Том был удивлен той легкости, с которой Кайа убедила подопечного поехать в Берлин. Игорь же представил себя испытателем нового сюжета, и сердечко билось-билось… Все-таки два десятка теплых лет, проведенных без таких переживаний, которые философы столетней давности называли экзистенциальными… Без страха за жизнь. Да что жизнь! Передовая немецкая медицина избавила даже от боязни перед креслом дантиста. В такой теплой ванной даже расставание с Машей, с Катей произошло как бы само собой, в вате полудремы. Одно изменилось – пока жил с Машей, ходил к терапевтам. Как сошелся с Урсулой, пошли стоматологи, ортопеды и урологи…
Да, сердечко забилось, а мысль уцепилась за новый разворот сюжета, которой привиделся автору – уже не полиция, а контрразведка взяла его в оборот. Американцы? Почему нет? А если старые, мироновско-логиновские дела? Интрига… Но мысль оборвал Том. Он передал телефонную трубку, и Игорь узнал женский голос. Этот голос призвал в Берлин. Голос был ласковым и многообещающим. Он сообщил, этот женский вкрадчивый голос, что Кальтенберг собрался профинансировать книгу – о пути в будущее. «Удивлены? Вы еще не знаете Дмитрия… Он болеет за вашу страну. А какая страна без памяти об ее витязях? Поэтому он зовет именно вас, а не тех прихлебал, которые вокруг него сейчас вьются, как калька в Балтике. Он считает, что ему нужен честный автор». Оказывается, госпожа Грюн заботливому Кальтенбергу предложила некоего Кукиса, но Дмитрий разбирается, где икра черная, а где – баклажанная. Таким образом соблазнил Игоря женский голос. «Полу́чите от нас гран и очень интересные материалы. Во благо, так сказать. И о будущем, конечно». Известие, что будущему автору книги о новом пути России к Европе имеет претензии полиция какого-то захудалого Фрехена, побудило Кайу к смеху, похожему на сухой кашель. «Мы через фрехенскую полицию вас и обнаружили. У нее к вам претензий больше нет. После 24 февраля им не до этого». Слова о 24 февраля Балашов поначалу пропустил мимо ушей и уже в машине, от Тома, узнал про начало войны, про вторжение русских армий в земли сумские, черниговские, харьковские. Это известие выдрало его из грез о книге и собственной писательской судьбе. Его охватил страх. Так вот что имели в виду Кальтенберг и его помощница, предложив писать о будущем России! Россия начала войну с Западом, и Запад теперь соберет все силы в кулак, чтобы уложить Россию на обе лопатки, а то и чтобы хребет переломить. Так сказал Том. Он смеялся. Слыша то, чем Кайа соблазняла «пассажира», он пояснил со знанием дела: «У вашего Кальтенберга сейчас задача, чтобы дело ограничилось лопатками и не стоило хребта». Кто он, этот Том? Швейцарец? Англичанин? Европеец из рати двунадесяти языков? В воображении напуганного Балашова возник самолетик с желто-синим флажком на крыле. Вот он выстреливает немецкую ракету в Останкинскую телебашню. А там – Маша с Катей. Его прошиб кипятком пот.
Увидев указатель на Брауншвейг, Балашов обращается к Тому. Как, чем все закончится? Тот улыбается по-американски. Дурной вопрос, что за вопрос… «Все просто, как то, что Земля – круглая. Сначала неповоротливые русские с их советскими армиями сами залезут в ловушку и поколотят украинцев, а затем мышеловка захлопнется, и мы начнем бить русских как мух в сортире. Все закончится одним или другим. Либо сами русские возмутятся, перессорятся и превратятся в ничто, либо их переломят, перемелют, России опять же не станет, а на ее месте будет много Украин».
– Русская армия проиграет? – зачем-то уточняет Балашов, хотя и так все ясно, ответ яснее ясного.
