Берлин. Середина марта 2022 года

Балашов уезжал из Берлина в Кельн на поезде. Уезжал в тяжелом духе. На конференции, куда его вызвал Кальтенберг, он встретил Урсулу, и встреча вышла неприятная, даже скандальная. А Игорь терпеть не мог публичных сцен. Они стыкнулись на второй день нос к носу, под самый занавес мероприятия. У Игоря зародилось подозрение, что бывшая подруга подстроила встречу, выследила его и подсекла, как рыбак «свою» рыбину. Кайа заранее заверила Балашова, что Урсулы на тусовке не будет. Обманула лживая латышка? Или фрау Грюн прорвалась без приглашения? Эгаль[85]. По хрену. Да нет, не эгаль. Урсула, к тому же появилась не одна. Когда ее увидел Балашов, она держала под локоть писателя Кукиса. Еще мородобоя здесь не хватало… Кукис выглядел бодрячком, он был помоложе Балашова лет на пятнадцать. За тот месяц, что прошел с их прошлой встречи, Кукис успел прославиться дерзким романом «Убить русскую муху» и вошел в моду. Первой заметив Балашова, немка выступила вперед, выставила ногу так, как девочки декларируют стихи. Она обратилась картинно к Кукису на английском языке: так и так, кто-то в Берлине перепутал конференцию граждан, которые обладают позицией и яйцами, со съездом бесхребетных писателей, с культурным болотом. Кукис, услышав это, вскинул голову и боевито обозрел окрестности. Глаз его черен и кругл, как у вываренной креветки. Нет, как у бойцовского петуха, завидевшего индюка. Он вот-вот ринулся бы в бой, но бетон ноги его спутницы преграждал путь к врагу. Урсула пальцем, не таясь, указала на Балашова. Вот такие русские научились жить за чужой счет и на чужом таланте…

– Талант – не горб, под плащом не спрячешь, – невпопад, по-русски продекламировал Кукис. Он измерил Балашова с макушки до носка ботинка презрительным взглядом. Накануне он этой фразой покорил немецкую публику в кафе «Интеллект», где верховодила семья эмигрантов из Петербурга и захаживали немцы. Игорь стушевался и под взглядами тех, кто находился в кафе, свернул к лифтам.

– Бежит. Как «орки» из Харькова, – не то чтобы громко, но резко вдогонку кинул Кукис.

«За что мне и это?»

Балашов, сгорбив шею по-стариковски, побрел от настырной парочки. Он не дал в морду. Даже не обернулся. «Трус, слабак, старик, пустышка. Призрак Москвы», – возликовала Урсула. Вовремя она распознала, ху из ху. С победным видом женщина оглядела публику, дернула за руку и Кукиса направилась к выходу. На мероприятия закрытого типа она действительно не была приглашена, но теперь хотя бы блюдо, которое следует подавать холодным, она поднесла к нужному столу.

Если бы ей было вдомек, как Балашов далек от нее. Как существо от его тени. Стоило ему оказаться вне досягаемости ее взглядов и слов, как им овладело воспоминание из юности. Так туча тихо окутывает вершину горы. Мама отправила его с бабушкой на каникулы в Феодосию. Жили дикарями на мансарде, ехали надолго, на целый месяц, так что мама подыскала жилье побюджетней. Бабушка к тому времени ходила еле-еле, ее донимал тяжелейший артроз. Второй этаж для нее – Эверест. Он, шестиклассник, в той поездке осознал себя взрослым юношей. Он тащил от вокзала оба чемодана и торбу с запасами консервов из маминых заказов, он бегал в магазин за продуктами, таскался на пляж за вафельными трубочками с кремом (ими торговала тетя в белом, ее лоток стоял возле зенитной пушки, когда-то сбивавшей фашистские самолеты) и возвращался к бабушке, без нее не притронувшись к лакомству. Он таскал наверх воду и выносил мусор в тяжелющем, дурно пахнущем ведре. В общем, он заботился о бабушке как мог. Бабушка была женщиной из тех, которые способны пережить блокаду. Ей не ведомо слово «жалоба», когда произнесено слово «надо». Дочке – надо. Внуку – надо. Она поехала исполнить долг. Но в тот год и она уступила недугу и почти не спускалась вниз. Гораздо позже до Игоря дошел смысл той ее миссии – маму требовалось освободить от него летом, чтобы она смогла устроить личную жизнь. На ее горизонте появился хороший мужчина, и бабушка сама постановила – хватит жить разведенкой, поезжай в отпуск с Н.Н., он достойный и умный человек. А я прокачусь с Игоречком. Мама не смогла возразить. Бабушка умела быть строгой со всеми, кроме внука. Самой себе эта когда-то очень красивая сильная женщина не позволяла быть счастливой для себя. Зачем? Счастливой она пожила, когда был жив дед. А как его не стало, пришла пора служения. Как-то так. И на лице, на высоком округлом, ровном, без морщин, лбе появилось вязью выведенное слово «гордость». Гордость равна служению. Мама – она внешне – слепок с бабушки, а совсем другая, подвижная, избавленная от монументальности, и, как цветок к солнцу, она тянулась к свету простого человеческого счастья. Она не хотела мириться с Блоком, которого ей некогда подсовывал почитать отец.

И вот как раз об отце. Отец тем летом вдруг (уж как и почему, Игорю тогда было невдомек, да и потом он ни мать, ни отца не расспрашивал) на новенькой «Ладе» приехал в Феодосию. Он явился к ним, мансарда закипела розами, запахла коньяком и зефиром. Соседки глазели на «шестерку» цвета охры.

– А давайте я Игоря заберу в Москву отсюда. Когда он еще с юга на новой машине прокатится? В Рязань заедем, Тулу ему покажу. Россию узнает, Советский Союз. Будет, что в сочинении написать – «как я провел лето».

