Зимой, после возвращения из Афганистана, Клагевитц мотался между родным Гамбургом, Бонном, Берлином и Мюнхеном. Жизнь проходила в поездах. Германия изменилась так, как меняется близкий человек, которого годами не видел. Из зрелого красивого бюргера этот субъект – Германия – превратился в старика, дряхлеющего от часа к часу. Это проявлялось в разном, но самое сильное переживание возвращенцу доставила железная дорога, тот самый Дойче Банн. Поезда раз за разом опаздывали на полчаса, на час, на часы. Электрички отменялись. Кондукторы изменились, тип вальяжного и добродушного усача исчез. Усы опустились, пожухли, мимика выдавала нервозность и подозрительность. Шафнеры опасливо озирались, двигаясь по перронам и в поездах, перемещались стайками, начали хамить. А пассажиры при подъезде к крупным городам сосредотачивались – как выяснил Клагевитц, они боялись «черных», то есть новых беженцев из Африки, они боялись бритоголовых, то есть правых радикалов, а едва ли не пуще этой напасти они боялись леваков, «автономов». Хулиганья развелось – как в Рио, ножи по карманам – у каждого первого, как когда-то – зажигалки. А ножи – не кастеты. Но Клагевитц, как и многие бюргеры, все же ездил поездами. Так все же легче, чем на автомобиле – все автобаны по чьей-то злой воле разом встали из-за ремонтов полотен. «Путин виноват», – пошутил Клагевитц однажды, говоря с коллегой. Тот даже не улыбнулся. «Летай самолетами „Люфтганзы“. Пока можно», – хмыкнул коллега по фамилии Людвиг и добавил, что Германия готовится к войне. «С чего ты взял?» – искренне удивился Христоф. Он столько войны видел в Афганистане, что исчерпал готовность видеть войну здесь, в Европе. Украина – куда ни шло, и этого хватит. Все-таки тяжело настоящему немцу принять то, что Германия снова может воевать с русскими. Не дай бог! Однако коллега был сух и неумолим в логике. «Иначе зачем ремонтировать все шоссе разом? Зачем готовить из них взлетные полосы?» Что касается «Люфтганзы», то это предложение Клагевитц, при всей его вере в Германию, воспринял как злую шутку. Каждый третий день – отмена рейсов, веерные забастовки – то диспетчеры, то секьюрити, то носильщики. Нет, увольте. С какой стороны ни погляди, а Германия изменилась и изменялась. И совсем не в лучшую сторону. Она превращалась в «фольксваген», только албанской и марокканской сборки.
Замечание коллеги о войне с русскими Клагевитц не оставил без внимания, это зерно легло во взрыхленную почву. Подозрение, которое у него возникло в Афганистане, в дни бегства союзников президента Гани, обрело направление и остроту, как стрела становится стрелой, когда на лучину насажен наконечник. Американцы начали новую большую игру, и его, Христофа, страна может стать легкой фигурой в их комбинации. А если это гамбит и Германия – жертва? Ведь американцы даже не предупредили Берлин о том, что так поспешно выведут войска с Гиндукуша. Это теперь Клагевитц знает наверное. И то, как это было, он видел своими глазами. Люди падали с взлетающих бортов. Да. А еще он знает, что борты шли почти пустыми и везли не вполне военные грузы. Опиум – это ведь груз не вполне военный… Опиум – это средство внебюджетного самообеспечения операций разведки. ЦРУ. Или не опиум, а все-таки лазер? Или даже не лазер, а как раз то, что интересует Эмиля Кранца, который руководит отделом, занятым ядерными, химическими, биологическими угрозами?
И вид нынешней Германии, и слова коллеги побудили Клагевитца заняться поиском ответа на тревожащий его вопрос: а что, если комбинация американцев не в том, чтобы создать трудности русским и китайцам в Азии и не дать им строить железные дороги к портам Индийского океана, через Каспий в Азербайджан, в Турцию, в Европу? Что, если Украина – это только затравка для того, чтобы избавиться и от русских, и от немцев? Оказалось, что на этот счет в прессе намолото немало теорий. Меньше – в статьях немецких авторов, которые либо политкорректны и лояльны к американцам, либо недостаточно конкретны (sachlich) для придирчивого к этому основному качеству (sachlichkeit) многоопытного сотрудника БНД. Больше – у англоязычных. Христоф разделил теории на две группы. Первые, то есть лояльные, представляли мейнстрим, а вторые, критические, – андеграунд, и них первые проставили тавро – «конспирологи». Линия водораздела была прочерчена более четко, чем линия государственной границы, и отдавала девяносто девять процентов территории идей мейнстриму. В англоязычной прессе свободы для «заговорщиков» было побольше, и Христоф наткнулся там на ссылку, которая вела к целому кусту русских авторов. Эти писали иначе. Для обычного бюргера их аргументы выглядели бы чрезмерными, излишне эмоциональными и уже оттого недостаточно обоснованными. Но Клагевитц прошел школу восточной логики в Афганистане. И он худо-бедно справился с русскими конспирологами. Выходило, что догадка