– Был Госстрах, а стал Госужас[56], – негромко бросил Топорков Сербову, когда оба оказались рядом возле дверей дома 2, что на Большой Лубянке. Майор Топорков вышел после совещания раньше и курил на улице. Дожидался ли он коллегу, или так вышло само собой, Сербов мог только догадываться.
Топорков имел внушительный вид. Широченные плечи, низкая посадка туловища, непропорционально крупный торс. Он казался ниже Сербова, хотя был на полголовы выше. Крупное, лошадиное лицо с огромной нижней челюстью, отсутствие шеи. Сербов помнил, что Топорков в прошлом был неплохим борцом-вольником. Сорок пятый размер ноги. Устойчивость. В советские времена тренеры охотно отбирали в секции вот таких, с перспективным размером ноги.
Аркадий Сербов остановился возле давнего знакомого. Тот слыл шутником, но в чем соль нынешней шутки, он не сразу сообразил, хотя сама-то хохма – с длинной бородой.
– Мы существуем в эпоху переосмысления. Когда старому придается новый смысл. Или, точнее сказать, значение. Значение ведь не предполагает назначения… – пустился в объяснение Топорков. У него ловко выходило говорить, не выпуская изо рта самокрутку. Он удерживал ее уголками губ. От этого лицо, даже когда он не курил, а по мышечной привычке, носило выражение кривой, недоброй ухмылки.
– Пойдем на Ногина, пельменей поедим! Майор приглашает подполковника. Ведь как сейчас я трактую – Госстрах – это было со страховкой, с гарантией. А сейчас – ужас, как работаем!
Теперь подполковник Сербов понял, на что намекает Топорков. Оба они вышли с совещания у начальства ФСБ недовольными и даже сердитыми. Собрали их по серьезному поводу – как обеспечить гладкое проведение ПЭМФ в условиях усиления диверсионных угроз и провокаций со стороны разных иноагентов. Государственная задача первостепенной важности! На уровне выборов. Майор Топорков, служащий по части «внутреннего КГБ», как он сам шутил, используя устаревший термин, исходил желчью и жаждал крови. Оказавшись вне стен Конторы, он дождался Сербова и после короткой прелюдии высказал то, что наслоилось на могучем сердце. Начальство стало ватным, всего боится, дует на холодное. В советские времена таким деятелям, как Кальтенберг, кто-нибудь случайно перешиб бы позвоночник. Разина застрелил бы в Берлине палестинский юноша, как гея и вселенского обормота. Ну а лучше всего было бы дать по голове какому-нибудь деятелю из фонда Эберта в том же Берлине, чтобы думали, что говорить, кого поддерживать, кому деньги давать и на что. Вы нам вредите – получите – распишитесь! Совсем немного решительности, и им неповадно будет лезть в наш монастырь, они в своем дерьме захлебнутся.
– Я так миркую, таким мразям спускать с рук, щеки подставлять – щек не останется. Ведь остались среди твоих бывших парней нормальные, умелые ребята! Это же не грохнуть Яндарбиева в Дохе. Просто отшлепать пару шкодников в назидание потомкам. Как думаешь, интеллектуал ты наш?
Аркадий сделал жест, который можно было принять и за согласие, и за возражение. Сербов слыл мастером на такие жесты. Он знал взгляды Топоркова, но не вполне их разделял. Возможно, поэтому он стал подполковником, а приятель ходит в майорах. Самое главное в их работе – не отрываться от реальности. Ни СССР, ни КГБ больше нет. Ни власть, ни, по большому счету, народ не хотят их возрождения в прежних формах. Запад – силен. Не столь силен, как казалось еще десять лет назад, но достаточно силен, чтобы за какое-нибудь чмо из фонда Эберта выкатить непропорциональный счет. И по нему придется платить. На самом деле с санкциями во время войны не стоит шутить, а уж с поставками оружия хохлам – тем более. Ему, неглупому парню Аркаше Сербову, уже год назад было ясно, как все серьезно и насколько жестокая схватка им всем предстоит… Смертельная схватка… И он нынче собрался было порадоваться за то, что не только ему, наконец, открылась эта истина, эта тайна за семью печатями, эта очевидная очевидность… Он обрадовался, что в Аптеке[57] некоторые тоже спустились на землю, поскольку, судя по нынешним лицам их с Топорковым начальников, им накануне тоже как следует поездили по ушам на самом, самом верху. На овощной лоток были похожи эти лица, у кого – помидором, у кого – морковкой, а у главного начальника – репкой. Но нет! Оказывается, главная цель – ПМЭФ! Не дать Западу сорвать демонстрацию нашей открытости миру, нашей привлекательности. Нашей неизолированности, экскьюз май рашн! Это репетиция перед выборами, намекнули начальники. Какие выборы, чуваки, где сейчас мы и где выборы? Мы там, где фронт, а фронт… Не дай бог в слух сказать, где. Один военкор так сформулировал: «Весна 2022-го – это ноябрь 1941-го»… Но! Это не значит, что следует кидаться в топорковщину. Профессионал – не шпана, которая разменяется на обиду. Нужно осознать опасность, просчитать условия наибольшей угрозы и способы справиться с ней. Весь мир, затаив дыхание, будет ждать, когда же рухнут эти русские под градом ударов Запада и как это крушение произойдет. И в момент наивысшей угрозы отразить удар с невозмутимым лицом – вот это капитал.