– Она уже проиграла. Врачи знают, когда пациент еще ходит, но он уже труп. Вы не разбираетесь в военном деле, а у нас в штабах все просчитали. Война – это наука, которая состоит из арифметики, географии и экономики. И все.
– А политика?
– А уж в политике русские – школьники. Они только мечтают об университетах, где мы преподаем… Я вас не обидел? Но огорчил. Я вижу. Но вы же на правильной стороне истории, вы же с нами…
– Воды? – участливо предлагает Том. Он за рулем – бог. «Туарег» – колесница. Она катится в самую топку, и пламя уже лижет щеки. А издалека, с Родины, несутся стрелы русских ракет. Они свистят гвоздить Нёрвених[73]. Нёрвених – в десяти километрах от Фрехена. И, как ни странно, при этом видении страх прошел! Странно, удивительно, даже неправильно! Россия снова не права, она снова агрессор, не должно быть никаких ракет! Не должно, а уж тем более – из России сюда. Но отчего же страх стихает от допущения, от видения, как русская ракета подлетает к немецкому военному аэродрому? И он, Балашов, рядом с целью. Что это? Откуда это в нем?
– А как же ядерное оружие? Как же гиперзвук? – вдруг заедает Балашова.
Том хохочет. Он смеется сочно, раскатисто, всем телом, только что руль не отпускает… Здоровый человек. Чесночная головка, а не размазня какая-то.
– Среди властителей нет самоубийц. Лучше поделиться, чем всего лишиться. Хотя бывают исключения. Но русским Китай не даст применить ядерное оружие. В этой игре можно бить по ногам, делать подкаты в голень, но не следует стрелять в голову бегущему. Нет, наши штабы все рассчитали.
Том во мгновение ока становится серьезным и продолжает:
– Кроме того, русские сами так увлечены своей особенной русской душой, что не пойдут на это. Миф о душе им дороже всего. К тому же, если Путин пошлет ракету-другую по Харькову или Запорожью, так и черт с ними.
– А если штабы ошиблись? Если все-таки ударит сюда?
Том глянул на Балашова, как на не вполне разумное говорящее существо, как на индейца или папуаса. Удостаивать папуаса ответом он не стал. На этом беседа исчерпалась, вплоть до самого Берлина.
В столице Балашова встретил секретарь Кальтенберга. Сам олигарх с его помощницей срочно вылетели в Лондон. Писателя поселили в апартаменты, в старом доме, в Шарлоттенбурге, за сто метров от парка и замка, возле русского ресторана «Самовар». Но в «Самовар» Игорь не ходил. Весь Берлин стал жовто-блакитным. Украинский флаг размером с мантию Понтия Пилата – над музеем истории Германии. В каждой торговой лавчонке, на каждом втором государственном учреждении – флаги или флажки. Наклейки на дамских сумочках. На шапках. На стеклах автомобилей. На двери «Самовара» – тот же колор. Из магазина «Россия», который, по слухам, держат кавказцы, изгнали продавца. Дядя отказался снять российский триколор по требованию посетителей – семейной пары из Житомира.
– Не нравится – не ходи сюда, купи свой магазин, – имел наглость возразить продавец.
– Ты нам вот эту «Россию» отдашь. Здесь не будет ничего русского. Ничего, что воняет русским. Геть, – приблизительно такое пообещали житомирцы и оказались правы. После их жалобы триколор сняли, а мужчину выгнали с волчьим билетом.
