрали шахматы, увели Абдусалама. Уже в лагере один туркмен постарше подошел к молодому человеку с вопросом, откуда тот знает инспектора, не родственники ли они. А когда туркмен услышал, что Абдусалам так и не знает, кто такой пакистанец, то немало изумился и просветил его. Инспектор – это очень важный человек в пакистанской разведке. «Когда-то он служил в Ашхабаде, в посольстве, а сейчас поднялся выше небес».

– А откуда ты это знаешь? – уточнил Абдусалам, и туркмен рассказал, что он сам – сын бывшего туркменского чиновника, который двадцать лет назад был большим начальником в МИДе, и такие, как этот Джамшин, ходили к нему на поклон, чтобы получить благоволение министра Мередова. Потом отец попал в опалу и умер в тюрьме Оводан-Депе, но сына он успел отправить на учебу в Стамбул… Ну а из Стамбула путь до Кветты недалек…

Этот рассказ произвел на Абдусалама большее впечатление, чем история про отца. Он поверил в свою звезду, в исключительную свою судьбу. И верно. После партии с самим генералом Джамшином его поставили командиром группы, которую готовили к выполнению дерзких специальных заданий. На первое из таких заданий Абдусалам и повел своих братьев и еще семерых молодых узбеков. Задание настоящее, не учебное, без инструкторов-арабов, без чеченцев, без пакистанцев. Абдусалам, Абдувалид и Дододжон ночью спустились из лагеря к дороге, соединившей Кундуз с Тулуканом. За плечами у них – калашниковы, в рюкзаках – гранаты. У Додо – шумовые, у Валида – штурмовые. Добравшись до дороги перед рассветом, люди Абдусалама организовали засаду по всем правилам диверсионной науки, и, если бы мимо них проехал патруль талибов на трофейном «хаммере», и ему не проскочить бы мимо боевиков. Но патруля не было, по ночам талиб в этих местах сонный, как сурикан. Зимний здесь талиб.

Было зябко, но Абдусалам вывел группу пораньше, чтобы самому, без надсмотрщиков, проверить людей на стойкость.

– В Петербурге студенту хуже бывало. Там повсюду вода, речки и ветер с моря. Там зимой зубы покрываются инеем, стынет их душа. А как остынет их душа, идут они на мост и кидаются в реку, – подбодрил он братьев. Те слушали его, как обычно, и качали головами – вот как оно, в Петербурге. Ходят русские на мост и кидаются вниз. У Додо, однако, возникает сомнение:

– А они об лед бьются? Вода замерзает в мороз.

Но у Абдусалама имеется ответ:

– Нет. Там такая грязная вода, что не замерзает. Попробуй заморозить мазут или деготь.

Додо с Валидом соглашаются. Чего можно ждать от воды в реке, которую сравнили с помойкой.

Абдусалам шутит, но он сосредоточен. Талиб зимний, но всякое может случиться… Однако ему везет, первым под лучами робкого, едва проснувшегося солнца появился на дороге не броневик, но и не бесполезная легковушка, а фургон без охраны. То, что подходит лучше всего. Водитель и его спутник-торговец не оказали сопротивления, и им подарена была легкая смерть – уколом ножа в сердце, со спины, незаметно. Боевики оседлали автомобиль и на нем докатили до окрестностей Кундуза. Там они спешились, машину отогнали с трассы, а сами, отрыв схрон и оставив в нем оружие, тремя группами направились в город, чтобы перед делом «протоптать» маршруты и отметить посты. После этого, не рискуя трапезой в чайхонах, они вернулись к лежке, которую подготовили неподалеку от схрона. Каждой из троек командовал один из братьев. Младшему старший на ухо шепнул, напомнил быть осторожным, но твердым, слышать советы, но слушать себя.

– Я помню. Первое дело – слушать тебя. Если тебя нет рядом – то Валида. А если его нет – то себя, – успокоил его Додо.

– Нет. Это было вчера. А сейчас первое дело – будь осторожен.

Проводив взглядом тень брата, он испытал радость, потому что сумел создать, вызвать, обнаружить в себе подтверждение любви к брату. Забота – она ведь любовь? Но и тут он засомневался. Или нет? Или забота – как раз подмена любви?