Папа умел красиво подать. Бабушка на его уговоры ответила так: если Игорек захочет, то пускай. А Игорек – что Игорек? «Мы же можем втроем поехать. Поедем втроем?» Вымолвив это, Игорек перехватил странный взгляд отца, обращенный к бабушке.

– Ты хочешь на машине? – уточнила бабушка. Лицо ее окаменело.

– Мальчик прокатится с ветерком на «Росинанте», – отец положил руку на его плечо. Бабушка отца не любила, она его терпела и до развода, и после него. После – несколько больше, чем до. А Игорь страдал, он жалел и маму, и бабушку, и отца. В себе он тогда видел примирителя, чутким сердцем понимая, что может себе это позволить, будучи всеми ими любим. Борьба за любовь – самая жестокая, изощренная борьба на этом свете…

– Езжайте. А я на поезде вернусь. Мне тяжело в машине, – приняла решение гордая женщина, сняв с внука тяготы выбора, за кого любить.

И Игорек поехал с отцом. Они забрали с собой его вещи и тяжелый баул с фруктами. Бабушке оставили один чемодан. «Ничего, кто-нибудь подсадит в поезд», – успокоила и тут Игорька бабушка. Он ведь переживал. Как сейчас памятью кожи помнит, что на сердце заскребли кошки, когда «Росинант» тронулся со двора, оставив бабушку в заднем стекле уменьшаться, убывать…

В Ростове-на-Дону, на Ворошиловском мосту, в лобовое каленое стекло попал камушек из-под колеса резвого кавказского москвичонка. Стекло развалилось, осколки посыпались в салон. Отцу оцарапало щеку, Игоря не задело. На тихом ходу отец довез Игоря до Воронежа, там передал его какой-то женщине, муж которой как раз ехал в Москву на дальнобое. Отец с женщиной о чем-то долго спорили и даже ругались, а затем Игоря отец поцеловал в лоб и передал ей. Это была высокая, стройная и очень красивая молодая армянка, и Игорь отвел глаза, когда она заглянула ему в лицо, близко прошуршав огромными ресницами. Армянка отвела за руку Игоря на какую-то базу, где ее муж, здоровенный русский дядька, внимательно осмотрел Игоря, как вазу, дважды развернув его в фас и в профиль – и забрал в путь. Это было по-настоящему здорово, это было по-взрослому. Это запомнилось. Водителя звали Аркадий Петрович. На стоянке в Калуге Игорю было разрешено называть его Петровичем. Там же ему дали глотнуть чешского пива «Пльзеньский праздрой» из роскошной зеленой бутылки с золоченой крышечкой. Этикетка тоже с золотой блесткой. Это был поцелуй другой жизни. Вообще жизни. Нет, это было ее рукопожатие. До Москвы Игорь доехал гораздо раньше, чем отец. У метро «Ждановская» Петрович выгрузил мальчика, дал пять копеек на метро. «Ну, мужчина, адрес от счастья не растряс? Не затеряешься в этом клоповнике?» – Петрович хлопнул ладонью по ладошке Игоря, так что едва не выскочил плечевой сустав. Тоже от счастья. В вагоне метро взрослые и дети косились на школьника, от которого зверски несло табаком. А знатоки улавливали молекулы пива…

Квартиру открыла бабушкина племянница. Племянница жила в Твери, и Игорь ее почти не знал. Игорь мгновенно вспотел. Окаменевшее лицо с высоким лбом всплыло в памяти. Оказалось, что бабушка слегла. Выходя из поезда, она упала и больше не поднялась. Вот такое воспоминание о том, как он купился на радость. На призрак счастья. Как принял предложение о предательстве, скрепленное бабушкиной гордыней и отцовским эгоизмом… Сей несбыточной мечты и на пол-жизни не хватило… Орки не хоронили своих мертвых.

Мог бы он развернуться, подскочить к Кукису и попытаться снова вмазать твари хорошего леща. Только его обидные слова, равно как оскорбления Урсулы лишь накапали на весы, куда до этого свалился другой груз. Не до них… Когда Кальтенберг накануне, в первый день, еще до начала заседаний, пригласил Игоря в свои покои, между ними состоялся по-настоящему серьезный уже разговор. Деловой состоялся разговор. Кальтенберг посвятил писателя в план конкретных действий. Он предложил Балашову условия сотрудничества. Кайа записывала в компьютер, вела стенограмму. Деньги писателю были предложены симпатичные. Хорошие деньги. А шаги – нешуточные. Разговор Кальтенберг предварил вопросом, тоже под протокол:

– Игорь Валентинович, вы твердо убеждены, что Россия незаконно аннексировала Крым, а сейчас осуществляет агрессию с целью захвата территорий Украины?

Игоря удивила официальность формулировки в устах человека, прекрасно владеющего обычным русским. Он насторожился. Латышка по-деловому склонилась над клавиатурой и споро стучала по ней. Олигарх же глядел ему прямо в лоб. Кожа ощутила холод пистолетного ствола, так он глядел. По большому счету Игорь был согласен. Вроде все так. Только очень по-немецки, по-судейски. Виновен не виновен. Или белое, или черное. А это – не совсем так. За плечами нынешней войны – сложная история, и в ней собрана вина всех стран. Это купаж, который отличается от немецкого шнапса. Он против «крымнаш», потому что это не очень справедливо, это спорно, но не в справедливости и праве дело, а в правде, однако правды нет и у украинцев, нет ее и у немцев. Дело в другом. Он ожидал того, что и случилось, что «крымнаш» используют противники Путина и неизбежна большая война. А большой войны допустить нельзя… Сердце болит от одной только мысли о том, что уже случилось и что еще случится. Так жаль… всего. И Россию – тоже жаль. А когда сейчас случилось то, что случилось, и в Берлине уверены в скором посрамлении России, ему ее еще жальче жаль! Поэтому он против. Сегодня – нипочему другому. Но ничего этого он не сказал. Вместо этого он промямлил, что в целых числах, в приближении натурального ряда, он с этим согласен. Тогда Кальтенберг, не отведя прицела со лба собеседника, задал второй вопрос: а с тем, что в России преступная диктатура, Балашов согласен? Или как? Тут уже Игорь мотанул головой. Он давно не живет в России, но там есть родственники, и ни о какой диктатуре они не рассказывают. Напротив, они все больше сетуют на вольницу и коррупцию. А диктатура начинается здесь, если принять всерьез вакханалию против всего русского. Так он и резанул. Вот тут Кальтенберг улыбнулся:

– Вы молодец. Не лицемер. Собственно таким и должен быть серьезный писатель. Я с вами солидарен, государства в переходные времена без твердости не удержать. Даже без жестокости, так я вам заявлю, – добавил Кальтенберг и хлопнул себя по коленке.