Клагевитца давно заботит их, и они сумели выявить несколько закономерностей нынешнего исторического периода, а также предложить описания нескольких возможных комбинаций. Но игроками они называют не американцев, а других – для них русские приспособили специальное название – «глобалисты». Клагевитца неприятно удивило то, что один из авторов обозначил этих глобалистов в Германии как «зеленых фашистов». Он запомнил это определение. Но настоящим откровением для него стала статья про то, какие узы связывали бонзы германского нацизма с американскими и британскими банками и американскими концернами. Его, огромного толстокожего мамонта, поразил тот факт, что еще в 1940 году Генри Форд отказался собирать на своих заводах двигатели для английских боевых самолетов, зато его завод во Франции начал выпуск авиадвигателей и автомобилей для вермахта, поставлял Гитлеру «пятитонки» и легковые «форды» тогда, когда СССР силился отбить Сталинград. Рокфеллеры, Дюпоны, Морганы, Форд обеспечивали нацистскую верхушку каучуком, двигателями, ГСМ даже в ущерб поставкам армии США, уже вступившей в войну с Германией! Они участвовали в создании мощного «Стального треста» Тиссена и Ко. «Форды» были основным армейским транспортом вермахта, а «Опель», который контролировала семья Дюпонов, производил бронетехнику и почти половину силовых агрегатов для «Юнкерсов–88». Моторы для первого реактивного истребителя люфтваффе тоже произвели на заводе Дюпонов… Но гигантские коррупционные деньги, которые нацистские бонзы получали от своих германских монополий, они тайно переводили обратно в США, пользуясь своими личными контактами с тамошними банкирами, ничуть не брезгуя еврейским происхождением некоторых из них. В Магду Геббельс был влюблен племянник президента США Гувера, а знакомство это обеспечил бывший муж Магды, Квандт, который при Гитлере стал одним из вождей немецкой индустрии. А первым мужем Магды был эмигрант из России, сын раввина и видный сионист Хаим Арлозоров. Арлозоров вскоре после прихода Гитлера к власти стал посредником между Министерством экономики Германии, Сионистской федерацией Германии и еврейским Англо-палестинским банком. Он же стал и посредником при заключении соглашения «Хаавара». Впрочем, к этому моменту красавица Магда уже была не его женой и не женой Квандта, а супругой Геринга. Того самого Геринга. Геринга, под чьим контролем оказались гиганты германского военпрома АЕГ, «Сименс», «Фокке-Вульф», автор подозревал в связях с морганами и дюпонами. И так далее… В это трудно было поверить пятидесятилетнему немцу из Гамбурга, но Христоф имел навык и возможность проверить… Проверил… И запомнил предположение автора этой статьи, что нападение Гитлера на СССР было продиктовано коррупционно-финансовым расчетом нацистских бонз, которые справедливо сочли, что война на широком и глубоком фронте принесет их промышленным учреждениям гораздо большие заказы, чем война с Англией. А заказы – это коррупционные деньги, исчезновение которых война и спишет. Чего они не просчитали – это такого разгрома от СССР. Зато их партнеры в США, то самое теневое правительство тех лет, получили в свои руки колоссальные средства тех самых бонз. За время войны американцы отложили 150 миллиардов долларов, что по тем временам составляло немыслимую сумму. Немыслимую и необъяснимую без вливания денег бонз Рейха.
Да, Клагевитц теперь относился к той немногочисленной категории немцев, которых не надо убеждать в огромном влиянии большой тайной политики на судьбу конкретного бюргера, когда бюргер попадает во времена перемен. Но даже Клагевитц не сразу смог соотнестись с прочитанным. Однако он честно сверял цифры, ходил в архив и то и дело примеривал, прилаживал то, что узнавал, к тому, что видел и слышал в Афганистане. Особенно его внимание притягивали его разговоры с Мухаммадом Профессором. Этого необычного бывшего террориста он не просто завербовал, а, как он считал, сумел перехватить у американцев.
Что, если «глобалисты» сочли долгую тихую войну на Гиндукуше менее выгодной, нежели войну с русскими руками украинцев и немцев в Европе и таджиков и казахов в Азии? Клагевитц русским свободно не владел, осваивать сложные тексты мог со словарем, а потому обзавелся специальным переводчиком, который позволял работать с текстами с листа, а не с электронного носителя. (Зная, что он обязательно находится под контролем контрразведки, Клагевитц был аккуратен, со своих гаджетов «заговорщические тексты» через поисковики не искал, а то, что в интернет-кафе распечатывал или фотографировал, он по прочтении отправлял в шредер или стирал. Ни к чему, чтобы «контрики» зачислили его в тайные инакомыслящие за увлечение чуждыми теориями. Кроме того, не хотелось ловить на себе высокомерные взгляды коллег, в глазах которых увлечение «русской антилогикой» уже само по себе стало равносильным грехопадению.)