Когда все собрались на лежке, благополучно миновав дневные посты талибов, Абдусалам изложил план дальнейших действий. Солнце развеселилось и било в макушки прямой наводкой, но командир не обращал на него внимания. Сначала он разъяснял пути и последовательности движений на словах, потом – на карте. Он повторил это для каждой из групп трижды, требуя и требуя вопросов. Только закончив с этим, он посмотрел на солнце, не моргнув, и велел взять полчаса на отдых, а после – забрать оружие, проверить его, замаскировать под одеждой и – быть готовыми к выходу. Еще час. «До темноты, в сумерках, мы аккуратно зайдем на цели. Отработаем – и сразу сюда. Собрались – идем за машиной и – на базу. Главное – успеть выйти из города и встать на трассу, пока нурзаи не выставили оцепления. „Мирных“ не жалеем, но зря не стреляем. Помним – тысяча мирных и сотня нурзаев не стоят одного из нас. В материальном выражении и в высшем смысле». Абдусалам не рассчитывал на то, что слова о высшем смысле достигнут сознания его бойцов. Зато он знал, что они укрепят в них веру в своего молодого, но уже столь мудрого, выдающегося командира.

Когда боевое задание было усвоено и люди устроились на короткий отдых, Абдусалам сжег карту, развеял пепел и подсел к Додо.

– Помни, братишка, твоя задача – только напугать. Но это задача тех, у кого свои задачи. А наша с тобой задача – это дойти до больших задач. Своих задач. Ты понял меня?

Не ожидая ответа от младшего, старший потрепал его по щеке ладонью. Ощутил гладкость влажной кожи. Этот эфир на руке – любовь? Она?

– Мы должны дойти до настоящих задач. Поэтому лучше убей, а не пугай, если станет жарко, а не горячо. Если не найдешь другого выхода. Там не новобранцы, там опытные воины. А один из них – старый герой.

– Да, я тебя понял, брат. Но если он герой, то как его напугаешь вот этой шумовой игрушкой? И зачем его пугать, если он – герой?

– Раз ты понял меня, то больше не задавай вопросов, а готовься. Русские, если не понимают, зачем то, что все равно предстоит, пьют водку или кланяются своему Богу. И тоже пьют. От них дурно пахнет – по́том и дьяволом.

– А потом они кидаются об лед? – решил пошутить Додо. Но старший брат сохранил строгую и даже суровую мину на смуглом лице.

– От них дурно пахнет, но это лучше, это правильнее, чем быть теми гордецами, которые уверены, что им по силам познать весь замысел. Лучше, чем быть англичанами. Додо, я понял, что замысел – это много-много замыслов, которые помещены одни в другие, и так хитро, что самый огромный замысел продет в ушко самого крохотного замысла. Нет ничего ничтожного, но есть твой уже и не твой еще. Вот это я понял – и хочу, чтобы ты пока взял это в свой походный рюкзак.

Зная, что Додо не следует за его мыслью, но запомнит ее, он снова обратился к небу. Пора? Пора. Пора идти за оружием. Сам он автомата не взял. Его оружие – «Глок». Когда люди отправились к схрону и он остался один, то ощутил сильное беспокойство. Не сумев выявить его причину, он велением воли и силой навыка затушил его, сев на колени, закрыв глаза и несколько раз глубоко вдохнув.

В Кундуз снова зашли порознь. У южного рынка встретились, но только обменялись взглядами и, повинуясь молчаливой команде, снова разошлись своими путями. Группа Абдувалида атакует полицейское управление издалека и сразу растворяется. Это – отвлекающая атака. Сразу вслед за этим Додо и его бойцы нападают на офис строительной конторы, пугают тех, кого напугать трудно, но такова задача – и тоже исчезают. А Абдусалам идет на главную цель. Это хостел, где расселились китайские гости. Добро пожаловать, господа буддисты-коммунисты. Добро пожаловать в Афганистан. Будут вам и медь, и литий…

Абдувалид грамотно расставил своих стрелков, так что очереди из АК–12К вдребезги разнесли стекла в управлении сразу с двух сторон. Следом ко входу полетела граната – Абдувалид был лучшим метателем во всем лагере благодаря верности глаза, а также силе и рычагу непомерно длинных рук (за руки до колен, могучие плечи и широкий, низкий, не как у братьев, лоб его в Стамбуле сверстники дразнили орангутангом, но только из-за угла или совсем издалека, чтобы не настиг камнем). Постовой у ворот кинулся наземь, едва заслышав щелчок передернутого затвора, и осколками его не задело. Талибам, находившимся в здании, потребовались три минуты, чтобы из окон открыть беспорядочную пальбу, а из районов к ним стала собираться подмога. К этому времени группа Абдувалида уже уходила от места атаки, сбросив с рук оружие. Боевики двигались без поспешности, а на их плечи и на ложе низины ложились сумерки, теснящие солнце из города в горы. А в другой части города Додо тоже без осложнений исполнил свою миссию. Без осложнений, но не по плану. Очередь в окно конторы, в потолок – и две хлопушки внутрь. Не беда, что одна из гранат оказалась боевой, но наказал же старший брат: главное – это своя задача. Задача – судьба. Так Додо домыслил за Абдусалама… Напугать напугали. А кто уж там как испугался, до икоты или до смерти – на то воля Аллаха. Не проверил Додо арсенал своих бойцов, так в следующий раз проверит. На то и нужен опыт.

