Зима 2022 года стала испытанием для афганца, будь то простой дейханин, городской ремесленник или торговец розницей. Природа и раньше не баловала жителя этой горной страны, а тут, в первую же зиму, не откладывая на потом, она устроили жестокую проверку новой власти. Но ошиблась. Муллам, занявшим высокие кабинеты и вельможные кресла в городах, было не до нее. Стужа и голод, которые разом набросились и на север, и на юг, вдвоем стали хватать жителей за горло, те бросились к талибам за помощью и увидели, как начальники всё, что есть – теплые стены, муку, все еще поступающую через Термез от гуманитарных организаций, уголь, – все-все везут на свои склады, где раздают своим командирам. Пошел среди людей шепот, что власть-то не народная, не та вовсе власть, что была при справедливом мулле Омаре… Тех, кто с шепота переходил на голос, победители били палками, а особо упорствующих для острастки расстреливали и вешали. Тогда зашептались люди про другое – что в горах Бадахшана и ниже, в Кундузе, в Тахаре, в Балхе есть места, где голода и холода нет, их оттуда изгнали арабы и всякие другие дерзкие парни. Эти парни в черном собрали вокруг себя поистине народных мусульман. Они справедливы и богаты. Богаты, но справедливы. Они стоят за новое огромное государство, где воцарится истинное учение Пророка во всем его величии. Народ из тех, кто помоложе, потянулся в те края, к тем командирам, к которым шустрые парни в мечетях и на базарах зазывали как к воинам этого государства – Велаята Хорасан. Странное дело – этих ловкачей стражи порядка, служители ужасного Саваджа, не спешили хватать на базарах и в мечетях, их не тащили вешать и расстреливать… Небольшие группы боевиков-велаятовцев, которые появились лет восемь тому назад и казались отдельными лужицами после мелкого дождя, в одночасье, питаясь устремившимися к ним людскими ручьями, слились вместе и образовали систему глубоких озер. Из дальних стран через Пакистан к командирам «черных» текли деньги, шло и оружие, а с оружием и деньгами добыть себе пропитание и найти теплый кров – дело не сложное для умелого командира. Холод и голод им не помеха. Талибы в Кабуле и в Мазари-Шарифе, в Герате и в Бадахшане занервничали.
Зато Черный Саат в феврале был вполне доволен своим положением. Тщеславие служило тем прочным фундаментом, на котором этот мужчина выстроил здание своей личности. Тщеславие привело его в смертники Великого Воина Джихада, где положение его старшего брата Джудды обеспечило ему особое положение, возвысило над простыми носителями «пояса шахида». Он легко дал убедить себя в том, что станет исполнителем великой, исторической и даже надисторической миссии и осуществит такой теракт, который потрясет мир… Не случилось… Предатель, Керим Пустынник помешал осуществлению миссии.
Тюрьма ничуть не умерила его воли к славе, а все более тесное общение с Чеченцем придало этой воле иное направление – он увидел, что славы снова можно набрать полным ртом, как голодный Ходжа в чайхоне наберет плова. Ее можно набрать и не жертвуя собственной жизнью. Слава может стать наградой за упорное обучение и умственный труд. Для этого есть одно условие – ты должен стать избранником. Избранным. Но Саат был убежден, что он – избранник. Иначе как объяснить то, что он остался жив и именно к нему приставлен рыжебородый? Да, Саат поверил, что может стать семенем нового великого народа. Поверил не дедукцией, а индукцией; ведь если я – избранный, то для чего-то великого я должен стать семенем… Но тут имелся и подвох. При нынешнем положении дел слава первым делом достанется Чеченцу, его она коснется золотым крылом. Когда Одноглазый Джудда направил его в Германию со сверхсекретной миссией и во главе равных ему избранных смертников, он знал, что первенство останется за ним, в историю войдет он, а не Пустынник, не Профессор и, конечно, не его тельник Карат… Но теперь не с ним, а с Чеченцем общается заказчик их работы, теперь Чеченец задает тон и, конечно, лучше разбирается в деле – он же гений в дьявольских новых технологиях, этот рыжебородый. Он молод и нахален. Он убежден, что жизнь изменилась, она стремительно перестроилась от замшелого, патриархального, от главенства старшего над младшим. К верховенству молодости, дерзости и умения оставаться в завтрашнем дне над опытом, над мудростью аксакалов. Он обосновывает свою убежденность тем, что среда обитания изменяется с такой стремительностью и опыт вчерашнего – назавтра уже залежалый тухлый товар. Это мусор, он неприменим и даже вреден, как плесень. В такой среде обитания аксакалу не сделать и шага без обращения к сыну, хотя нет, сын у аксакала тоже аксакал, так что к внуку. К правнуку. Куда аксакалу без гаджета?
– А если внука нет? – пытался поначалу бороться с дерзким сокамерником Саат. Он злился, комкал в кулаке свою бороду. А тот ухмылялся: если нет, то держись меня, устат. Держись за моей спиной, я не споткнусь.