Поездки в поездах и их ожидание на вокзалах открыли перед Клагевитцем широкие возможности для чтения. В Бонн и в Мюнхен, а иногда реже в Берлин огромный человек мотается по делам государства. Государство – предмет его искренней заботы. Клагевитц начал службу в разведке после армии и университета, незадолго до первой командировки в Афганистан. Пока он работал в Азии, в Берлин его не приглашали, да и в «Пуллах» – тоже. Его непосредственное начальство осталось в Бонне. А теперь Клагевитц понадобился и «Пуллаху», и Берлину. Всем понадобился. Каждый штабной почему-то считает нужным произнести одну и ту же вульгарность, глупость – что после Кабула жизнь ему должна казаться раем, в то время как они, здешние, с жиру бесятся, sie klagen auf hohem Neveu[76]… Кто знает, будь он на их месте, может, и он бы так встречал сотрудников, долго пробывших в Азии или в Африке… Но он – на своем месте. После Кабула, после ущерба и хаоса вселенского оказаться в центре немецкого часового механизма, который выпал из такта – это переживание острое. Это как зимой в горах, вымокнув до нитки под снегом и на ветру, найти приют в доме – а там нет огня и очаг остыл…
Клагевитц часто мыслями возвращался в Афганистан. Странная история – в Бонне, возле памятника Бетховену, его сильно и впервые стукнуло в висок осознание того, что Европа стала в чем-то опаснее Афганистана. В огромном зале пивной «Сальватор» он встретился со своим «штабным», с начальником. Пить гамбуржцу баварское пиво в центре бывшей столицы, в Вестфалии само по себе странно, а еще более странно вести в таком месте разговор, который для чужих ушей не предназначен. И так парочка, гигант и кроха, привлекает внимание персонала. Официантки-немочки перемигиваются, кивают на бородача нестандартных габаритов. А «штабному» хоть бы что. «Ты не суетись, Клагевитц, – успокоил тот, используя „гамбургское ты“[77]. – Нас за океаном так на так слушают, нюхают, щупают. А других тут нет. Это наша точка, контрики тут не крутятся. И не отдыхают».
Боннский «штабной», крохотный, гладко выбритый, пришел говорить о новом деле Клагевитца. Оценкой той ситуации, которая складывается в Афганистане, он не интересовался. «В курсе. Отчеты читаю», – отрезал эту лирику он.
После беседы и литра «Пауланера» Клагевитц попрощался с ним, глотнул «короткого»[78], крепенького. Повторил. Перекинулся парой слов с кельнершей. Кельнерша рыжая, некрасивая, но с огромными губами и грудью. Уверенная в своей неотразимости. Клагевитцу пришла в голову смелая, неприличная фантазия. Женщина прочла ее в его глазах и подмигнула. Это решило исход дела. Христоф усилием воли отогнал видение и вышел на площадь, к памятнику Бетховена, уселся на парапет. Мартовское солнышко грело медному бунтарю левое ухо. Мальчики и девочки, бомжи, поляки-строители млели под лучами, которые светили сквозь мелкие частые облачка, застывшие на низком вестфальском небе. В Гамбурге другое небо… Сизые голуби оседлали обширную макушку и незыблемую длань музыканта. Под ней, на парапете, два студента спорили о Хантингтоне. Один из них пил пепси-колу из банки.
– Что, рокер древнего века, как тебе Хантингтон? Как мы тебе? – обратился к памятнику огромный человек. Голос глубокий, зычный. Руку он, повторяя истукана, вытянул перед собой, ладонью вниз. Пальцы удерживали чугунное ядро Земли… Никто не обернулся. Чудаков на Мюнстерплатц пруд пруди, никого не удивишь очередной эскападой.
– Хреново мы, – ответил себе самому за Бетховена Клагевитц.
Христоф получил от «штабного» задание, от которого у него в животе заскребли кошки. Клагевитц даже переспросил, уточнил, верно ли он понял начальство… Клагевитцу силами его людей в Кундузе и в Кабуле надлежит организовать поездку группы сотрудников БНД в Афганистан под прикрытием гуманитарной миссии THW[79]. Сам он отправится с ними, будет их сопровождать и обеспечивать миссию. Задача миссии – организовать тайные переговоры с хананистами об отправке большой группы их боевиков с опытом партизанских действий в городах. Куда? Сначала в Европу, а оттуда – на Украину. И, конечно, за деньги. «Нет, платить будут не нам украинцы, а мы – хананистам. Плодами победы над русскими в итоге воспользуемся мы, а не украинцы… Почему? У них некому будет пользоваться»…
– А что, уже пришло время? Русские берут Киев? – не сдержался и съязвил Христоф. «Штабной» даже не поморщился. Он заговорил об окончательной битве с русскими так торжественно, словно танки Гудериана уже вошли в Ясную Поляну. Христоф не стал возражать. И уточнять, кто производил моторы для «тигров» и «леопардов» и чем это обернулось, он остерегся, а вместо этого зашел иначе. А если не у хананистов? Опытные бойцы есть у панджшерцев, они есть у сторонников Дустума – и это только на севере. Их купить, их заполучить проще, чем выстроить бизнес с талибами, которые только входят во вкус власти. А тем более – с людьми Ханани. Эти такую цену заломят… Пусть американцы им платят. Пусть британцы платят… В конце концов, можно закупить боевиков у Хекматьяра, «Хизб-и-Ислами» давно продает саперов и горных стрелков азербайджанцам для действий против армян. Многие из них осели в Казахстане, и доставить их оттуда на Украину – не проблема, учитывая давнюю дружбу между Берлином и Астаной, БНД и «Берлау»[80]. Выслушав эти предложения, «штабной» сказал как отрезал – нет. Задача сформулирована четко. Нужны талибы. Та-ли-бы. Нужны бойцы Ханани. Точка. Но и тут Клагевитц нашел возможность для маневра:
– Вы, конечно, помните, что в афганском ИГИЛ есть хананисты, их там много, больше и больше. Вы же читали отчеты… Многие из них с беженцами попали в Европу, ведомство Бербок их пропускало, как родных, несмотря на мои предупреждения. Из Бонна мне тогда поступила просьба не лезть не в свои дела. И ведь как мудро это было решено, коллега! Я только сейчас осознаю это. Теперь незачем ездить далеко. За полгода я через своих людей в одной Германии наберу батальон головорезов с опытом партизанщины. Придумаем хоть одно дело, в котором мудрость Бербок можно будет обернуть к нашей пользе, а?.. Если, конечно, пользой мы считаем войну с русскими… – все-таки под конец не сдержался он. Брови на лбу «штабного» выстроились елочкой.