А Абдусалам провел свою операцию, как по нотам. Охрана хостела сама подставилась. Узнав по рации о тревоге в городе, охранники-узбеки высыпали на улицу и принялись кричать друг на друга, препираться, где кому встать на посту. Тут их и положили перекрестным огнем таджики Абдусалама. Труднее было справиться с китайцем, который оказался не бизнесменом, а профессиональным телохранителем и при оружии. Он защищал своих подопечных умело и до последнего, но что один его ствол против гранат и автоматов… А когда он отдал дух в луже парной крови, греющей холодный кафель, Абдусалам из «Глока» перестрелял китайцев в их комнате. Их было трое. Убив их всех, он достал нож и быстро, ловко, отрезал голову одному из них… После этого он увел своих людей в пустоту. Все силы талибов были брошены к управлению МВД, и путь для Абдусалама был открыт.

Только на месте сбора Абдусалама встретила беда. Додо не пришел. Его тело принесли его бойцы. Тело было без ступни и без головы. Братья узнали, что Додо, благополучно покинув Кундуз, повел своих к лежке, чуть отклонившись от маршрута, и тут ему попалась под ногу старая противопехотная мина. Ему оторвало ступню и отбросило в сторону, и его бы спасли, если бы не еще одна, немыслимая беда, которая не могла быть случайностью, – он головой упал на другую слепую мину – блиндгенгер. Эти две сестры прятались в камнях и ждали Додо лет пятнадцать, а то и двадцать. Бойцы рискнули, слазили за телом. Они даже ступню нашли и притащили вместе с рваной кроссовкой. А голову не нашли.

Абдусалам и Абдувалид обнялись над телом их младшего. Валид потащил на себе мешок. Он шел, то и дело цепляясь пятками за землю. Шел и плакал. А Абдусалам не плакал. Ему стало горестно, но не только – а будто полегчало, будто он только что передал ответственность за Додо другому. За любовь к Додо. «Додо уже в раю, он окончил земной путь как шахид, как воин», – повторил про себя много раз старший брат, но и после этой мантры не сдержал сомнение, спросил себя, отчего ему тогда так горестно. «Значит ли это, что любишь и не веришь? Что тебе горестно из-за несправедливости? Почему же не в бою, а на дурных слепых минах? Что Аллах дает тебе этим понять? Именно тебе, Абдусалам? Голова за голову? За что ты, Бог, осерчал на меня? Или это ты послал мне знак избранности и своего внимания ко мне?»

Про то, что люди Додо перепутали гранаты, Абдусалам не узнал, ребята от него это утаили. Да и до того ли ему… У брошенной машины они предали тело Додо земле и продолжили движение на базу. Так зашло солнце того дня.

Через день после акции Абдусалама навестили арабы, которые курировали весь лагерь. Они похвалили его, вознесли осанну брату и произнесли речь о мести и о подвиге. А еще они ему прямо в руки передали холщовый мешок. Абдусалам вздрогнул и шагнул назад. «Голова?» – пронеслась мысль. Нет, в мешке были деньги. Доллары. Столько долларов, сколько в своей жизни не видел наяву уроженец Маргелана. «Это тебе и твоим людям. Пусть знают, как ценится их верность, сколько стоит их умение». Когда арабы ушли, Абдусалам углубился в раздумье. Наконец, он собрал свой отряд и раздал деньги. Прямо из мешка, разделяя поровну. Одну равную часть он сложил на ковре: «Это для Додо». Глаза его людей заблестели при виде пачек с купюрами. Даже у Абдувалида. А ему, старшему сыну презренной предательницы и славного героя, все равно… Не этого ему надобно.

В апреле Абдусаламу было велено снова собраться в дорогу. «Куда?» – «В большой город». Арабы отправили его одного, без брата и других его людей, в Тулукан. На машине его туда доставили незнакомые, хорошо вооруженные воины. Из Тулукана, уже с другими молчаливыми охранниками на джипе повезли в Кабул. Эти мужчины были увешаны оружием, как герои американских дешевых боевиков, почище предыдущих. Они нисколько не опасались ни талибских патрулей, ни бандитов-грабителей. На их головах раскачивались крупные, как гнезда, черные чалмы, одеты они были в темные френчи. Абдусалам решил, что это люди важные и служат важному. Или Саваджу, или самому эмиру, рассудил он, но задавать им вопрос остерегся.