Саат запомнил и затаил на сердце зарубку. Жизнь научила его умению ждать и ждать, а это умение во многом равносильно вере. Без такого умения никакой навык быть вровень со средой обитания не принесет достойного плода. Поэтому, рассудил Саат, ему еще будет предоставлена возможность обойти Чеченца… Так он сказал себе в первые же дни на свободе – и дождался. В начале марта Саата пригласил сам Ханани. Могущественный Савадж прислал за ним аж четыре черных джипа, а когда они встретились, то принял как родственника. Ощутив на своих плечах ладони Саваджа, Саат вспомнил о Чеченце и тоже, как тот, ухмыльнулся в бороду. Да, он не ошибся. Начальник талибской службы безопасности предложил ему должность в Министерстве внутренних дел. Ни больше ни меньше, а руководить отделом информационной профилактики. «Мои в этой всей кибернетике ничего не смыслят, а русские давно предупреждали Наджибуллу, что без нее никуда. Коммунисты были безбожниками, но не дураками. Я слышал, у тебя молодой помощник – тоже не из дураков, а с твоим умом и опытом равного тебе скоро не найти в наших краях», – потрафил Саату Савадж. По его задумке, этот отдел станет общим у МВД и у Главного управления разведки, которое хананистам не подчиняется. Так что Саату, по сути, предложено не просто стать главным надзирающим компьютерным оком, но и своим человеком возле начальника ГУРа Абдула Басика, человека, опасного для Саваджа.
И Черный Саат принял предложение. Теперь уже Чеченец формально попал под его крыло! Имелась и другая выгода у Саата, и она была проще тщеславия. Это была «польза дела» и «польза от дела». Саата с Чеченцем и до того обеспечивали продуктами и прочим необходимым с базы талибского МВД, а тепло в особняке старательно поддерживали слуги. Так что голод и холод зимы их миновали. А все-таки с обретением должности Саату прибыло в пайке. Появилась охрана и шофер при черном джипе…
И вот Черный Саат на черной машине отправился к Мухаммаду в Кундуз. Да, ему захотелось первым делом предъявить себя в новом сановном качестве старому боевому товарищу, который двадцать лет назад засомневался в его величии. Хотя нашел Саат для поездки другое объяснение – теперь ему снова нужны свои люди, и пусть Мухаммад не стал идолопоклонником нового электронного божка, но все-таки не напрасно еще в давние годы моджахеды прозвали его Профессором. Саат снова решил уговорить Мухаммада бросить мирную стройку и перейти на службу к нему. И он вез ему подарок. Не подарок, впрочем, а наживку. Книжка не книжка, а умное – умному. Раз он звался Профессором. Не книжка – брошюра. Ее под профиль Мухаммада подготовил искусственный ум рыжебородого помощника Саата, его проводника в новые технологии. Учтена тяга Мухаммада к инженерному знанию и то его стремление к новому человечеству, к технологической справедливости, про которую не позабыл Черный Саат. В брошюре рассказано о новом исламе, который востребует новые энергии, новый социум, новую территорию и нового человека. Этот социум справедлив, потому что не зависит от нефти, которой у одних слишком много, а у других – мало, он высокотехнологичен, он – зеленый в двойном смысле (этот ловкий заход особенно понравился Саату, когда он пролистывал брошюру крепкими, но потерявшими былую подвижность пальцами), а территория будет простираться от Афганистана и прикаспийских земель до богатых водой земель Севера. Золотые поля Украины накормят всякого жителя новой земли. Но самое главное – новый человек. Он воин. Но он больше чем воин. Он человек рода и племени настолько, настолько он способен поглощать все лжи, манки, ереси человечества и возвращать человеку живую дикарскую кровь, кровь без белых шариков страха, и он – человек будущего настолько, насколько он способен понять и покорить технику и овладеть всякой технологией, которая только ни появится в общей копилке ума человеческого. Он – афганец, и он – украинец. Чего в брошюре не было, но о чем уже знал Черный Саат, так это о том, что новый виток веры уже получил свое название – саатизм…
Мухаммад тоже не голодал, но и не шиковал. К холодам ему, давнему страннику, было не привыкать, но все-таки старые кости чаще и чаще напоминали о себе, и от таких напоминаний ему не сбежать. Куда сбежать от собственного тела? Нехорошо стало ему зимой. Колени разнылись, им стали вторить зубы, заболел желудок, и сильно заболел. Мухаммад перестал выезжать на стройку в Бадахшан и вел конторские дела из офиса, а вместо него на объекты мотались Умары. Боль – это спутница жизни. Счастье без боли – это смерть. Но страдание – это выбор. Об этом предупреждал его Керим Пустынник. Мухаммад верил Кериму, но понял его слова только теперь, понял не одним телом, но и духом своим. Зимой 2022 года физическая боль стала причинять страдание, но не отняла у него счастья жить на свободе, то есть как бы после смерти. Однажды, как раз незадолго до приезда