– Что не так, Клагевитц? Занимайтесь афганцами. А русскими занимаются те, кто на этом собаку съел. Это обычная работа. Мы будем брать под свой контроль наиболее дееспособную группу среди талибов. А остальное – не наше дело. Что тебя смущает, Клагевитц? Или ты не хочешь возвращаться в твой Кабул? Понимаю. Тогда напиши рапорт, что трусишь…
И после «трусишь» Клагевитц дал слабину, согласился: «Все так. Яволь». Вспоминая разговор, он корит себя за это. За то, что взял под козырек и не высказал всех своих сомнений. Но как их высказать? Как найти нужные слова, чтобы до малыша с гладкой челюстью дошла его забота о Германии? Разве «штабному» с его двоичной логикой будет понятен принцип бумеранга, о котором они говорили с Мухаммадом Профессором? А подозрение о гамбите, где Германией уже жертвуют? А философия русского мыслителя о мировоззренческом крахе Запада в Афганистане? Нет, бесполезно ему с пистолетом лезть на танк. И уж тем более бесполезно напоминать «штабному» о списке американских и английских магнатов, нажившихся на войне Гитлера со Сталиным… «Это история, ужасная история другой страны. Мы другие, нас интересует только современность, и прошлое к нам не имеет никакого касательства, потому что мы покаялись. Кстати, в отличие от русских», – приблизительно такой ответ ждет его. Христоф уже успел наслушаться здесь подобных ответов на незаданные вопросы. Господи, что ты сотворил с Германией! Это же была страна вполне умных людей… Отчего немцы – соседи, продавщицы в ларьках на Рипербане, кельнеры, сотрудники коммунальных служб, дикторы ТВ, аполитики, эксперты, сотрудники разведки – все разом отупели? Это явление повсеместное, как успел заметить Клагевитц, – оно проявляется и в Гамбурге, и в Берлине, и в Бонне. Немцы стали тугими на восприятие реальности. Реалий. И не то чтобы они «замечтались». Нет, они именно «застыли». В чем? Вот вопрос. «Это мы после пандемии такие», – в общем-то, согласился с наблюдением сосед, чей дом был напротив дома Клагевитца. Сосед – врач-педиатр, еще в молодых годах. Он тоже сказал: «Wir klagen auf hohem Neveu», когда почтальон на два дня задержал всей их улице почту. Но Христоф с ним не готов согласиться. Нет, сосед, нет. Ты не заметил пересечения обществом незримой границы. «Высокого уровня» уже нет, осталась иллюзия незыблемости фундамента общественного благополучия… У Клагевитца родилось подозрение, что нация застыла в ложной оценке своего окончательного благополучия. Конечно, у него сформировался особый взгляд на окружающее. К примеру, он мгновенно выделял афганцев в очередях, в массе людей, движущихся на улицах и на вокзалах. Даже помимо своей воли он наблюдал за ними. Его зрение, его мозг интересовались ими, сравнивали их с другими. С немцами, с арабами, со славянами. И Клагевитц раз за разом находил подтверждения выводу, что «его афганцы» подвижнее, восприимчивее, живее немцев. Даже умнее? Однажды он поймал себя на том, что если выбирать неизбежности, то он бы афганцев выбрал в качестве тех, кто обживет Европу «под себя». Не арабов, не славян, не турок. Но этим Христоф, конечно, не поделится ни с педиатром, ни со «штабным». Просто по той причине, что знает – они не поймут его.