– В том-то и дело, что мы с вами это понимаем. Поэтому мы должны сохранить в России действенную власть. Значит, нам предстоит убедить Запад, что мы сможем быть хорошей властью.

И после такого введения Кальтенберг принял Балашова в «свои». Он встал и сам понес Игорю стакан с виски. И, подсев рядышком на диван, изложил свои виды на ближайшее будущее. Выходило так. Неудача русской армии под Чугуевым – это не случайность военной кампании, а начало истребления агрессора. Через несколько дней в Москву полетят телеграммы с плохими известиями о положении на фронтах. Но гораздо больнее окажется другая пилюля (тут Кальтенберг снова похлопал себя по колену, но не с силой, а ласково, поощрительно, как гладят затылок любимого пса) – будет раскрыто и показано всему миру страшное преступление русских военных. Это будет хлопушка, но хлопушка погромче «боинга»[87]. Все мировые СМИ забудут про все остальное и долго будут обсасывать только это. И тогда будет запущен серьезный механизм суда над режимом. По-взрослому будет такая машина запущена. Гильотина над шеей режима. А теперь внимание, Игорь Валентинович. Укры и поляки захотят, чтобы это был суд над Россией. Для немцев тоже есть такой соблазн. У них свой расчет – вину Германии и ее Нюрнберг им бы взять и заместить виной России и ее Нюрнбергом. Над ней Нюрнбергом. Логично и даже архилогично. А наша с вами одна из задач, Игорь Валентинович, – не позволить им этого – судить не им, а нам, и не Россию, а режим. Россия – это… (Кальтенберг запнулся) – это, типа, мы и есть. Вам доступна моя логика?

И не дожидаясь ответа, он продолжил. Он рассказал разное, называл фамилии и организации (Балашов их забыл в тот же миг, как услышал). Но когда Кальтенберг закончил с объяснением, Кайа дала Игорю на подпись бумагу. Бумага была о неразглашении. Балашов подписал, будучи погруженным в распутывание мысли, которая опутала мозг, – что же совершат русские такое ужасное? За что им положен Нюрнберг? Разбомбят атомную электростанцию? Разрушат плотину на Днепре? Но зачем? Если русские хотят занять территорию, то зачем? Если они хотят свергнуть нынешнюю власть в Киеве и отвратить Украину от Запада, то тем более зачем? Во что Игорь не верит, да и Кальтенберг, судя по всему, тоже не верит, так это в то, что в Москве правят злодеи, задумавшие Украину уничтожить. А, главное, если известен какой-то план русских, то почему он не объявит об этом заранее, не предупредит, не опубликует, не предотвратит?

Кальтенберг по-своему истолковал замысленность своего собеседника, его растерянный вид. Так и должен выглядеть обычный человек, которому было дано соприкоснуться с великим. Такой человек и должен выглядеть пришибленным. Тем более, если этот человек чувствителен к явлениям большого исторического размаха, если этот человек – писатель. Дмитрий Кальтенберг был немногим старше писателя и испытал к нему в тот день нечто вроде симпатии, которую готов выразить в опеке. Не деньгами, но советом.

– Игорь, сегодня отдохните. Подышите нашим столичным воздухом. Попишите, наконец. И обед с ужином не пропустите. Сегодня на конференции день проточный, он для общих разговоров, чтобы гости друг к дружке попритерлись… А мы к ним еще раз присмотримся. Вдруг тут кто-то лишний? Нам лишние не требуются на корабле современности. Завтра с самого утра – другое дело. Вот с утра – обязательно. Там уже не до воздуха. Завтра послушайте внимательно то, что скажет Лагода. Вот герой европейский. Тип. Присмотритесь. Знаете его? Нет? Кайа, позаботься, подведи Игоря Валентиновича к нашему германскому депутату Европарламента. Выходец, кстати, из России. Но не это основное. Основное – это то, что он не по-русски подвижен и системен. Не случайно ему европейцы поручили юридическую подготовку настоящего «русского Нюрнберга».

– Подведу, если это надо, – отозвалась латышка без энтузиазма. По ее мнению, Кальтенберг и так уделил писателю слишком много времени и, главное, выделил на это чрезмерное количество энергии.

– Вы сами выйдете к участникам для приветствия?

– Возможно… Дмитрию Кальтенбергу было не по душе, когда его помощница пыталась им управлять. У олигарха в отношениях со всеми без исключения людьми, его окружавшими и окружающими, имелись четкие «красные линии», за которые эти люди не должны переступать. Он себе так и представлял свою вселенную – всю состоящую из таких линий, а себя самого – существом, которое в первую очередь не позволит это делать. Любыми методами. «Красных линий» для него самого это существо, однако, не признает. Потому что это сверхсущество…

Балашов с радостью последовал совету берлинского опекуна и устроил расслабуху. Он пропустил весь первый день заседаний, но не обед. Впрочем, после обеда он вернулся в номер, выпил и ужин пропустил. В номере расслабуха закончилась сама собой, после того, как взгляд упал на программу семинаров завтрашнего дня, которую передала Кайа. Бумага напомнила о другом документе. Зачем он подписал его? Какого черта неразглашение, какого черта вот эти семинары, эта большая политика? Он писатель, а не Чемберлен, не Вилли Брандт и уж точно не Штирлиц. Почему бы Кальтенбергу с ним не побеседовать о литературе, о его книгах? Он же должен интересоваться литературой, если решил управлять судьбой русской! Какого черта тогда он подсовывает в литературные герои какого-то депутата? Только потому, что он – депутат и ловок в составлении европейских казусов? Вот от этих вопросов Игорь и спрятался от Кальтенберга с помощью минибара, в который чья-то заботливая рука поместила полулитровую бутылку виски «Таламордью».