Саата, ему пришло в голову, а не есть ли его нынешнее существование уже жизнью после смерти, и он просто не заметил, что умер? Но нет, слова Клагевитца о возможности женитьбы все еще волновали его сердце, а, значит, он не умирал. Сто дорог еще перед ним. Труд инженера, женитьба и старость в страдании и в достатке. Или снова война… Да, война приближалась к нему, к его жилищу и к офису в Кундузе, она окружала его, как стая хищников окружает дичь, и он не мог не услышать ее запаха. Работники прибывали в офис его конторы издалека, это бывали уйгуры и не уйгуры, они не умели и не хотели строить, зато куда-то то и дело уходили с Умарами. А когда возвращались, от них пахло порохом… Сто дорог… Сто дорог афганца все ведут к войне? Молодой Мухаммад слышал такое от старших. И рад был взорвать мир, в котором этот закон неизбежен. Постаревший Мухаммад, Мухаммад-сиделец, отсиделец, Мухаммад-строитель устал от такого закона. И приблизился к тем машинам, о которых мечтал, к мирным машинам. Его приблизил к ним Клагевитц. Клагевитц… Он тоже пахнет порохом, огромный добрый джинн. Он тоже оказался джинном войны. Но из-за него Мухаммад-отсиделец стал свободнее. От Саата. И от самого себя, прежнего. Вернее, над ним создался другой Мухаммад. Этот настоящий Мухаммад не вполне ходит по земле, он чуть-чуть приподнялся над ней, впрочем, не возвышаясь. Мухаммад все чаще ощупывал себя изнутри, дивясь физическому присутствию нового духа. «Кто же есть человек? Зачем вообще человек?» – спрашивал дух. «Человек – это тот, который задает только один вопрос и дает на него сто ответов. Сто ответов – сто дорог, не одна дорога»… В общем, Мухаммад обнаружил в себе дух Керима Пустынника. Временами, закрывшись от Умаров и других работников в своем небольшом кабинете управляющего якобы для гимнастики, превозмогая боль, он закручивал и раскручивал на поясе веревку с гайкой, примерял на себя то оружие, которым виртуозно владел старый Керим. Зачем? Нет, ни с кем не вознамерился биться Профессор, но желал соотнестись с духом мудрого Керима. А духи воинов соотносятся через оружие… Осталась бы от Керима книга, это великое оружие мудрости, – Мухаммад колдовал бы над книгой. А когда суставы отказывались следовать воле своего хозяина и боль принуждала Мухаммада бросить бечевку с гайкой, он ложился на ковер, прикрывал веки и повторял слова, прочитанные им в послании, полученном еще в конце февраля в фейсбуке. «Не следует ждать наставника созревшему для мудрости». Он не сомневался, это было послание от Пустынника. Не раз Профессор искал в себе слова, чтобы ответить на это послание, но не находил тех, которые он счел бы действительно достойными. Впрочем, он пребывал в уверенности, что Пустыннику ни к чему его слова, если частичка духа его передалась вместе с посланием. Но что значит «свобода принятия добра?» Афганца стал волновать вопрос, что это и способен ли он ещё к принятию добра? Почему стало волновать именно это? Потому что старый боевик уже догадывался, как сложно и тяжело ему было бы выбрать свободу принять добро! Вся прежняя жизнь – она тогда не его? Как сказал когда-то Пустынник, когда народ Книги отказывается от Книги, Смертником станет и ищущий жизни, и ищущий любви, и ищущий Бога! Но разве народ Книги вернулся к Книге за эти годы?
Саат как раз застал Мухаммада в офисе стройконторы. Уйгуры, два Умара, одинаково мрачными взглядами проводили двух пожилых афганцев, когда те уселись в джип и уехали. Куда увез их начальника другой начальник, большой начальник? Не началось ли то самое, ради чего их привезли в Кундуз? Облик Черного Саата дал им надежду, что это время близится…
А Саат отвез Мухаммада в местное управление МВД. Стоял морозный солнечный день, воздух искрился, а по коридорам управления в снопах света перемещались столбы пыли. Среди столбов бродили неторопливые люди в чалмах, тоже на вид пыльные. Саат во френче европейского покроя, сшитом из дорогой материи, чалма тончайшего шелка, роскошная чистая борода – такой вельможа казался среди убогого окружения целым министром, а то и бери выше. Чиновники расступались перед ним. Отступая в тень, они завистливо косились на его костлявого спутника, которого легко было спутать с простолюдином.
Начальник полиции не пришел в восторг от появления гостя из Кабула, но, как говорится, посодействовал с уважением. Черному Саату и Мухаммаду выделили лучшее, теплое помещение, принесли чаю с иранской пахлавой, с гранатовым муссом и оставили беседовать. А Саат, пожелавший своим появлением и видом удивить Профессора, сам поймал себя на удивлении от того, кого он увидел перед собой. Ему показалось, что Мухаммад за какие-то несколько недель, прошедших с их прежней встречи, усох, подрос, удлинился в лице, а заглянув в его глаза, у гостя из Кабула возникло неприятное воспоминание. Отстраненной пристальностью Мухаммад стал походить на Керима Пустынника.