Афганец Мухаммад, прозванный Профессором, в дни течения бесед между ними поведал о старшем своем товарище, об учителе и мудреце по имени Пустынник. Мухаммад многократно вспоминал об этом необычном человеке, который обладал даром видеть человека за и над его телом объединительную, суммарную его сущность. Со слов Мухаммада Клагевитц понял, что Пустынник тот был убежден в том, что спасти человечество от глухоты, от тугости слуха, от крушения может создание обстоятельств, при которых суммарные сущности, их Джинны моста, между собой договорятся на условии понимания правд друг друга. Исходя из такого убеждения, Пустынник принимал решения и действовал. Он был готов взорвать Германию, чтобы пробить пробки в ушах жителей всего Запада, а затем передумал и исчез. Его исчезновение привело Мухаммада в такую растерянность, что отвратило от совершения теракта. Готовясь к вербовке, готовясь к подходу к Профессору, штудируя его уголовное дело, Клагевитц никак не мог разобраться в том, отчего же именно так переменился «четвертый участник террористической организации?» И куда он исчез? Не дали ему ответа и рассказы самого Мухаммада, они только добавили неясностей. Оказывается, перемена случилась за одну ночь? Но вместе с вопросами с Мухаммадом прибыли и глубокие рассуждения. Чего стоит одно из них, что война – это последний способ восстановить связи между теми, кто далеко ушел от своей суммы, от интеграла по собственной жизни, от Джинна моста, и теми, кто задержался возле нее? Война – это экстренный способ восстановления той правды, которая суть полнообразная информация, суть видение осиных взаимосвязей сложного устройства действительности по принципу подобий. Ух. Над расшифровкой этой формулы Клагевитц корпел долго, как в прежние, студенческие годы он потел над трудами Гегеля. Аж борода стала тлеть, так он силился понять про Джинна моста и подобие. Не это ли имел в виду тот русский мыслитель, который предрек закат западному «сознанию единственности логики развития?» Особенно Христофа раззадорило то, что у Профессора и у Пустынника имелись русские знакомые, и они в этом разбирались, черти. Опять русские! Больше того, со слов Мухаммада выходило, что одному из русских удалось совершить «русский хадж» (так и сказал Профессор) – придумать нечто такое, после чего как раз Пустынник и передумал пробивать пробку в ушах людей Запада посредством взрыва… То есть он нашел иной способ обустройства «мира в правде». У русского имелись имя-фамилия, они значились в полицейских актах и в документах БНД, к которым Клагевитц получил доступ. Эти имя и фамилия – Игорь Балашов. Христофа в самой высокой степени заинтересовал Керим Пустынник, и он не мог пройти мимо Балашова, который до сих пор здесь, в Германии, под рукой…
В Гамбурге и в Берлине, а теперь у Бетховена в Бонне до Клагевитца стало медлительной и настойчивой клешней из афганского первобытного хаоса дотягиваться понимание, что немцы вокруг него и есть те, которые оторвались «от себя суммарного», то есть целого. А тут еще «штабной» с безумным заданием. Да, Клагевитц согласен с тем, что в его работе не приходится и не приходилось чураться контактов с самой грязной нечистью и даже с зомби, с убийцами женщин, детей, стариков, с идейными террористами – и не только для того, чтобы знать об их планах и предотвращать их. Это отмазка для журналистов и депутатов, а не для профессионалов. Работа бывает грязной, и он знал, на что соглашался, идя на службу. Он сам не раз использовал нечисть, когда это было необходимо для выполнения заданий. А задания случались разные. Его агенты устраивали неприятности китайцам, они стравливали катарцев с турками, они мешали французам везти контрабанду в Бадахшан, они участвовали в подготовке терактов против аятолл в Иране и шпионов КСИР. Люди, связанные с Клагевитцем, подготовили саботаж на транспорте для русского зерна, которое пошло афганцам через Узбекистан. Так что же изменилось сейчас? Что смущает его в замысле использовать опытных партизан, смертников, а, иначе говоря, террористов для защиты союзников-украинцев? Клагевитц силился, но не мог нащупать скелет ответа логического, выстроенного от «а» до «я». С ним еще не было такого, когда вроде бы все линии мысли собираются в один фокус и при этом никак не складываются в одну формулу. Мухаммад Профессор и Пустынник с их мегавзрывом для вышибания пробки в ушах оглохших плутократов на Западе. Германия, которая вянет на глазах. Американцы, которые, убегая из Кабула, отдают в руки Ханани тюрьму, набитую самыми опасными злодеями, как перезревший кандагарский гранат – черными зернами. Новое задание и слова «штабного» об окончательной победе над русскими. Статья об истинной причине прежней гибельной войны с русскими. Но имелось еще одно обстоятельство, которое особенно тревожило своей неопределенностью на фоне остального. Почему его начальство даже теперь не вспомнило сообщение его агента о приезде пакистанских ученых на Украину? Если четыре года назад на него можно было не обратить внимания и списать на туман в сознании агента, то теперь русские армии – на Украине и самое время вспомнить об этом. Клагевитц попытался аккуратно расшевелить руководителей бюро в Бонне, он рискнул дернуть за ус Берлин, но его раздраженно одернули – не тратьте времени на ерунду. И вот, чтобы не тратил зря времени, появился «штабной» с новым приказом. Не связаны ли гильмендский уран, пакистанские ядерщики в Киеве, опытные боевики Ханани, тоже для Киева, и надежда тугих, а, более честно и грубо, тупых и в тупости крайне опасных «штабных» добиться окончательной победы над Россией? Окончательное решение вопроса?