Рано утром, несвежий, Игорь появился на заседании. И снова, снова этот Нюрнберг. Мероприятие вел Лагода. Невысокий, моложавый, едва начавший полнеть мужчина обладал благодушной улыбкой, не сходившей с гладко выбритого лица, мягким баритоном и способностью вести рассказ ровно, с расстановкой и при этом не нудно, а по-свойски, как будто давно знакомым людям дома, за ужином. Он одинаково легко говорил по-немецки и по-английски (как-никак выпускник колледжа Грюнберга-Стара), но к слушателям, которых собрал Кальтенберг, он обращался по-русски.

«Еврокомисия поручила нам подготовить законодательную базу для изъятия активов родственников русских предпринимателей. Естественно, у тех, которые не смогут объяснить легальное происхождение средств. И, также естественно, в Европе, а не в Африке. Мы это называем бременем доказательства чистоты средств. Пока оно лежало на нас, а теперь ляжет на них, родимых. Но это не все, за этим ходом мы готовим следующие сильные ходы…»

Внимания Балашова хватило на четыре хода, после этого он «поплыл». На что ему знать про деньги жен олигархов? Да, на четвертом ходе он отвлекся. Лагода – он кто? Русский? По оборотам речи – да. Немец? По расчленению мыслей на ходы – да. И все-таки он какой-то другой. Европеец? А что это за сущность – европеец? Многовалентное многополое существо, которое наделено высокомерием победителя, машинной логикой, благообразной внешностью-интерфейсом, целеустремленностью следователя прокуратуры, политическим нюхом фокстерьера, и еще, и еще, и еще. И ничего по сути. По человеческой сути. А тогда это персонаж, но не герой. Лагода – член сборной Европы на чемпионате мира по политическим шахматам, вот кто он. Какое будущее видится этому вполне еще молодому карьерному человеку? Только свое личное? Или не только? Вот он на третьем ходе объяснил, что Россия – настоящий антагонист, а не просто противник. Антагонист для европейца. Он не стал скрывать этого, не стесняется объяснить, что дело не в пагубной зависимости от русского газа и даже не в вечной русской мечте о величии и об империи – с этим дымом без огня справиться несложно, имея хорошие армии и деньги. Дело в ином – в принципиально другом образе жить, неизлечимо коррумпированном, нерациональном и крайне вредном, как ковид. Это способ мыслить, если его можно вообще отнести к категории «мышления». Это способ видеть. Русские, вернее, русское – и в этом даже не их вина, – не могут принять качества того нового мира, мира нового человека, мира глобального единства, мира справедливого менеджмента. Им не понять цивилизации новой технологической энергетики, новой трансгуманной медицины. Так он сказал, так его услышал Балашов. Все это – новая медицина, новая энергетика, цивилизация конца истории, новый человек, способный в ней существовать и осуществляться – для Лагоды – такая же естественная пища, как для его физиологии – перепелиное яичко и кофе из кенийского зерна к завтраку. Аккуратный Лагода напомнил писателю партийного наставника на комсомольском собрании в те горбачевские перестроечные годы, когда непросто было разобрать, верит ли сам вождь тем лозунгам о глобальном мышлении, в которых убеждает других. Новая технологическая энергетика… Трансгуманная медицина… Космос для человечества, свободное развитие свободных личностей под руководством вождей пролетариата… Но партийному бульдогу не пришло бы на ум публично лишить места в будущем какой-либо народ, пусть даже американский или английский. Чем-то это попахивает. Фашизмом? Нацизмом? «Зеленый» нацист? Кем предстанет Лагода в новой книге Балашова? В образе еврокомсомольца из партийной школы-инкубатора Грюнберга-Стара? Странно, если заказчик видит Лагоду в гораздо более серьезной роли… Балашов задумался о том, кем, собственно, хочет увидеть себя Кальтенберг глазами Балашова. Скорее всего, кем-то великим. Вряд ли олигарх отдает себе отчет в том, что и сам автор не властен над образом и не автор управляет героем, а герой – им. В этом отличие героя от персонажа, книги от анекдота. Надо своевременно поговорить об этом с заказчиком, чтобы тот не испытывал по отношению к писателю и его главному герою завышенных ожиданий… Балашов записал это в блокнот, который выдали ему как участнику конференции. А Лагода вел свое повествование с полчаса и столько же отвечал на вопросы. После этого объявили перерыв. И сразу, как из-под земли, возникла Кайа. Она цепко прихватила Игоря под локоть и подвела к докладчику.

– Вот герр Балашов, он писатель, – по-английски представила Игоря его конвоирша.

– Здорово, здорово. Как дела? – Лагода по-европейски доброжелательно встретил нового человека. В зрачках – блеск. Взгляд – и на всего тебя, и вдаль. Скан. Не рентген, как у Миронова, не медосмотр, как у Кальтенберга.

– Дела, наверное, в порядке, – по-немецки ответил Игорь.

– Герр Балашов напишет бестселлер о новом Нюрнберге. Он автор серьезных книг.

– О, отлично! Слышал, слышал. Балаше́в… А как с издательством? Уже есть договор? – в зрачках алмазной крошкой вращающегося сверла сверкнул интерес.

– Есть, – заверила Кайа.