Сербов нынче докладывал по своему направлению. В Германии, в Берлине, те самые негодяи из фондов Эберта и иже с ним неделю назад собрали так называемых оппозиционеров всех мастей. Банковал Кальтенберг. Устроили игру в конспирацию, собирали вражин по всей Европе, проводили отбор, расселили по мелким отелям, по всему Берлину, а место сбора объявили им за день. Агенту Сербова, молодому эстонцу, с большим трудом в последний момент удалось проникнуть туда. «Все плохо», – с этого начал он свой устный отчет. Сербов не любил таких оборотов речи. Все плохо было в Хиросиме. А у нас пока все совсем еще не плохо хотя бы потому, что все совсем плохо в любой момент может еще стать. Всем. Как сказал «нольпервый», зачем нам мир, если в нем не будет России? И Сербов с «нольпервым» в этом согласен. Но не согласен с агентом. «Что именно плохо? Конкретно что? Повелся на обычную болтовню?» – подцепил он агента. Эстонец был хорош уже тем, что ко всему относился серьезно. «Плохо это, плохо. Когда они сделают то, что они обсуждали, вы не сможете с ними справляться. Это будет хуже, чем они сделали батьке». – «Что они такого сделают?» – «Они придумали систему». – «Какую еще систему?» – «Электронную». Плох был эстонец тем, что из него все приходилось тащить клещами. «И что?» Постепенно Сербову удалось узнать от агента, что среди оппозиционеров проявила себя группа айтишников, в руках которой, с их слов – оружие, которое позволяет вести подпольную работу в России, оставаясь практически неуязвимыми. Сейчас они начали раздавать ключи доступа к нему разным активистам и учат ими пользоваться. Активисты названы бригадирами, они формируют бригады внутри России по темам, которые они называют «формами протестной расшивки». Каждая из бригад обретает свой мем, по которому ее члены определяют «своих». Группой айтишников, мастерящих эту систему, руководит некий человек Кальтенберга, то ли по имени, то ли по прозвищу – Крамарь, а система названа горизонтальной ВПН и представлена как грозное оружие оппозиции, которое станет геймченджером и в войне на Украине, и в борьбе с режимом внутри России. Ничего более конкретного эстонец рассказать не смог, поскольку, как выяснилось, к обсуждению технических особенностей в рабочих группах он, не будучи айтишником, допущен не был. Слышно агента было отвратительно, для связи он выехал из Берлина куда-то в бранденбургские леса и звонил оттуда по телеграму. Связь то и дело прерывалась, но Сербов проявил настырность и пытал эстонца до тех пор, пока не составил себе хотя бы общее представление о произошедшем в Берлине «шабаше антирусских». Он сумел уложить в единую схему то, что услышал от агента, и то, что его подчиненные накопали в интернете о слете оппозиционеров. Получилось складно. Даже о вирусах, которые смущают умы, оказывается, много чего имелось в открытом доступе. И только один сюжет, вытянутый Сербовым из эстонца, остался повисшим в воздухе, ничем не подкрепленным. Когда Сербов зацепился за слова агента, что будет плохо, эстонец, пытаясь объяснить, что же именно будет плохо, сказал так: «Все должно кончиться русским Нюрнбергом». Первым желанием Сербова было отбросить эту ерунду и не идти в непонятное, как он любил говорить сыну, проверяя его задания по математике, но что-то побудило его и здесь насесть на эстонца. И тогда агент упомянул о некоем «необычном» тренере, которого другие участники сборища в Берлине называли Укром. Тот не выступал на общих панелях и не общался с участниками, а обучил чему-то группу избранных за закрытыми дверями. Это были молодые ребята, юристы, психологи и айтишники из регионов России, из Беларуси и из Казахстана, всего тридцать человек. Укр провел с ними четыре