Думая об этом в самом центре бывшей столицы, Христофу пришло на ум, что задание здешнего начальства может обернуться ему на пользу. Он готов был побиться об заклад, что месторождение не заброшено, оно существует и что теперь охраняют его именно хананисты из Хоста, а не кандагарские или гильмендские талибы… Иначе гонец не принес бы ему, Христофу, от его странного бога именно это задание. Вступив в контакт с хананистами, он попробует поближе подобраться к месторождению…
Странный бог, которого не назвать и не спутать с ангелом-хранителем. В дни юности Христоф с родителями и с братом ездили каждое лето в семейный отпуск на остров Хуго. Там они ходили на яхте, по шхерам. Христоф бредил морем, мечтал стать, как дед, штурманом. Однажды старший брат вывел судно на большую воду. Они были вдвоем. Это было при ясном небе. Небо было бело-голубым, каким кажется первое молоко поутру, в раннем слабом свете. Полоска песка тоже виделась белой, сахарно-белой. Море стояло. Не море, а озеро, покоренное обручем суши. Это была идиллия. Но вдруг вдали протяжно ухнуло. По небу побежали рыжие блики, они множились вширь и ввысь, рокот катился валами, и вот уже с небес воду пронзали тысячи молний, их штыки втыкались с верхних ярусов в нижние и так рождали новые разряды. Целокупное молочное небо в одно мгновение распалось на слои. Христоф, очарованный, замер в прекрасном ужасе, но спохватился и рухнул на палубу, как учил отец. Пальцы вцепились в фал. Еще ничего не случилось, еще не налетел тот единственный могучий порыв ветра, еще не объединил небо и море первобытный ливень. Еще оставался слышен в ухе смех брата: трус Христи, Feikling Christi… То, как все уже есть в наличии, хотя еще ничего нет в материи, та неумолимость еще не свершившегося предвидения, то проявление антагонизма в кажущемся единым, та беда, которая уже созрела в иллюзии идиллии, – все это познал Клагевитц в тот день и на всю жизнь. Он – не трус. Но он – не туг на ухо… А большой волны так и не случилось, на судно бросались частые низкие волны. Шакалы. Они не причинили вреда яхте. Они раскачали ее. Брата сдул в воду единственный зверский порыв…
Сам по себе план позаимствовать для Киева боевиков, и пусть даже отъявленных террористов, против русских ничего необычного из себя не представляет. Его даже можно представить как технологию двойного назначения, включающую утилизацию «бармалеев». И террористы, если поглубже, повнимательнее посмотреть, – они разные. Есть обычные зомби, произведенные на «фабриках смертников» Ханани. А есть такие, как Мухаммад Профессор. Мухаммад – отменный манок для боевиков. А как же, это же старый волк из логова Зии Хана Назари, это один из его «интеллектуалов террора», и тюрьмы только добавили этому изделию прелести в глазах новых джихадистов. В исправление такого экземпляра тюрьмой не верят ни в «Пуллахе», ни в Кветте. Да он и не раскаивался, этот Профессор… Он пересмотрел свои взгляды. Он передумал. Это – совсем другое дело. Его побудил передумать его личный мудрец, загадочный Пустынник. В Пустыннике – метафизика. Нет, в нем – мистика. И метафизическая разгадка, какие же замыслы и противостояния идей на самом деле снова сшибают лбами людей на их собственных глазах… Что же он придумал, чтобы этого избежать? Этого Клагевитцу уже не узнать. Пустынника наверняка уже нет в живых. Значит, пришла в голову Клагевитцу гениальная мысль, значит, нужно стать им, вообразить его. Для работы с Мухаммадом нужно создать такой рычаг управления им… Но это невозможно, это – не в его силах. Как собаке представить себя кошкой? Тогда есть иной путь. О нем Клагевитц читал. Надо создать модель. Симулякр Пустынника. А для этого имеется Балашов! То, чего не хватает немцу-разведчику, есть у русского писателя… Это что-то называется внерассудочной интуицией… Балашов должен вольно или невольно помочь воссоздать Пустынника.
По словам Мухаммада, русский писатель сумел как-то повлиять на того Пустынника. А у самого Мухаммада с писателем понимания не случилось, и знакомство с ним никак не приблизило Мухаммада к просветлению. Это как раз хорошо, счёл Клагевитц. Управлять Мухаммадом должен он, а не Балашов… Одно в этой затее тревожило немца не опасностью, не сложностью осуществления, а неясностью – это ощущение, что сам Мухаммад стал нужен Клагевитцу, причем не только как агент. А как кто? На этот простой, казалось бы, вопрос у Христофа не находилось стройного ответа. Вместо ответа – долгая цепочка реплик. Поменялась Германия. Обещав действовать во благо других и менять «плохих» на «хороших», прививать демократию там, где распространено варварство, она деградирует. Государство, которому Христоф присягнул служить, само служит кому-то другому, кому он, Клагевитц, служить не желает. Бронетранспортер, негр в шлеме, надвинутом по самые брови, и развороченное тело мальчика-афганца. Августовская пыль Кабула на губах трупа – как мука. Бегство сильных. Бегство, которого не было. Спектакль, в сценарий которого клагевитцев сочли возможным не посвящать. И никого здесь, в Бонне, в Берлине, в том, что по привычке ещё называют Пуллахом, это не возмутило? Никто не заметил обмана? Но тогда в чем ошибался его афганец, его личный Мухаммад тогда, два десятка лет назад, когда согласился взорвать полушарие в мозгу клагевитцев, взорвать там отмершие клетки слуха, чтобы клагевитцы очнулись и увидели нити правды? Увидели и зашевелили оставшимися мозгами? А вот тут – та самая изюминка. Да, Пустынник, его гений, его бог, передумал разрывать немецкий мозг на части. Допустим, что так. Взял – и разом передумал. Как это произошло, Мухаммад до сих пор не разобрался, и, возможно, для него в этом не только таинство, но и та цель, которая удерживает его при жизни? Какую идею жизни унес с собой в небытие суфий, на что он заменил идею жизни через смерть? Какой иной способ спасти Человека от рака лжи и от человеков обнаружил он? И обнаружил ли? Или просто спасовал в последний, в решительный час? Ведь не стал мир справедливее и чутче к правде за эти годы! Может быть, эта история стала важна Клагевитцу? Не засасывает ли его самого, самоуверенного немца-управленца, огромный пустынный космос, незримо висящий за плечами у сидельца? Ему, Христофу Клагевитцу, тоже нужно знать ответ?