Да, Саата передернуло, но он справился с собой, сказав себе, что Мухаммад не может быть Керимом, он – существо из другого теста. Тому, кто родился ведомым, не стать поводырем. «Это мне мерещится, я не могу позабыть обиды, нанесенной мне нечестивым суфием Керимом…» – так он объяснил себе неприятную ассоциацию. И обнял старого товарища. Первым делом, оставшись вдвоем за чаем и сладостями, он, после пассажей о здоровье и «вообще о жизни», рассказал Мухаммаду о своем назначении. Ему понравилось, как известие подействовало на Профессора, как вздернулись серые брови.
– И ты принял предложение? Ты справишься? Это такое необычное и сложное, такое путаное дело, всякие компьютеры, телефоны… Хотя твой рыжебородый в этом мастер, так ведь? Но ты… Ты действительно сумел удивить меня… Может быть, ты поможешь мне и здесь, на стройке, наладить учет… Ведь воруют…
Как радостно было услышать такое Саату из сухих уст Профессора! Саат снисходительно объяснил, что как раз только он и справится с такой сложной задачей, которая никакому улему из Кветты или умельцу мастерить мины из Бадахшана не по силам. А он, Саат, несмотря на свои годы, обучился новому мастерству и теперь с помощью странного малого, о котором вспомнил Профессор – хвала его крепкой памяти, – с помощью рыжебородого парня построит настоящее дело прежде, чем люди Мухаммада в Кундузе проложат несчастную дорогу. Парень пока не набрал опыта, но Саату поручено руководить его талантливыми мозгами. А его ум и умения – это власть над мозгами компьютеров. Саат увлекся, хотя не потерял из вида цель – привлечь Мухаммада. И он на сей раз не стал спешить. Он расписывал и расписывал свои новые возможности, как шелка на прилавке перед покупателем раскладывает опытный торговец.
– Чеченец – очень способный парень, но он чрезмерно увлечен собой, своим умением обращаться с техникой. Как ты полагаешь, Профессор, какая судьба ждала бы минера, любящего себя за умение делать мины? Вот и ему требуется поводырь, который уведет его от себя самого. И у талибов будет самая лучшая система, лучше, чем у паков и даже чем у иранцев. Не станем даже оскорблять наш слух упоминанием обо всяких узбеках с таджиками.
Наконец, дождавшись паузы, Мухаммад уточнил, что же будет с другими великими делами? С какими? С теми, о которых ему в прошлый раз рассказали Саат и Чеченец. Как быть со словами о новом, абсолютном оружии, которому по силам будет справиться с целыми государствами и с народами, их населяющими? Об оружии, которое способно во мгновение ока лишить их самого смысла жить вместе, одним народом, держаться вместе на одной земле? О вредоносных вирусах, которые произведет это абсолютное оружие и которые изъедят ствол целого смысла и поселятся в том, что от него останется так, как жук-короед превращает живое дерево в жилище для своих личинок? «А как быть с самым великим замыслом – о новом народе, семена которого только предстоит бросить в землю? Разве эти семена нужны талибам на их земле? Разве обрадуются они, узнав про новый народ в чреве их матери-земли? Талибам нужны деньги, им нужны вода и тепло, им нужен порядок в собственных мозгах, а не оружие, которое изъедает мозг. Разве не так, многоуважаемый Саат?»
Мухаммад не заметил, как из вопрошающего превратился в диктующего. Его голос зазвучал непривычно, в нем – сила эмоции и твердость. Он будто спорил с гостем. А что же Саат? Саат снова разглядывает лицо собеседника, как следопыт – обнаруживший в тысячу раз хоженой им пещере неведомый знак на стене. Он рассуждает так: «Это хорошо, что он спорит. Лишь бы не упирался тупо и упрямо, как в прошлый раз. В споре у Мухаммада нет шансов против меня». И Саат направляет в центр сражения свои колесницы. От него Мухаммад узнает о том, что раньше или позже талибы и весь Афганистан станут частью большого справедливого государства. Этого государства должны будут опасаться его враги, а добрые соседи будут радеть за его дружбу. Путь к государству долог и сулит много крови, которая ляжет на придорожные камни. Однако среди талибов вызрела сила, которая поведет народ этим путем. Пока у народа мало соков, ему не хватает мощи, чтобы скрутить врагов и сдвинуть препятствия, скинуть камни на обочину. Поэтому вождям народа потребуется все умение, все искусство одолевать других, не тратя собственных сил, – умение стравливать, оказываться нужными то тем, то этим и терпеть, выжидать. «А что такое нужность нашего стана для других? Подумай, Мухаммад, и скажи мне… Мы же с тобой не простые дейхане, мы столько лет волей-неволей занимаемся политикой»…
Профессор морщит лоб и вступает в игру, замысленную Саатом. Он принимается перечислять свойства своей страны, в которой не был столько лет, а как будто не оставлял ее… Пересечение путей из Китая и Индии к арабам и европейцам? Огромные запасы ценных материалов, которые природа припрятала в горах то тут, то там, как белка зарывает орешки? Литий, алмазы, лазуриты в Бадахшане, медь в Логаре, уран в Гильменде… Да, он слышал про уран. Вода для Ирана и для узбеков с туркменами? Они долгие годы пользовались их, афганской водой… Что еще? Вера в собственную свободу? В готовность быть нанятым, но никогда – купленным?