В Кабуле Абдусалам провел один день. Его доставили в дом, где, как ему показалось, собралась странная компания. Его встретил человек, которого маргеланец вспомнил, он его видел среди тех, кто следил за шахматной партией с генералом Джамшином. Пакистанец? Про себя он так и назвал его, Пакистанцем. Его учили для простоты в незнакомом обществе каждому присвоить подходящее имя… Другой, немолодой крепкий, осанистый мужчина, обладатель роскошной, шелковистой черной, крашеной бороды, по всему бывший моджахед и командир, исполнил обязанности хозяина. Абдусалам не поверил его улыбке, зато поверил тяжелому взгляду черных глаз. Этот – Моджахед. Третий, молодой, немногим старше самого Абдусалама, не вызвал доверия. Но удивил. По виду это был кавказец, чеченец. Бородка рыжая, глаза светлые. Однако опыт, приобретенный еще в студенческие годы, проведенные в России, подсказал: нет, рыжий тут не свой, не араб и тюрок, не пуштун и не монгол. Он – славянин, из новых. Он – украинец. Украинец.

– Ты ведь вспомнил меня? – спросил Пакистанец. Глаза у него холодные и серые, как лед на Неве. Редкие глаза для уроженца Востока…

Маргеланец кивнул. Ему было не по себе от того, что его возят, как арестанта или как слепца. Как простого наемника, как вещь, и это после всего, что он и его люди совершили. Ему не понравилось, что Абдувалид остался в Кундузе. В сердце таким способом постучалась любовь. То была другая любовь, любовь-тоска по тому, к кому привык, кто долго находился рядом с ним и любил его. Любил? Любил ли? Да.

– Не сердись, юноша, – посоветовал Пакистанец, ощупав взглядом рельеф лица Абдусалама. Кожа на лице от прикосновения такого взгляда зачесалась.

– Не сердись. Когда ты рассердился, ты проиграл хорошую позицию.

– Я понял свою ошибку, – склонил голову Абдусалам, но не сдержался, зло зыркнул из-под бровей.

Тогда Пакистанец обратился к чернобородому и представил гостя как самого способного из всего помета некоего Абу Керима Панджшери (кто этот Панджшери, Абдусалам понятия не имел). Упомянул учебу в Петербурге и в Стамбуле, а также практику в Пакистане.

Чернобородый выслушал, оценивая молодого человека как товар. А рыжий спросил по-русски:

– В компьютерах шаришь? В сетях? У русских отучился? В шахматы играешь? Как там у русских – Е2–Е4?

Абдусалам даже оборачиваться к Украинцу не стал и ответом его не удостоил. Не по душе ему рыжий. Тогда Пакистанец поправил ворот на рубашке рыжебородого и произнес слова, которые отпечатались в памяти Абдусалама:

– Теперь ты будешь носить имя Абу Салам Кундузи. Тебе открылись врата к дороге, о которой ты мечтал. Вот (Пакистанец указал на Моджахеда) великий воин, один из тех, кто был близок к самому Зие Хану Назари. Его славное имя – Черный Саат. Он будет заботиться о твоей судьбе и поможет стать великим воином.

– А Абу Ичкери, или, проще, Чеченец (он обернулся к рыжебородому), – это инженер будущего. Его оружие – компьютер, – добавил Пакистанец.

– Абу Ичкери? Он же не чеченец, а белорус или украинец, – не сдержался Абдусалам.

Пакистанец улыбнулся улыбкой человека, которому удался фокус, сюрприз. Вот какой смышленый его таджик из Маргелана, вот какой остроглазый. Он не пропадет в России…

– Теперь иди, Кундузи, мои люди повезут тебя дальше. Твой путь предопределен, и по нему тебя уже ведут. А дороги – это твой выбор.

– Мы с братом идем одними дорогами, – набрался дерзости Абдусалам. Он выдержал расплавленный свинец взгляда чернобородого, брызнувший ему в висок.

– Тебе будет дана возможность собрать верных и лучших людей. Если твой брат – один из лучших, возьми его с собой. И не торопи будущего, не буди бодрствующего…

В джипе Абдусалам вспоминал слово за словом весь разговор. Он был воодушевлен, но и сосредоточен. Его везли долго и доставили обратно в лагерь под Кветтой. Ни по пути, ни на границе с Пакистаном их машину ни разу не остановили с проверкой.