Рассказы Мухаммада о Пустыннике и, как бы сказали математики, по транзитивности, о русском писателе возымели на Клагевитца свое влияние. Так или иначе, а по возвращении в Германию он нашел книги Балашова, изданные на немецком языке. Его смутило зияющее несоответствие между тем ожиданием, которое возникло после рассказа афганца, и тем, что он встретил на страницах книг. Безвольные, тщедушные персонажи, которых героями-то назвать стыдно, пунктирные линии жизней, их пересечения лишены драм, вместо узлов – пустоты и недосказанности. Это и есть постмодерн? Клагевитц, человек начитанный, считал себя в литературе не простаком (он слушал курсы славистики и восточной литературы у известных профессоров). Он знал Достоевского, осилил целых два романа Толстого, но не вполне понимал Чехова, считал его переоцененным автором, каких много в Японии и Корее. А тому Балашову даже до Чехова – как до луны. У Чехова хотя бы кто-то стреляется, кто-то умирает, там есть то, что русские назвали реализмом… Тем больше немца заняла загадка – что же в этих террористах-афганцах Зии Хана Назари углядел тот Балашов, что он обнаружил в реальном Пустыннике и какой ключ к обнаруженному сумел найти, чтобы побудить отказаться матёрого Смертника от своего твердого намерения и от остального плана? Побудить к отказу не мифического, не литературного, а установленного члена террористической группы, жившего в Кельне по документам некоего Моисея Штока? Неужели та самая пресловутая русская душа сумела соотнестись с душой того, в ком души нет?
Другой бы немец бросил поиск, уткнувшись в русскую душу, которой, как его учили в университете, нет как специфического субъекта… Но Клагевитц копнул глубже. Ему нашли то, что Балашов печатал и недопечатывал в былые годы, скрипты давних интервью. Он обнаружил совсем другого писателя. Очень ему увиделась точной фраза о Германии: «В фундаменте бюргерхауса – лемма о собственной правоте». Эта фраза стала так понятна Христофу! Она послужила его ключом к «другому Балашову»…
«Смертник распознал угрозу человечеству, угрозу тому самому таинству, первооснову которой не может признать освободитель-бушевец. Он ведь не в силах признать, что душа – это тоже производительная сила!» Вот это была удача, это было fast sachlich[81], и должно было вести к формуле, к модели, которая самому Клагевитцу недоступна, непостижима, но именно ему необходима не только в силу профессионального интереса, но и оттого, что любой немец, сколько бы он ни прожил на Востоке, не может пережить состояния неопределенности. Ему необходима чужая модель понимания Востока. Как Балашову удалось вот так увидеть суть или смысл Смертника, что эта формула привела к нему двух настоящих, не пальцем деланных смертников – того самого Керима Пустынника и Мухаммада Профессора? (То, что эти двое действительно были на творческом вечере Балашова в Кельне, Клагевитц узнал из отчета тогдашнего агента контрразведки, некоего Шмидта…)
В упорстве Клагевитца обнаружился и личный резон, личное обстоятельство. Цинизм не избавляет от миссионерства, которого жаждет тот мистический герой, который скрыт в обличии коренного жителя этой земли. Что, если он сам, Христоф Клагевитц – тот человек, кто может уберечь мир от деградации, от полураспада, который он, Христоф-возвращенец, уже предразумевает? Конечно, не весь мир, но его мир? Его Германию? Его север Германии?