А Саат качает головой, бороду берет в мохнатую пятерню и, чуть подержав, отпускает, отгибает от кулака большой палец. «А еще? Продолжай», – уже подбадривает старого товарища учительским тоном. Профессор озадачен. Что же еще? Учеными умами и прорывами ввысь, сквозь небеса, и в глубины морей не скоро еще прославят Афганистан его гении. Так что, снова запах пороха? Когда-то мулла Омар пообещал туркменскому Баши, что стоит лишь одному солдату завистников-соседей перейти границу туркменского ханства, как тьмы талибов придут к Баши на помощь и сметут армии и дворцы недругов. Так что же, снова нужны наемники? Но разве удивишь кого-то сегодня таким товаром? Вся Африка стоит в очереди на этот рынок. Смертники? Смертники Ханани? Так вот зачем приехал к нему Саат?
Мухаммад не произносит всего этого вслух, он вытаскивает из себя только итог цепочки соображений: смертники? Но Саат удивляет его и тут. Он хохочет в ответ. Он хохочет так, как всезнающие взрослые смеялись бы над наивностью ребенка. Профессору досадно. «Объясни, а не насмехайся. Не говори загадками будто китайский монах», – требует он. А Саат согласен больше не говорить загадками.
– Тогда послушай меня без предубеждения. И без всех этих заумных еврейских заворотов, которыми нас смущал нечестивый Керим.
Черные глаза Саата пыхают короткой яростью. Мухаммад отводит взгляд. И Саат посвящает Мухаммада в те мысли, которые он почерпнул из разговора с Саваджем, из общения с Чеченцем, а также вычитанные в книге британца, хотя сам уже представил их своими мыслями, искренне присвоил их себе. Услышал Мухаммад похвалу и своей проницательности. «Да, уран – это верно. Гильмендский уран скоро должен сыграть свою важную роль, потому что с его помощью и руками отважных украинцев, новых людей, новых смертников будет покончено с большим врагом на севере – с русскими. Новые смертники – вровень нам, но будут вооружены лучше, чем были вооружены мы. У нас с ними теперь есть глобальваффе, абсолютное оружие. Уран – это заряд для глобальваффе».
Тут Мухаммад перебивает рассказчика. Он напоминает слова Чеченца, что оружие это не предназначено для стрельбы, оно – иного типа, оно воздействует на умы и дробит смыслы и веру неверных. Не может же быть, чтобы такому глобальваффе требовалось столько энергии, что оно бы работало на расщепленном уране? Саат усмехается. Он не может справиться с собой, спрятать мину превосходства на лице. Он считает, что мощная борода сама скроет от собеседника обидную мину. Тогда Мухаммад возвращает Саата к обещанию расправиться с русскими. «Я уже не однажды это слышал. Мы с тобой это слышали». И снова в ответ ему – высокомерная усмешка. Мухаммаду невдомек, что Саату самому пока не ведомо, как же будет использован гильмендский фактор. Он только знает, что Чеченец буквально накануне задал этот фактор в свою адскую машину. Поэтому он повторяет на свой лад, собирает и обращает в ловкую речь те слова, которые успел поймать в свою сеть из разговора с сероглазым британцем, из бесед с рыжебородым украинцем и из вчерашнего ответа Чеченца на прямой вопрос, зачем понадобился уран… Молодой нахал наградил его тогда такой же высокомерной улыбкой, какую он теперь передал Профессору. И Саат произносит речь, предназначенную сразить Мухаммада. Он готовил эту речь, он собрал в ней свои помыслы.