– В Германии? Какое? На английский нужен перевод. Я могу поспособствовать, – уже не к Игорю, а к Кайе обратился Лагода.

– Издательство – это Кальтенберг. Все, что надо, будет, дорогой Сергей…

– Да? Тогда, конечно, отлично, – рассмеялся депутат. – Отлично, отлично.

Взгляд Лагоды вернулся к Игорю:

– Всяческая помощь с нашей стороны. Помощь и содействие. Впереди у нас очень много интересного. Жить у нас интересно, не так ли? Хорошо, что вы давно уехали из России, как и я.

– Стали европейцем? Все-таки что это?

– Вот вы это как раз опишете. Как я понял, вам это под силу. Европеец только сейчас формируется. Нами.

Балашов, которого поощрили, подался на живое слово. Конечно, ведь такое время, когда весь мир может стать совсем иным, а может погибнуть. Век Смертника…

Стоило из его уст прозвучать слову «смертник», как Лагода переменился в лице. Быстрым жестом он освободил верхнюю пуговицу на рубашке. Голос затвердел, как цемент.

– Вы не опасаетесь русских агентов? Петровых с Бошировыми? Вам дали охрану?

«Да я не верю в Петрова и Боширова», – хотел высказать свое мнение Игорь, но тут его перебила латышка.

– Пока никто не в курсе про бестселлер. Но про охрану мы обязательно подумаем.

– Сделайте. Это хороший ход. И еще. В три часа здесь в закрытом формате будет серьезный человек с Украины. Павел знает, о ком я. Герру Балаше́ву его полезно послушать. Это как раз по его тематике. Обеспечьте присутствие, я думаю, это поможет делу. Там слушатели – яйцеголовая молодежь, интернетчики. Они уже даже не европейцы, они следующие, их гражданство – фейсбукогуглоамазон. Они всего не поймут и не возьмут, о чем украинец расскажет. Это для герра Балаше́ва.

– По какой тематике? – уточнила Кайа.

– Смертника. (Аккуратный человек почему-то понизил тон, голосу вернулась прежняя глубина и доверительность.)

– Вы уверены? – перешла на английский латышка.

– Вы сомневаетесь? Ваш человек, вам решать. Но раз вы познакомили его со мной… – тоже по-английски и быстро, каким-то третьим голосом перемолвился с ней Лагода.

Кайа что-то прикинула в уме:

– Вы правы. Конечно.

Тогда Лагода передал Балашову свою визитку, достал телефон и отправил СМС.

– Я предупредил, герра Балаше́ва пропустят.

Игорь решил поучаствовать в этом междусобойчике и поинтересовался темой семинара. Кайа пояснила: ему повезло, ему обеспечен доступ к особому семинару о новых методах по развитию сознания.

– Психолог?

Лагода вполне искренне развеселился, обнаружив в смехе длинные, выдающиеся резцы.

– Психолог, психолог, только особого свойства психолог. В Вашем духе. Достоевский отдыхает, – по-русски описал лектора Лагода. «Вот и волчий оскал глобализма», – о своем, наметил фразу писатель в Балашове. Он заложил визитку в задний карман брюк. Депутат проследил взглядом путь карточки с его титулами.

– Удачи. Филь глюк[88], – завершил он журфикс с писателем и тот увидел его спину. Кайа пошла за Лагодой, рядом с ним. Они продолжили беседовать. А он – на обед, а оттуда – семинар к тому, у кого отдыхает Достоевский.

Только на вокзале, в ожидании поезда в Кельн, перед Игорем открылась вся глубина той пропасти, в которую он заглянул, придя на семинар «психолога». Бездна. Урсула с ее Кукисом – крохотная, мышиная нора в сравнении с бездной. Без-дна… Позд-но. Пост-дно? Поезд. Поезд – не избавление.

В вагон первого класса Балашов зашел первым. До отправления поезда – двадцать минут. Игорь откинул кресло, а на глаза положил рукав демисезонного пальто. Если собрать вместе все, что произошло, выходит так. Он подписался под тем, что станет автором книги о том, как будут разламывать через колено хребет России. А заодно и под тем, что он признаёт Россию агрессором, а себя – человеком из команды злейшего врага власти в России. Вот и о выделении его телу хранителей уже речь. И это не все. Он теперь ни больше ни меньше, а лицо, посвященное в план заговора. Он – заговорщик! Да, это пока только крошки со стола, но кому потом это докажешь? Петрову с Бошировым? Идиот! Слабак. Ну отчего жизнь устроена так, что стоило подумать о возвращении в Москву, и появились вот эти… спасители? Отчего, и своими руками! «Хорошо, а если зайти с другой стороны?» – попытался успокоить себя Балашов. Сам он, для большой литературы – это сюжет? Есть потенция на персонажа, на героя? Писатель, эмигрант, тихий человек, уставший от войн и столкновений, как раз и становится из-за своей тихости и усталости глашатаем беды и ее соавтором. И в огромном циклопическом глазе истории он заслонит Кальтенберга. Память воскресила Пустынника. Бесконечно полое тело. Двадцать лет – это путь от Смертника смертников, от Белого Смертника, от того Смертника, чей интеграл – Джинн моста, к Черному Смертнику, у которого нет интеграла, а есть бездна. Пустынник – герой романа в той особой точке истории, вокруг которых брался интеграл. Смерть как единственный способ продолжения одухотворенной жизни. А теперь возник «Психолог», возле которого Достоевский отдыхает со своей комнаткой с пауками. Не он ли тот герой, к которому Игоря подвели Урсула и Кальтенберг, как некогда к Пустыннику привели Маша, Логинов, Миронов? А Кальтенберг? Все-таки персонаж? Мастер интриги? У него белые, в веснушках, ладошки. В нетерпении от пришествия собственного величия он хлопает ими по коленкам по-детски. Нет, тут не история, тут интрига. В шекспировском сюжете интрижка может погубить страну. В пушкинском – нет.