Немец выяснил про Балашова несколько важных обстоятельств, которые он занес в свой рукописный блокнот. Важно, что писатель не просто живет в Германии, а снова вовлечен в большую игру. Клагевитцу стало доподлинно известно, что Балашов включен в команду, КИК (так эту группу «команда иноагентов Кальтенберга» обозначили коллеги Клагевитца по службе, следуя традиции уравновешивать железнодорожные составы сложносоставных терминов (фуссбальнациональманшафтстрейнер) аббревиатурами – K-Frage – это вопрос о будущем канцлере, V–Leute – внедренные агенты спецслужбы, LV – левый защитник сборной по футболу, той самой бундестим, BT. Такие сокращения создаются в амтах и в редакциях ситуационно, но сроки их существования в разных средах определяются журналистами, иногда они могут укорениться в обиходе, иногда остаются в стенах одного учреждения. КИКу в учреждении, где служил Клагевитц, зимой и весной 2022 года придавалось первостепенное значение. У одного из немногих приятелей среди коллег из Бонна (того самого коллеги Людвига, который предложил летать «Люфтганзой») Клагевитц выяснил, что в свете войны с русскими КИК – не план, а стратегия. В ней есть пять элементов. Цель – жестко наказать Москву, принудить ее к капитуляции и к осознанию своей радикальной ошибки – нельзя становиться на пути западного прогресса. КИК должен оперировать протестными группами внутри России так, чтобы парализовать там логистику и работу госструктур, – это первый уровень. КИК должен побудить русские регионы к неприятию имперской политики Москвы, нынешней захватнической войны и организовать протесты, неповиновение, а при возможности свержение или хаос. Это два. КИК должен создать костяк русского гражданского общества и русского правительства за рубежом, чтобы потом, когда час придет, быть перенесенным из Берлина в Россию и поставленным там во власть. Это три. КИКу надлежит создать систему связей с русскими олигархами, чтобы опять же потом (для этого «потом» коллеги тоже создали сокращение – ZNP – Zeit nach Putin[82]) не тратить времени и сил на конкурентную борьбу с другими претендентами на русские и украинские ресурсы – со всякими узкоглазыми, с коровопоклонниками (и тут укоренилось свое обозначение – KВ – Кueanbieter[83]). Об американцах, канадцах и англичанах не говорилось, но они подразумевались. Это – четвертый столп стратегии. Пятый же пункт коллега только намеком обозначил, приложив указательный палец к уголку губ. Этот пункт особо секретен. Но Клагевитц с трех раз догадался. Это было подтверждено прикрытием век. КИК должен действовать, но приоритет в контроле над ним должен оставаться за Германией, и КИКу надлежит не позволить уж очень хамить украинцам, иногда давать им по рукам – не ваше, когда те, как ожидается, примутся бить себя в грудь, рвать губы на затылке и требовать своих кусков России, а то и всей России, плясать и кричать, что они и есть настоящая Россия, а потому все – их и им… Вот тут и подаст голос «законное правительство России» в лице КИК – власть – это мы, и боролись с режимом мы. КИК даст по загребущим рукам, которые протянет Киев, а из-за его спины поляки, британцы, лягушатники… Вот почему команда Кальтенберга – это не проект, а стратегия. Приятель Людвиг, высокий, тощий, долголицый ганноверец, посвещая Христофа в эти планы, имел самый важный и загадочный вид. Но вопрос о роли Балашова в этой стратегии и вообще в КИК разочаровал Людвига, он, мол, о серьезном, а тут какой-то писателишко. «Ничего особенного. Будет отвечать за культуру». Только Клагевитцу такого ответа мало. Воспользовавшись формальным поводом, что Балашов входил в круг знакомых афганских боевиков и занимался афганской темой, он под предлогом оперативной необходимости в рамках полученного нового задания включил русского писателя в свою разработку.
К началу марта Клагевитц уже знал многое о том, чем занят КИК, кто его курирует со стороны немецких политических фондов, а также какие государства участвуют в этом проекте. Однако на оппозиционную деятельность писателя эти сведения света не пролили. Интересным ему показалось свежее письмо, которое в контрразведку поступило от бывшей подруги писателя и его литературного агента – эта прекрасная женщина прислала кляузу, мол, после начала русской агрессии в ее знакомом Балашове стали заметны проявления великорусского шовинизма и даже опасное пренебрежение к европейской демократии и ее правовой системе. Донос оказался приобщен к личному делу, но не более того. Чего можно ожидать от обиженной любовницы в Германии, известно не только контрразведчикам… (Кстати, в личном деле самой фрау Грюн появилась отметка о развитой эмоциональной сфере. На птичьем языке немецких кадровиков это означало склонность к импульсивным оценкам и поступкам. Нехорошая запись.)
И вот в марте Клагевитц выяснил, что Балашову взяты билеты из Кельна в Берлин и обратно, на новую сходку КИКа, которую созывает Кальтенберг. Ставки там ожидаются высокие, кураторы КИКа настроены по-боевому. На Украине огонек разгорелся, теперь дело за Кальтенбергом. И Христоф сам отправился в Берлин. Но до этого он, уже не дожидаясь помощи от неведомого Балашова и сочтя, что достаточно впитал в себя его духа из прочитанного, замыслил писать письмо. Он написал Мухаммаду от имени… Пустынника: «Слепец, ведущий слепца, слеп вдвойне. А вдвоем прозреть вдвое труднее, чем поодиночке». И еще вот так: «Не следует ждать наставника созревшему для мудрости. Мудрость – это выбор в отношениях зла со свободой принятия добра». Общие слова без подписи новоявленному пользователю фейсбука должны были дать маячок догадки, что же за человек вернулся к нему из небытия… Слова про выбор он взял из текста того, «другого» Балашова… Когда переписывал их, переводил, то задумался – а его адресант, его Смертник, Мухаммад Профессор – неужели он сохранил способность выбирать в отношениях зла с добром?