– Уран и то оружие, которое приготовим мы – я и мои люди, – это мощь. Мы соединим две силы, одна из которых взорвет землю под ногами врага, а вторая – разорвет его мозг. Они положат конец русскому как идее. А русский без идеи – это не русский. Это тень русского. Нам с тобой, моему брату Джудде и Великому Воину Ислама не хватило времени, которое равно новому знанию. У нас не было знания об этих силах. Теперь оно будет в моих руках. Мне даны полномочия, брат мой Мухаммад. И когда рухнет русский, Азия достанется нам. Нужно будет много терпения, но она без русского останется пустой, как дупло, которое навсегда покинула страшная птица. Никакие американцы, немцы, англичане не удержат ее, напротив, они сами передадут ее нам, полагая нас по-прежнему слабыми, и падут жертвами этого заблуждения. Мы столкнем их с китайцами и с турками в Азии. Но до того времени мы многому научимся у них. Мы научимся многому, пока мы нужны и зачислены в слабые и зависимые. А чем мы им нужны? Мы, я имею в виду – это сейчас талибы. А назавтра мы – это сегодняшние враги талибов. Но мы – это те, которые нужны и кажутся слабыми и алчными. Зачем? Как ты думаешь, Мухаммад? Не знаешь? Вот! Я многое понял в политике, мой брат-профессор. Слушай и держись меня. Мы нужны нашей непризнанностью, нашей зыбучестью, мы нужны такими, кого не поймаешь в сети их законов. У нас семь разных рук, и на каждой – семь пальцев, и каждым они могут воспользоваться против своих врагов, самим не прикасаясь к дегтю и к грязи. Не скоро еще афганский инженерный гений запустит ракету к Солнцу. Да, я прочёл это сомнение на твоём лице. Зато у нас будет кое-что сильнее ракеты. Зато у нас вот-вот появится оружие сильнее лазерного луча. Теперь я знаю, как действует лазер и как он создает иллюзии предметов. А в нашем лазере вместо волшебного кристалла, направляющего лучи света, будет кристалл, который преломляет лучи информаций и создает свои кажущиеся миры, иллюзии. Видишь, я не потерял времени зря и многое познал и в твоих науках. Теперь твоя очередь познать мои… Наша страна – это самый большой базар слухов в мире, мы сорок лет в войне всех против всех. Запада с Востоком, Юга с Севером. И никто не спросит наших нынешних спонсоров за то, что они нашими руками с нашей земли направляют такой лазер в головы их врагов. Сейчас наши руки – это руки талибов, а они не признаны никем, и формально наши спонсоры с ними в войне. Это настоящая политика и настоящая игра, мой брат. И выйдем в ней победителями, когда вдруг явимся споносорам в виде их врагов, сильным новым народом, вооруженным глобальваффе и силой Смерти. Им уже не справиться с нами в отсутствие русских.
Мухаммаду в отличие от прошлого разговора нынешний рассказ уже не кажется туманным словословием. Нет, в нем уже видна структура и энергия, хотя технология по-прежнему скрыта от его понимания. Ему становится интересно, как же устроена механика, где используется уран? Но новому, верхнему Мухаммаду, тому Мухаммаду, который возник и чуть приподнялся над Мухаммадом-инженером и Мухаммадом-смертником, ещё более интересно, слушая Саата, угадать, чьим умом сейчас тот живет…
Слушая Черного Саата, Мухаммад ощущает, как по коже, по шее, по вене ползет, поднимается к чреву мысли червь сомнения. Мухаммад, слушая, вспоминает себя и размышляет о Клагевитце. О добром джинне. Вот Мухаммад, подобранный добрым джинном, воскрес в миру. Не воскрес, но воскресает. Он воскресает как дерево после безжалостно студеной зимы, он копит силы, чтобы пустить зелень из той веточки, которая сохранила способность, готовность жить, и оставляет без сока те ветки, где теплу уже не пробиться сквозь перемерзшие капилляры. И вот что с ним происходит: жизнь сейчас одолевает в нем веру. И это – страшно, потому что сложно. Жизнь – сложнее веры… Выбор жизни кажется проще выбора веры, но вмешалась эта опасная свобода выбора добра… В тюрьме и до тюрьмы, в долгой войне, в войне, которая кажется нескончаемой, он, Мухаммад, верил. Верил в смысл своей смерти. Рядом с Клагевитцем ему стало тепло, как возле натопленной голландской печи, и поначалу не возникло страха обжечься. Ослабла вера его в смысл смерти. И вот прошлое в образе Черного Саата призывает его вернуться к смыслу и к вере. Снова молитвы о разрушении веры и воли врага, о смерти и о Смертнике. Что, если это естественное окончание весны и возвращение зимы – долгой зимы ледяной веры и бесконечной смерти как готовности не жить и убивать во имя единства времени? Возврат на единожды избранный путь? Есть же такие края на земле, где вообще не случается лета… Клагевитц – вот препятствие, преграда к возвращению зимы. Клагевитц – надежда на позднюю весну и на запоздалое лето. Или это обман? А червь сомнения ползет и ползет дальше. Что, если Клагевитц – всего лишь другой путь обратно к зиме? Только более хитрый путь? Слепец, ведущий слепца, слеп вдвойне… У немца к Мухаммаду свой интерес, и хмурые, готовые к прыжку Умары с руками, обожженными опытами с СВУ, – ясное тому подтверждение. Как бы немец спокойно пил чай с ним, с человеком, который готовил убийство тысяч немцев, если бы у него не имелось своего особого интереса как раз к такому Мухаммаду? Можно было бы допустить, что Клагевитц из той породы не вполне немцев, а «европейцев», которые в Германии получили название «гутменш»[84] и радеют за низко падших, за заблудших. Радеют за афганцев с арабами больше, чем за «своих». Мухаммад много видел таких во Фрехене и в Кельне. Можно было бы допустить и такое, если бы не слова, сказанные добрым джинном при бегстве натовцев: «улетай, хотя ты мне нужен здесь»… Что, если Клагевитцу все-таки нужен именно террорист Профессор? Что, если немец сам не верит в способность Мухаммада и мухаммадов уверовать в весну и в росток на обрубке дерева? Скорее всего так и есть, не может он в такое верить.