Так попытался писатель в Балашове оправдать произошедшее его путем к новому сюжету, к новому герою, а только хитрая эта сущность – творческая сущность облегчения Игорю, ему самому, целиком, никак не принесла. Совесть выше свободы творца? Круг за кругом он возвращал творческую мысль к исходной точке. К себе.

– А ты сам, Игорек, чем не герой? Двадцать лет назад лично к тебе явился Смертник в форме старого еврея, оказавшегося афганцем, и едва не забрал к гуриям. Потом допросы, расспросы, минутный интерес журналистов. А Смертник исчез. Он исчер, а вместе с ним – длиннополое тело тоже исчезло. Шар земной оказался плоскостью Европы, карета судьбы – тыквой, Машу сменила Урсула, героя – миролюбец Балашов. Балаше́в. Еврорусский. Так его однажды, незадолго до своего возвращения в Москву, предопределила Маша. «Еще чуток, еще чуточка, и ты окончательно превратишься в еврорусского», – бросила в него дротик нового слова она, и отчего-то стало больно. Это было короткое время, когда они расстались и уже перестали собачиться по любому поводу. Тем больнее уколол дротик. Пусть слово новое, а понятное. И очень больно. Потому что он знал и знает – неправда, он никогда не станет еврорусским. Однако именно вот такого еврорусского Балаше́ва захотел заиметь в нем Кальтенберг. Еврорусского направил к новому Смертнику аккуратный и точный бильярдист-европеец Лагода. И вот семинар. Бездна…

…Игорь на десять минут опоздал на семинар. Виновата была Катя. Дочка дозвонилась ему из Москвы в перерыве после обеда, когда он как раз собирался к «психологу». А Кате приспичило поделиться с отцом девочкиными новостями и некоей неприятностью, мелочью в сравнении с глыбой, которая навалилась на него самого. Он едва вслушивался в жалобы дочки на маму, которая в Москве изменилась к ней и требует от нее невозможного, раздражается то и дело, все время на «подрыве». А уж на рассказ Кати о каких-то девочках, о том, что кто-то ее не пригласил на день рождения на Патрики, кто-то ей не позвонил – на этот рассказ Игорь вообще не обратил внимания. Он то и дело глядел на циферблат, а когда увидел, что рискует пропустить «психолога», то совершил глупость. Он перебил Катю и выговорил ей, что заботиться следует о важном, о мире, который трещит по швам. Пусть об этом поведает своим подружкам с Патриков, пусть их просветит, чтобы очнулись – война вокруг! И вообще, какие Патрики? Есть Патриаршие пруды, есть Мастер, есть Маргарита. Хватит детского бабства. Мама права… Катя в долгу не осталась: «Что, рудаки, сговорились? Типа ты Мастера изображаешь, а она – Маргариту? А мне жить права нет. Я про войну больше вашего знаю, вот меня за это не позвали, аршлохи. Пока ты отсиживаешься, мирный типа, шрайбер. Задолбали, эгоманы. Шайсе». И бросила трубку, что Игорь, положа руку на сердце, принял с облегчением и побежал на семинар. Конечно, с облегчением – оказывается, дочь знает о Мастере! Вообще здорово!

Крепкий молодой охранник, ознакомившись с аусвайсом, забрал телефон в ячейку и пропустил за массивную дверь. «Из дуба, что ли?» – подумалось Балашову. В помещении собрались около двух десятков семинаристов. Преобладали мальчики, молодые люди. Они сидели в свободных позах, как на лекции в нынешних колледжах. Планшетов и мобильных, впрочем, не было ни в руках, ни на коленях. Не было ни парт, ни столов, только стулья. Лектор тоже восседал в офисном кресле, возле двери, спиной к вошедшему, лицом к слушателям. К Игорю он обернулся. Он был необычно широк в плечах, в кости. Ровная черная борода выведена черной тушью. Узкие усы, выбритые над губами. Странный, светло-зеленый, фосфорного цвета, глаз. Второй глаз не живой. Жуткий шрам. Балашов споткнулся о порожек и едва не упал.

– Ко мне не опаздывают. Заблудился? Сядь вон туда и слушай. Для тебя повторять не стану, – резко, даже грубо повелел по-английски «психолог», указав на свободный стул в углу. И, провернувшись в кресле, продолжил. Он говорил не быстро, твердо, языком владел в совершенстве. А Балашов, как проштрафившийся школьник, изобразив прилежание, принялся вникать в смыслы слов, но выходило поначалу на троечку. Смыслы эти как раз ускользали от него, как стальные шары, намазанные маслом. Однако голос «психолога» обладал особенностью – была в нем металлическая нота, словно человек говорит не здесь и сейчас, а издали, сквозь жестяную трубу. Гипнотизер? Непобедимое, титановое, механическое. Сильное. Организованное. Структурированная бездна… Такая особенность заставила Балашова вслушиваться в слова. Он прилипал к ним, как муха к липкой ленте, хотя не находил между ними связей, созвучных ему. От этого стало не по себе. И страшно, и завлекло, возвращало в те сферы, которые когда-то объединили его со Смертником.

«Психолог» вещал о Хартлэнде и о Маккиндере. А Балашову слышалось слово «гибель». «Психолог» – о том, что его организация учит майнить свою крипту для тайных операций, а Игорю слышалось – «смерть, смерть».