часа, и после этого его увезли на лимузине с затемненными стеклами, а его подопечные вышли «тяжелыми, как воду возили», и разбрелись поодиночке, как приморенные тараканы. Из обрывков их разговоров агент, среди слов, ему вообще не знакомых, запомнил упоминание какой-то методички, то ли про Адама, то ли про Адамов. Агенту удалось увидеть Укра только один раз, со спины, уходящим в сопровождении телохранителя, и не вышло сфотографировать камерой, встроенной в очки. Чему он учил? Этого эстонец не смог выяснить толком. «Что-то там с мозгами. Что-то там с сознанием. Так мне ска-азали. Больше ничч-его не сказа-али. Собира-ает мозги, пересобира-ает мозги. Жизнь на смерть», – только и смог объяснить бедный парень. Сам он был не айтишник и не журналист, а из экологов. «А при чем тут судить Россию?» – напомнил Сербов. «Эт-ти молодые будут судить Россию. Так мне сказа-али». «Судить русских?» – переспросил агента Сербов. «Не-ет. Сказа-али, Россию, не русских. Именно-о так», – обиженным тоном возразил эстонец. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не квакало. Пусть сперва победят, а потом судят», – так ответил Сербов своему человек, испытав помимо воли обиду или раздражение на него от недоумения – как это, судить страну-победителя? Такое недоумение – естественно, оно в генах заложено. Снова и снова осмысливая рассказ эстонца, он так и не сумел «пришить» его к какой-либо фактуре. Но и избавиться от беспокойства в связи с появлением среди кальтенбергов невыявленного Укра он тоже не смог. Как связаны Укр и суд на Россией? Аркадий ощущал наличие такой связи и особым, сербовским чутьем, которому доверял, – угрозу. Жена любит говорить про «рептильный ум», тот ум рептилии, который сохранился на дне сознания или подсознания – Фрейд его знает, в чем разница – и который просыпается, востребуется при приближении настоящей неосознанной опасности. «В тебе снова ожил рептильный ум», – могла сказать его супруга, когда он просил ее не возвращаться с вернисажа на «Заводе» через площадь Курского вокзала, а заказать такси к галерее. «Мы с девочками хотим пройтись. И мы не боимся твоих бомжей, если уже они есть в нашем богатом государстве». Дедушка у нее был очень большим советским партийным работником, а папа – экономист, доктор наук… Жена утверждает, что рептильный ум прячется и дремлет в мозжечке, как крокодил в глуби Амазонки. Да хоть в заднице, точнее, в спинном мозге копчика… Если бы не его рептильный мозг, однажды его красивую и шибко умную либералочку и ее подружек раздели бы, как миленьких, вокзальные бомжи. В переносном и, не дай бог, в прямом смысле. Хорошо, чуйка сработала, и он с полтренировки помчался ее встретить. Еле успел…
Подполковник долго раздумывал, докладывать ли начальству о новом опасном техническом инструменте, о ВПН, о каких-то формах расшивки, о мемах, призванных смутить русские мозги, или надежнее доложить, так сказать, в общем плане, как поступают его более осторожные коллеги. Коллеги после тех нагоняев, которые обрушились на разведку после неудач первого месяца в Харькове и под Киевом уже дуют на холодное. А еще недавно ходили гоголем… Все-таки Сербов решился и доложил. Опыт подсказывал ему, что в сообщении агента про «партизанский ВПН» прячется что-то действительно важное и новое. Англичане, американцы сейчас ловки на всякие опасные стартапы, а украинцы с их подвижными неусидчивыми мозгами – и подавно. Они более гибкие во всяких информационных гадостях, чем русские. Они – ртуть, а здесь, в Москве, нужно каждую запятую в ста кабинетах заверить, и в девяноста девяти из них никому ничего не нужно. Но, рассудил Аркадий, если есть один, где могут понять, заверить и поддержать, то стоит рискнуть.