Мухаммаду дурно от обилия вопросов. Ему тяжело, страдание суставов охватывает все тело. Он уходит в себя под звуки, доносящиеся от рассказчика. Наконец голос гостя из Кабула смолк, так что он сам вздрогнул от наступившей тишины. Посидев недолго в возникшей тишине, Саат взял Мухаммада за кисть и произнес совсем тихо: «Что скажешь теперь, устат? Пойдешь за мной? Ты мне нужен. И ты теперь – посвященный. Я знаю, что вокруг тебя крутятся мутные иностранцы, они, конечно, сулят тебе деньги и жизнь в Европе. Не удивляйся, я дружу с Саваджем, а у него везде свои глаза и уши… Знаю и то, что ты собираешь опасных людей вокруг себя, уйгуров и таджиков. Собрался к велаятовцам? Не надо. Со мной ты найдешь их гораздо быстрее. А куртка командира какого-нибудь отряда уже узка для твоих плеч, мой друг. Погляди на себя! Тебе ли снова бродить по горам! Что? Ты удивлен? Не собирался? Ты рассчитывал и дальше с ними строить дорогу? Ты все еще наивен, брат. Как же наивен… Ты наивен, как юноша. Твоих тружеников скоро заберут мои люди. Или люди черных велаятовцев. Или враги наши и враги велаятовцев. Твои немцы или американцы. Или кто-то еще. Как бы то ни было, они уйдут и другие уйдут. Они – материал. А ты – Профессор, и ты – мой брат. Кому, как не тебе, постигнуть мою науку! Сейчас не ошибись, не откажись пойти за мной».
– Ты снова говоришь загадками, – задумчиво выговорил Мухаммад, хотя уже не видел в сказанном большой загадки.
А Саат счёл сказанное лестью и рад был ответить:
– Я обрел многие умения, и выражаться загадками – не самая великая премудрость среди них, хотя твой суфий выдавал это умение за недостижимую мудрость. Благо, что его зловонный дух больше не витает между нами, желая снова отвести нас от цели.
– Но ведь твое чудо-оружие и должно разъять каждую цель, чтобы не было никакой цели… Так я тебя понял? – поддел гордеца Мухаммад.
– Я гляжу, брат мой, ты тоже обрел умения, прежде тебе не свойственные…
– Тюрьма – университет.
– Пусть так. Мне он знаком в полной мере.
– Да, но я не сдружился там с рыжебородыми украинцами, которые зовут себя Чеченцами и получают в камерах компьютеры и интернет. Видишь, у меня тоже есть уши…
На сей раз Мухаммаду удалось разгневать Саата. И без того темные его губы почернели, как чернеет туча перед бурей.
– Ты сказал, что ты о многом слышал? Так послушай же ещё! Тогда слушай меня, Саата Кунари, Чёрного Саата. Нам помогут украинцы. Они те же русские, только наоборот. Русский выбрал жизнь с ее культами и грехами, а, главное, с душой, в которой дырка, сквозь которую в нее проникла белая вселенная, то есть пустота. А белая вселенная засасывает в себя другие веры.
– Это Чеченец тебе так объяснил, многомудрый устат?
– Нет, это книга мне подсказала. Русский смущает других соблазном равенства Бога и малой человеческой души. А равенство – это доступность. Вселенная русского – доступна каждому. Якобы доступна. Это – ложь. Русские никогда не допустят рядом с собой нового изобретательного племени. В них самих иссякла энергия, и они душат других возле себя вот этим понятием – «душа».
– А при чем тут Чеченец? При чем тут мы? Мы с русскими в разводе, мы теперь от них далеко.
Мухаммад слушал, а сам присматривался к бороде своего ментора. Чем он ее красит, что она аж поблескивает на солнце?
– Ты пока не понимаешь… Но ничего. Я тебе все разъясню. Русские – далеко, а русское – близко. Но теперь между русским и нами – Украинец. Украинец отрицает жизнь русской души. Он предлагает смерть и Вечную войну. Смерть – это суть памяти о главном – о Герое. Душа и Герой – это вода и огонь. Нет, пустота и огонь. Души нет. Огонь никогда не затухает окончательно, он возрождается. Герой возродится. Поэтому памяти нет. Она не нужна. Есть только будущее. Мы разучились быть в будущем. А Украинец глядит только в будущее. Поверх Запада, поверх России, поверх Востока. Но Украинец не владеет умением быть Смертником в той мере, в которой им овладели мы. Поэтому вместе мы – герои. Мы – семена нового сильного народа, равного которому не было еще под небесами. А я буду отцом этого народа.