К началу марта Балашов обнаружил, что не заходит в лавки, где глаз распознает «сине-желтое», будь то украинский флаг или цвета крупной немецкой страховой компании, или же просто дизайн. Он перестал говорить по телефону по-русски на людях. А когда сам на улице слышал, что кто-то говорит по-русски, то сторонился таких прохожих. И это в Шарлоттенбурге, который давно прозвали Шарлоттен-градом. Хуже того, ему в звуках русского языка то и дело мерещился суржик. Телевизора, радио Игорь стал избегать, как иные русские дети боятся страшных сказок Гоффмана. Он заранее знал, что услышит, стоит ему включить экран. Для этого он достаточно долго жил в Германии, пережил и пропагандистскую кампанию после поражения Грузии в 2008-м, и «допинговые расследования» здешних борцов с русскими спортсменами, и сумасшедший налет на чемпионат мира по футболу в России. Все это было отвратительно. И, если бы не «крымнаш», не оказался бы Игорь среди приятелей Урсулы. Впрочем, русских новостей он тоже не хотел слышать. И там ложь. А что еще может быть после «крымнаш?» Вероятно, там врут про успехи армии нового Суворова или Ермолова… С Машей во время телефонных разговоров они оба, по взаимному умолчанию, о войне не говорили. Балашову мерещилось, что ее могут выгнать с ТВ, стоит ей сказать лишнее слово. Изредка он читал тексты, которые публиковала «Наша газета», из которых знал, что в Москве за слово «война» сразу бросят за решетку, а Путин помешался рассудком и теперь вернется тридцать седьмой год. Маша, в свою очередь, приблизительно то же самое опасение испытывала по поводу Игоря и даже Кате наказала не провоцировать отца. Катя-то в Москве с неимоверной и необъяснимой для матери быстротой превращалась в злую русскую патриотку. А еще Войтович-старшей хотелось, всеми силами хотелось избежать столкновения с тем фактом, что Балашов превратился в эдакого близорукого псевдотолстовца, «идейно» не принявшего «крымнаш» за насилие (господи, тогда думалось ей, это же она сама, вывезя его в Германию, учинила с ним такую перемену! Как случилось, что человек, способный понимать и любить гэбэшника и воина империи Андрея Андреича Миронова и писать об его ордене, скукожился до муравья, слушающего то, что вещало «Эхо Москвы», и читающего «Новую?»). Нет, в толстовца – еще бы полбеды. Это еще было терпимо. Да, ссорились, спорили после майдана и Крыма, да, еще вместе тогда переживали за сожженных в Одессе[74]. Она помнила, как потрясла Балашова одесская беда и полное молчание о ней в Германии. Тогда Войтовичи еще могли быть Балашовыми. А потом становилось все хуже и хуже. Постепенно, постепенно они отплыли друг от друга, и теперь ее Балашочек – в стане врага, настоящего, алчущего крови и уже рванувшегося на ее сладковатый запах. Вот с таким фактом не хотела соотнестись Маша. С частью души, которая ноет как погибший, сгнивший, но неудаленный зуб. Не касайся его языком, не касайся…
7 марта (Игорь запомнил дату) объявился Кальтенберг. Он позвонил сам, не через секретаря и не через Кайу. Позвонил, проявил заботу, поинтересовался, как устроился в столице классик, обеспечен ли он техникой – монитор, клавиатура, принтер. Услышав, что все в порядке, назначил встречу. Он примет классика в ресторане австрийской кухни на Кудаме. Уточнил, ест ли классик мясо и как он относится к настоящему гуляшу. «Вот и славно, очень славно. Там лучший гуляш во всем Берлине. Не опаздывайте, у меня ровно полчаса». – «Я буду вовремя». – «Кстати, вы любите эту песню?» – «Какую эту?» – «Понимаешь, это странно, очень странно…» – «Любил». – «А я люблю. Очень. Было хорошее и в то время». И, как писали раньше, повесил трубку.
Балашов в положенный час был в ресторане. Кальтенберга там не оказалось.
– Вас ждут? – официантка в белой манишке и в черной юбке была приветлива и далека как Венера. У нее крупные немецкие икры, отметил Балашов и вспомнил Урсулу. Все это время в Берлине память избегала госпожи Грюн.
– Ждут. Или я жду. Человек опаздывает. Он не немец, – зачем-то добавил Игорь. Официантка кивнула с пониманием. Проводила к свободному столу:
– Подождите здесь, я принесу меню. Может быть, что-то сразу предложить?