Лектор говорил об украинцах, как восточноевропейских талибах, у которых великая миссия – в ходе нового всполоха «вечной войны» расколоть Россию с помощью Запада… Украинство – это новая кровь для Европы, в чьих жилах затухает энергия действия. Конец истории – это приговор Абендланду. Украинство – это начало истории. Но! Запад – это «цифра». Это система, это вещественный интеллект в военном деле, а украинство вытащит военное дело в качестве тягача для новой Европы. И против этого Запада мануально-аналоговое военное мышление русских и их союзников бессильно, оно обречено. Стадо слонов обречено против взвода роботов-танков. Неандертальцы против терминатора. Заразность, опасность и уязвимость русского духа в том заключена, что русский все еще верит в цельность существования, в неделимое, непрерывное, в невычисляемое, в эвристическое. Цифра, количество – для русского – абстракции. Русский характер сформирован огромностью территории и ресурсов, и сборной солянкой кровей. Огромность не есть неисчислимость, но русский не приемлет дефиниций, его сознание слабо развито, и в этом его ахиллесова пята. Русский все еще ищет цельножизненного прасмысла, он фетишист заразы в склянке темного стекла, под этикеткой «душа». Души нет, цельного нет. Запомните это. Кто с этим не соотнесется, тот не выживет. Его отторгнет «цифра», и он будет уничтожен молотом новой истории. Души нет, а есть атомарный дух. Это бесконечно делимый дух, это живость, это бесконечная энергия деления. Это постоянная подвижность в противовес русской дикарской косности и самоуверенному закостеневанию старой Европы. Мы, «Глобаль Тор» – организация, движение и идеология, – это будущее Запада. Мы нашей технологией и нашей энергией и Запад, его финансовая, военная, медийная, юридическая системность, измельчим Россию, как лист бумаги в шредере. Мы лишим ее вредоносной сущности. Мы создали для этого технологии. Она простая, как кубик Рубика, и эффективная, как реакция полураспада. Осталось произвести обогащенный уран. Но у нас все это есть. Уран хранится в мозгах. И мы проведем над русской душой новый Нюрнбергский процесс – мы его называем ЭнЭнПэ, Нью Нюрнберг Процесс. После этого будет осуществлена терапия вины, и там будет создана новая государственность, подобная модульной Европе. И новый русский человек. Он будет создан из вас и вами. Вы – положительный генный материал для него. Вы присланы ко мне, чтобы стать участниками этой работы и этой битвы. Для этого вам предстоит овладеть технологиями дробления любых сущностей, нашим специальным оружием. Это вундерваффе, глобальваффе. Для этого ничего не нужно, кроме цифры, защиты от фетиша души и Всемирной сети. Никаких цельностей, только движение. Никакой непрерывности, только скачки. Мы – это дух движения. Вечная война и всеевропейская Украина – это новая Византия трех морей! Слава Украине!..

«Смерть. Движение – смерть», – слышится Балашову. По рукам – мурашки. Игорь усилием воли встряхнулся, скидывая покрывало гипноза, и оглядел яйцеголовых. Кто-то прикрыл веки, как в дреме, кто-то качал головой в такт интонации рассказчика. Тут лектор замолчал, а слушатели так и раскачивались.

«Психолог» размял бычью шею, прижав голову то к одному, то к другому плечу, и встал. Поднялся и Балашов.

– Стоп, стоп, еще не конец занятия. Сели! Задание-блиц. Быстро сообразите, что можно сделать, чтобы уничтожить дух русни, не роняя атомную бомбу на Кремль. Просыпайтесь, просыпайтесь, бандерлоги! Пять секунд… Фюнф зекунден. Ну, кто? Вон ты, твое предложение? Что? Революция? Ты, прыщавенький, будешь Троцким? Уточню вопрос: что надо сделать, чтобы извести русский дух? Ты хочешь? Попробуй. А? Не слышу. Снести все памятники Пушкину? Теплее, мои сладенькие… Что вы могли бы сделать с Пушкиным? Подорвать? Повторяетесь. Нельзя повторяться, парни. Как, не слышу? Громче! Зачем трогать Пушкина? Что, он не виноват? А кто вообще виноват, а? Бес разве виноват, что он бес? А лед виноват, что он ледяной, а не теплый? Разве он знает, что он холодный? Разве он холодный? Нет, это тебе холодно, когда он у тебя за шкирмой. Нет вины, нет холода, нет зла. И тебя здесь уже нет, мой русачок, если у тебя в башке есть место Пушкину…

С этими словами лектор схватил одного из слушателей за шиворот, подтащил к двери и выкинул наружу. Балашову показалось, что для него разыгрывается мистерия, что все это – понарошку или во сне. Но Яго не унимался, он вел свой спектакль:

– Еще десять секунд, мои каштанчики. Ну? Ты? А, вот это ближе – это уже горячо. Разъять на мемы его тексты? А, позаменять? Типа «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, когда девицы голый зад в воображеньи мне явился?» Годится для села, мой зайчик. Теперь точно конец африканцу… Только это уже есть. Нет, зря вам деньги платят. Еще? Слышу, слышу, мозги заскрипели. Пока не пнешь, не полетите. Вот, сладкий ты мой, умничка. Привести душнилу к состоянию черного квадрата! Так пробуйте, мать вашу, упражняйтесь и шлите решения. Гамайте, гамайте! У вас же в руках грозное средство, у вас есть властители умов – интернет и искусственный интеллект. Задайте им задачку, мои сладенькие. А, вот как? Вот это хорошо! Конкурс на замену крылатых строк строками, которые сочинит ИИ? За деньги? Доллары? Уже сочинил? Добре, мои ласковые. Премии – это неплохо. За премию даже Ясир Арафат с евреями мирился. Стоять… Что ты сказала, зеленоглазая моя? Подключить систему Крамаря? Молчи. Я тебя услышал, я тебя запомнил, красава. Вот теперь закончим на сегодня. Мои парни свяжутся с вами. С каждым свяжутся. Зарубите себе на ваших нежных носиках, мои каштанчики, – украинство есть подвижность, это предприимчивость, это успех, это победа. Сгнокайте, губастенькие мои, самое большое русское вранье – это что время непрерывно. Время – это миг, это импульс, это шанс. Его нужно поймать и на нем мчаться, не думая, в рай или в ад. Времени нет, есть герой. И выбор. Вы должны быть с победителями. Не будьте с лузерами – не станете лузерами, трюфелечки вы мои…

«Психолог» завершил свою сессию в стиле сейлс-менеджера по продаже посуды или постельного белья и собрался выйти, но задержал на Балашове странный фосфорицирующий глаз.