– Сможешь ли? Ты намерен произвести на свет сыновей? – искренне заинтересовался Мухаммад.
– Ты наивен, мой брат. Народы производит не мужское семя, а идея и вера.
– Нас будут учить вере неверные?
– Мы не отказываемся от своей веры, а вместе с Украинцем открываем ее для себя. Чеченец – не неверный, он – на пути… Мы с тобой на нашем пути многого еще не знали, иначе мир бы уже выглядел по-другому… Что, Профессор, удивил я тебя? Не тот перед тобой Саат, в котором ты видел младшего брата Джудды? Другой? Не просто так здешние начальники жались по стенам коридора, когда мы с тобой шествовали по нему…
«Другой», – соглашается в себе Мухаммад и склоняет голову в знак принятия этого. Он скрывает гримасу боли. «Другой, но и я тоже не прежний». Мухаммад хочет знать, куда и кто заберет его тружеников. И еще он думает о том, что не ради хвастовства высоким назначением и новой миссией приколесил сюда Черный Саат. Ехал он за ним, за Профессором. Зачем-то ему понадобился Профессор. И, после всего им рассказанного так просто не оставит Профессора в покое ни здесь, в Кундузе, ни в другом месте. Поэтому надо постараться схитрить, хотя Мухаммад прежде не знал в себе ловкости в таких играх. Но на этот раз он не станет торопиться с отказом.
Саат по-своему истолковал молчаливый поклон. Он отпраздновал свой успех, свою победу.
– Ну, на что тебе эти китайские мусульмане? Я тебе дам сотню всяких на выбор, хоть китайцев, хоть таджиков, хоть европейцев. К нам даже испанцы и французы едут, наши, мусульмане.
– А они умеют управлять большими машинами-землеройками? – задался неожиданным вопросом Мухаммад.
– Ты все о своем, Профессор! Они научатся управлять умными машинами Чеченца, вот будущее!
– А лечить почки они умеют?
– Ты нездоров? – Саат изображает сочувствие: – Тогда тем более, поезжай сейчас же в Кабул, мы найдем тебе лучшего лекаря.
– Хорошо. Это хорошо. Да, я нездоров, тюрьма не прошла даром для моего тела. Я приеду, но не сейчас. Я должен сдать дела. И уговорить моего великого знахаря-индуса поехать со мной.
– Савадж мигом уговорит его, не сомневайся. У него найдутся такие доводы, что индус не откажет. Ты нужен мне.
– Мой премудрый брат Саат, мой устат, дай мне время. Я не молод. Всего лишь время…
– Да, вижу, постарел. Заканчивай дела, а я договорюсь с Саваджем о зарплате для тебя, – снисходительно соглашается вельможа. То, как Мухаммад назвал его, польстило ему.
– И прими от меня подарок. Я надеюсь, что эта пища придется по вкусу твоему желудку ума, а твои веки не окаменеют при чтении этих нескольких страничек…
Мухаммад склоняет голову в согласии и принимает из рук гостя брошюру. «Бумага отменная, пахнет свежей водой. Во всем Афганистане сейчас такой бумаги не найти», – говорит себе он. Хочется ему поинтересоваться, а Саат тоже читает с очками, как он сам? Или возраст пока щадит его хрусталики?
Саат едет из Кундуза вполне довольный собой. Он уверен, что сумел сломить прежнее необъяснимое упрямство Профессора и вот-вот заполучит его снова под свою команду. А тогда он справится и с Керимом Пустынником, который, как вирус герпеса, сохранил свое существование в клетке-Мухаммаде. Ведь, несмотря на довольство собой, то неприятное, что он обнаружил в Мухаммаде, не оставило его. Послевкусие воспоминания о Кериме горчит на кончике мясистого языка…
А Мухаммад щурится, всматривается вдаль. Там Кундуз то пылью, то брызгами стаявшего снега провожает черный кортеж. Мухаммад озадачен. Да, он намерен продолжить стройку и свою весну продлить. Хоть ненадолго. Этого времени ему должно хватить, чтобы разобраться, какое варево варят Черный Саат и его повара. Или его повара – из самого Саата. Не случайно же так изменился его бывший командир. В тюрьме ли только дело, или как раз на Саате опробуют новое оружие те повара? Может быть, и ему посулили жен, детей, внуков? Украинских жен? Деток для народа новой веры? Мухаммаду приходит на ум, что если он разберется в этом, то чем это не товар для доброго джинна в образе немца-бородача? Товар, чтобы выторговать весну… А что, если не весну, а манок вёсны? Призрак? Не так страшно вернуться в вечную войну, как ошибиться в этом. Есть ли вообще у отдельно взятого Мухаммада выбор во взаимоотношениях зла со свободой принятия добра? Ведь если Керим Пустынник ошибся, то лучше искренне уйти служить к Саату, взять в жены украинок, оплодотворить их для его народа смертников и не замысливать самого себя вопросами. Жидкий мед засахаривается…