– Дайте обстлера. Есть обстлер? Или «Вильямса». Есть?
Берлинская Венера удивилась. Конечно есть. Только определитесь.
– «Вильямса», – назначил он. Ему захотелось водки, но почему-то заказать стопку он постеснялся.
– Оливки? Так легче ждать.
– Часто здесь ждут?
– Всегда кто-то кого-то ждет. Даже когда никто не опаздывает.
Балашов всмотрелся в лицо, обнаружил в нем славянские черты. Широкие скулы, в чуть раскосом глазу – Азия.
– У вас здесь Ремарк не выпивал абсента?
– Проверяете? Да, я с востока, из Магдебурга. Кто такие три товарища, я читала. А вы – русский. Не смущайтесь, я сразу услышала по речи. Здесь еще не все помешались на Украине. Вы, главное, сами не потеряйтесь.
С этими словами, произнесенными по-русски – «сами нйе потьер-яйтесс», – берлинская Венера отплыла от столика и оставила посетителя в глубокой неопределенности. Где он-то сам?
Кальтенберг не появился. Телефон секретаря был выключен, а звонить Кайе и самому олигарху Игорь не стал из особого чувства, которое он сам гордостью не назвал бы. Проявилась «самость». Это как так вышло, что немка говорит по-русски, а он шифровался не один день? Так он сидел, сидел, уговорил полбутылки грушевки под крупные греческие маслины, за что выложил рыжую купюру, не стал брать сдачу и трезвым ушел. Обрадовался, что счет принесла другая официантка. Оказавшись в апартаментах, снятых ему олигархом, он улегся на диван, включил немецкий музыкальный канал с дрыгающимися голыми мулатками, негритянками, кореянками и белыми девицами и уснул злым и голодным.
Кайа позвонила поутру. Не извиняясь за вчерашнее, она предложила прийти в то же место, только на завтрак. И Балашов пошел. На Берлин за ночь налетела снежная туча, которая поутру разродилась сухим снегом. Для Кельна такой снег – редкость, тем паче – в марте. В Кельне в марте зацветает вишня. Балашов продрог, пока топал по Кудаму от станции метро. К тому же он опоздал.
– Теперь вас ждут, мосье, – встретила его берлинская Венера.
– А вы здесь ночуете? – парировал Игорь по-русски. Сейчас он обрадовался, увидев ее.
– Я ночую дома. Пока. А ждут мосье за столиком в углу. И охрана – за соседним. Идите уже, – по-немецки ответила женщина с азиатской бесконечностью во взгляде.
Игорь кивнул и пошел. Он уже видел, что на него из угла смотрят в несколько глаз.
– Я вам принесу грушевой с маслинами. От заведения.
Балашов улыбнулся. «Как в Москве», – подумалось ему.
Когда ему, усевшемуся за стол олигарха, поднесли стопочку на блюдечке, да с чашечкой маслин, в тело вернулась память души. Память души – та альпинистская веревка, на которой горние силы могут вытащить из ущелья путешественника, которого слепящий свет и высоты лишили зрения и сил. Только уцепись за нее. Или хотя бы не отцепляй скобы.
А когда Кальтенберг и Кайа ушли, Игорь задержался. Он что-то записал на салфетке, сложил, упрятал в карман. Выпил на ход ноги, как посоветовал олигарх.
– Еще придете, мосье? – глаз Венеры блеснул любопытством.
– Хотел бы.
– Приходите.
Он ушел, не произнеся того, что мог бы и чего хватило бы, чтобы продолжить эту связь. Не поздравил и с 8 Марта. Сдержал себя. Она проводила его взглядом, в котором в равных мерах присутствовали понимание и упрек.