– А ты что? Ты же тоже за Пушкина, так? Ты же не из этих…

Балашову хотелось возразить, напомнить, что Маяковский уже предлагал сбросить Пушкина с парохода современности, только сам застрелился. Но он промолчал. Не по себе ему стало, ох как не по себе.

– А, так у тебя возражение? Валяй, мой русачок. У меня минута. На тебя.

Человек незаметно, мгновенно, переместился во времени и оказался перед Игорем, едва не наступив на носки ботинок.

– Почему «Глобаль Тор?» – спросил Игорь, хотя совершенно не собирался ничего спрашивать.

– Ты сказал, что движение – это смерть. Ты казачок засланный, так твою растак. Нет, ты – засланный пушкинист, – тихо и ясно произнес он на чистом русском, без примеси мягкой украинской шипячести.

– Я это сказал? Это ты сказал, – прошептал и Балашов. При приближении к нему этого инородного тела некий счетчик Гейгера, счетчик атомов опасности незаметной и явной, защелкал и зашкалил. В солнечном сплетении Игорь ощутил зуд – либо бить, либо бежать. Бить – это бить в сталь. В сейфовую дверь, за которой нет ничего. Бездна. А бежать – это плестись на вялых коленках от катка, оснащенного двигателем «Леопарда». И видится крест на холодном металле.

– Да, это я подумал, а сказал ты, пушкинист ты наш, русачок ты тепленький. Мои парни тебе звонить не будут. Тебе позвонит Яго. Жди и помни. Яго – это я. А «Глобаль Тор» – потому что «Глобаль». У вас все должно быть планетарное, а мы будем нигде и везде, во всем. Даже у тебя в мозгу, в сознании. Вместо твоего сердца. И Пушкин скоро послужит нам. Да, да, дывысь. Еще как послужит… Он в умелых руках – бомба в мозгу у таких, как ты. Все, к чему ты привязан, делает тебя зависимым, пушкинист. Искусственный интеллект уже нашел сто способов взорвать такую бомбу. Жди. Как там ваш дипломат писал – молчи, скрывайся и жди взрыва… Жди, мой каштанчик.

Балашов не отрывал взгляда от шрама, пересекающего глаз. Пуля? Тогда у катка не должно быть мозга. Но мозг есть. Что тогда?

Яго поднес к здоровому зрачку оба указательных пальца и выкинул их в Балашова, коснулся ими ключиц. Игорь понял жест – «я слежу за тобой». Он хорошо запомнил тот жест. Он всего человека так запомнил, как немногих помнит. Так он помнит Пустынника. Дыхание помнит, помнит кожей лица, клетками эпителия, которые давно должно было смыть время. А они помнят, как их касаются молекулы Смерти. Это не запах. Это – как в детстве, когда губами прикоснешься к лезвию бабушкиного стального ножа. Нож наточенный, опасный, запретный…

Оказавшись в коридоре, получив свой телефон, Игорь в холле уселся в кресло и в волнении позвонил Кайе. Попросил о срочной встрече с ее шефом. Невозможно. Занят. День – по минутам. Тогда – с ней? С чего такая срочность, герр Балашов? Игорь постарался объяснить, что на семинаре говорились такие слова, которые с замыслом Кальтенберга никак вместе не вяжутся. Но ведь этого «психолога» должен был утвердить именно Кальтенберг? Но латышка перебила Балашова – по телефону только бесполезные идиоты обсуждают такие дела. Так он же как раз просит о встрече! Нет времени. Успокойтесь и делайте свою работу. Пишите. Кайа сбросила звонок и больше не подходила. Игорь вскочил с мыслью немедленно отправиться на поиски Кальтенберга и тут-то натолкнулся на Урсулу… Произошла та самая сцена. Но что ему ее Кукис после Яго! Поэтому и свернул, поэтому оставил без ответа. Не до них. Снова выбор на пути, который обозначен Кальтенбергом. Хотя, быть или не быть, разве это выбор? Быть или не быть душе, вот выбор? Писать или не писать, брать на себя ответственность сотворения образа или нет? Вот выбор между разными видами предательства и одновременно разными формами личного героизма. Как это у него вышло – движение – это смерть, но за ним будущее. А жизнь – это косность, за ней будущего нет.

Поезд готовился к отправлению в Кельн. В вагоне запустили прокачку теплого воздуха, и стало жарко, как в сауне. Но Балашов не стал скидывать со лба, с носа плотный рукав. Тем временем в кресло поблизости уселся кто-то тяжелый и влажный, как туча. Балашов очнулся от прикосновения увесистого предмета к шее. Скинул рукав с лица. Над собой он обнаружил огромную шерстяную массу. Он вздрогнул. Масса сгинула. Масса оказалась бородой. Открылось лицо. Гигантский палец отчалил от балашовского уха.

– Мой дорогой, с вами все в порядке? Аллес ин орднунг?

Игорь вздохнул. У него все в порядке? Разве?

– Вы лицо накрыли и бормотали под пальто. Вдруг у вас жар? По-русски, апропо, бормотали. Времена сейчас не лучшие, все подозревают в русских шпионов.

Балашов сосредоточился. Что он мог наговорить?

– Вы говорите по-русски? Вы украинец?

– Не беспокойтесь. Я не говорю, я только понимаю. Чуть-чуть. Я могу отличить русский от украинского или польского. В Афганистане кого только не было.

Услышав про Афганистан, Игорь ожил и вступил в разговор с соседом. Ему для этого пришлось отодвинуться, вжаться в стекло, так тот был велик телом. Небольшим поворотом головы сосед легко сумел бы бородой стереть пыль с носа собеседника. Добродушный, разговорчивый немец. Рядом с ним Игорю стало спокойнее и легче. Тут и поезд тронулся.