Банально… То, что они с женщиной хотят одного и того же – банальности. И то, что он старается удержаться от бегства в «простое человеческое счастье» – тоже банально. Никто его дома не ждет с объятиями, никому он не обязан верностью, и он – мужчина, в конце концов. Он – русский… А то, что не банально, – то очень страшно. Новая мясорубка нового века страшит своей практичностью, своей просчитанностью, прагматикой, рядом с которой «простое человеческое счастье», минутное или на всю жизнь, – это воздушный шар, наполненный гелием. Чуть выпустил из пальцев – и нет его. Кто-то из мудрых сказал, что жизнь проясняется вблизи длинных полых тел…
Кальтенберг за завтраком прояснил Игорю диспозицию. Сделал он это в своей манере общения с подчиненными, четко, как приказ написал. Свое отсутствие накануне прокомментировал сжато. Были дела. Генпрокурор Украины открыл дело о военных преступлениях России. Послезавтра дело заведут и в Международном уголовном суде, там у олигарха свои человечки. Надо было поработать, тема перспективная. У украинской армии первые серьезные успехи, русские войска увязли, и скоро начнется их избиение. Наказание подростка розгами. Тут не Достоевский, а наоборот, сначала наказание, а потом – преступление. Что это означает по факту? А по факту это – технология. Преступление – это то, что назовут преступлением и когда преступник будет приведен в состояние признать преступление. Осталось создать событие. Логика ясна? Прослеживается? Хорошо. Технологии имеются у киевлян, и есть у меня. Тут – кто первый, кто лучше договорится с (единственный раз Кальтенберг запнулся, изобразив, будто оценивает, можно ли довериться Балашову)… с Западом. Основополагающий вопрос – это до какого основания будет вырублена и закатана под асфальт русско-советская имперская история. Поясню: киевлянам дай волю, и не останется ни России, ни нас. А мы сохраним Россию для нас. Сохраним ядро, пусть, конечно, с уступками. Ядро – плохое слово, испорченное. Корень, вот так. Так что политический вопрос сегодняшнего дня такой: кому поручат отвечать за депутинизацию. А, значит, какую героику оставит. Это я так считаю. На одних героях-либералах нам не выехать. Горбачева народ и в пятом поколении не простит. Вот здесь, в этой точке – надежда на вас. Мне нужен герой из КГБ, герой-афганец, герой русский. Который пошел за мной и спас корень России. Я снова просмотрел вашу книгу вчера, пока летел. Дайте рядом с таким, как я, вашего майора Куркова[75]. И какого-нибудь интеллигента, типа Лонгина, тоже изобразите неподалеку.
Возражение Балашова, что Лонгин не был в КГБ, а совсем наоборот, олигарх смел, как крошку со стола. Вчера не был, сегодня – оказалось, был. Это же литература! Как-нибудь так: «Все прояснилось, когда над Россией замаячил русский Нюрнбергский процесс». «Многие, даже из неглупых, до сих пор не поняли, как технологии изменили войну. Побежден тот, кого назовут побежденным. У кого подавят упрямство, волю называть себя победителем. Наказание до преступления. Технология. Но Ельцина надо нам сохранить, Игорь Валентинович. И русского в целом надо сохранить. Подумайте о денацификации, как ее провели американцы и англичане. Они не просто создали колонию, они уничтожили в Западной Германии архетип немца. Нам так не надо. Это я вам доверительно говорю. Поэтому нам необходим ваш Лонгин. А вам удавались такие задачи повышенной сложности. Действуйте».
Когда Кальтенберг закончил, Кайа с гордостью напомнила Игорю, что за плечами ее шефа – московская математическая школа.
После этого они вдвоем, олигарх и его помощница, умяли целую вазу фруктового салата из арбуза и каких-то плодов, Балашову не ведомых, и запили салат кофе с безлактозным молоком. Покончив и с этим, создатель будущей новой России и охранитель ее корня с широкого плеча заказал писателю двойную грушевой, предложил снова приехать в Берлин во второй половине марта на съезд серьезных людей, дал понять, что о материальной стороне творцу не придется беспокоиться, поднялся из-за стола и ушел. Кайа – за ним, но успела протянуть Игорю конверт. Хохолок на ее макушке взлетел, как гребешок у боевого петушка. Балашов взглянул на часы. Прошел ровно час. Ни минуту ни убавить, ни добавить…
После встречи в ресторане Кальтенберг и его люди вернулись в гостиницу, где расположились. Она была неподалеку. До следующей встречи оставалось время. Олигарх и его помощница устроились в его номере, в гостиной.
– Ты ему не слишком много рассказал? Он не прост и не надежен. И вообще он мне не нравится. Он – слабый. Снова мне он не нравится. Почему он с его бывшей ни слова о войне по телефону?
– Опасается. За нее и дочь. Дочь – это будущее. А будущее – это я. К тому же сама представь, какой серьезный писатель откажется от шанса при жизни быть назначенным новым Толстым, Достоевским, кем там еще, из раскрученных? Булгаковым. Тоже слава. У него удача, мы его сделаем властителем умов, он останется в истории, к тому же за бабки.
– Ты видишь в нем Толстого? Я – нет. Из него Чехов-то не вылепится.
– А ты читала Толстого? Или видела его?
– Кино смотрела.
– Ясно. Чехов мне ни к чему. И потом, ты учти смену эпох. Сейчас кого мы назовем Толстым, тот Толстым и будет. Я только что объяснял ему про технологию, а, оказывается, объяснять надо тебе…
– А ты считал, во что обойдется реклама? Это будет дорого, натянуть сову на глобус.
– Не придется ничего натягивать. Технология – это не реклама. Технология позволяет трактовать книгу вот этого Балашова так, что люди ахнут – вот же он, долгожданный новый Толстой. Потому что прочитать его книгу все равно нынче некому. Он сложный автор, а мне такой и нужен.
– Зачем? У него сомнительные связи, все эти его чекисты советские, его приятель – вообще темная лошадка, и с Афганистаном – мутная история. Вляпаемся в связь с террористом… Если все дело в технологии, то зачем нам именно он? Он даже со своей агентшей, этой потной Грюн, рассорился. Она предлагает Кукиса, чем он тебя не устроил?
– Ты не понимаешь, технология работает, когда ее субъект неуловим. Сознание обывателя – это лист бумаги. Если на нем нарисовать линию и сложить лист десять раз, получится многогранник. То есть Толстой. Поняла?
– Нет. Я матшколу не оканчивала.
– Ночью почитай учебник в интернете. Это отлично, что в биографии пятна. Отлично, что он – не какой-то там либерал, Венедиктов или Эгерт. И уж тем более не мелочь пузатая, кукис-мукис. Он же вообще украинский. На хрен нам такой бесполезный актив? Они прозрачны, как целлофановые пакеты. А тут – и КГБ, и террористы, и Германия, и Кавказ. Матрица! То, что мне надо. Кстати, этот Балашов не так слаб, ты совсем не знаешь русских. А пора бы. Этот тип хоть не уверен в своих силах, зато убежден в собственной миссии. Так что это настоящий русский материал. Сто́ящий.
Латышка покачала мальчишечьей головой. Она осталась при своем мнении, что напрасно Балашову было сказано про Нюрнберг. А в марте, на съезде, он узнает и про другое…
Кальтенберг подсел к ней, обхватил за плечо и с силой прижал к себе:
– Но ты же за ним наблюдаешь, слушаешь, щупаешь? Если он не пройдет тест на лояльность, то ему же хуже… Ну и расспроси у Грюн поподробнее, чем ей приглянулся этот Кукис.
В конверте Игорь обнаружил тысячу пятьсот пятьдесят евро и билет до Кельна в поезде ICE, в первом классе. Отбытие – послезавтра с утра… «Почему именно пятьсот пятьдесят? Почему не пятьсот и не шестьсот? Как исчислила меня Кальтенбергова арифметика?» – задавал себе вопрос Игорь, пока не вспомнилась ему старая шутка – «это чтобы ты спросил». Но остались вопросы и посложнее…