В кабинете начальника Сербову повезло, его обитатель доклад Сербова выслушал вполуха. Он пребывал в своих мыслях и, видимо, оценив не суть, а гладкость речи подчиненного, санкционировал его выступление на совещании: «Складно говорите, подполковник. Не то, что некоторые. Давайте, Сербов, не подведите там»… И вот подполковник Сербов изложил на совещании свои соображения о том, как Кальтенберг и его люди готовят «горизонтальную сеть» врагов-подрывников по всей России, а также о том, как группа некоего Крамаря на грант фонда Эберта создала специальное средство конспиративной связи для так называемых бригад, которым надлежит составить огромную горизонтальную сеть, не имеющую видных лидеров. Лидеров всегда легче выявить и посадить или урезонить как-то иначе. А тут вместо них появились незаметные бригадиры. Принцип конспиративных ячеек. Сигналы по сети передаются через особую систему ВПН, наделенную свойством гибкости и изменчивости – она постоянно меняет коды, а эти коды разные для разных бригад. Коды раздаются бригадирам индивидуально, и они фактически получают в руки локальный мессенджер, воки-токи для контактов внутри бригад, так что общаться они смогут почти незаметно для Роскомнадзора. А теперь вопрос: зачем им общаться? В чем цель общения? Одни бригады будут воевать за деимпериализацию Бурятии и Дагестана, другие, «мирные дети» в Воронеже и в Новосибирске – за мир и против агрессии, третьи, «антифашисты» Новой Москвы и Петербурга – за свободу от «рашизма», четвертые – где-то на Кубани – за вольницу казацкую, как на Украине. Это и есть формы протестной расшивки. Но и те, и другие, и третьи, и четвертые, а также пятые и десятые будут в состоянии по всей России в один момент парализовать железнодорожное сообщение – конечно, по команде из некоего центра. А где центр? Группа Сербова сумела идентифицировать Крамаря и выявить его связи не только с Кальтенбергом, но с БНД и с канадской разведкой. Это дало подполковнику пусть шаткую, но все-таки почву под ногами – его высокопоставленные аудиторы услышали знакомые названия и привычные слова: БНД, выявлены связи… Про мемы и тем более про Укра с Нюрнбергом Сербов упоминать не стал. Лучше синичка в руке, чем пинок под зад… Начальники изображали строгий вид, но слушали и что-то записывали в единообразные блокноты единообразными ручками. Сербов тоже изображал строгий вид, он даже надел очки с простыми стеклами, которые держал для таких случаев. Очки отчасти скрывали цепкость широко расставленных глаз и скрадывали величину тонкого, хищного носа, который был повинен в том, что Сербова нет-нет, а принимали то за азербайджанца, то за еврея, хотя фамилия могла бы навести на мысль о происхождении его предка… Итак, очки, доклад, генералы. Генералы остались докладом довольны…
Топорков, выдержав паузу, выкурив сигарету, повторил предложение сходить в знаменитую пельменную. «Чего-то ты не договорил, Аркаша. А ведь ты очки пристраиваешь на лице по особым случаям. Некоторым окуляры – для придания вида недостающего ума, у тебя обычно наоборот. Признавайся, что утаил от наших фельдмаршалов?»
Сербов про себя чертыхнулся на прозорливого коллегу и согласился пройти с приятелем до пельменной. Топорков взял его могучей лапой под локоть, так что одно плечо задралось вверх, и они двинулись. «Пусть наружка сломает голову, кто из нас кого ведет», – пошутил крупный человек. По пути Сербову приходили в голову всякие глупости – как бы он освобождался от такого силового захвата, как бы ударом в шею справлялся с этой гориллой. А еще ему подумалось о гордости. Гордость – это вопрос идеологии. А идеология – это схема конструкции. Система, или, упрощая, государство, сейчас поставлено под тяжелейший пресс внешней нагрузки, и в ней заново измеряются напряжения, проверяются его сочленения на каверны и трещинки, на прочность – это где металл или камень, а где и на гибкость, а где и на способность пропускать воздух, то есть дышать. Пластик или дерево? Но вот тут нюансик вырисовывается между ним, Аркадием Сербовым, и Топорковым. Он – человек системы, часть ее конструкции, ее идеологии. Поэтому он не в бизнесе, хотя мог бы… Топорков – это тоже система. Да еще с какими маховиками система. Но их с Сербовым системы – разные. Внутри самой системы – разные системы. Это хорошо, когда в отряде люди разные. Хороший командир каждому найдет свое место, и плохой стрелок выйдет хорошим радистом. А когда сами идеологии разные? Грохнуть Кальтенберга? В глазах Сербова – это слабость конструкции, а не ее сила. И не дай бог – ее суть.
Ничего этого Сербов Топоркову, конечно, не сказал, совершая путь к пельменям. Топорков – офицер Конторы, дослужившийся до майора, а значит – существо чувствительное и обидчивое. К тому же имеется у него повод для ревности. Капитану Топоркову лет восемь назад светило повышение в должности по линии Пятой службы, но он тогда служил в командировке в Краснодаре, в местном Управлении, и допустил косячок по Украине. Так уж вышло, что Аркадию Сербову, тогда тоже по Украине работавшему в той же службе, довелось разрулить этот косячок для Конторы. Он тогда и не ведал, что тем самым задержал повышение знакомого по службе. Все по-честному, повода для претензии к нему у Топоркова не было, но среди сослуживцев часто так – вроде и нет претензий, а осадочек остался. Повышение-то отложили, задержали, и вот Сербов – с двумя звездами, а Топорков – с одной. Но бог с ним, переживем… Но вот Украина… Сербову все еще не давал покоя Укр.
Сербов помнил, что Топоркова после его неприятности с Украиной на время определили на передержку в группу, которая занималась информационной безопасностью во Второй службе, отдельно от ЦИБа, при ОРУ. У нас так – если что-то у кого-то не вышло, если кто облажался, то будь любезен в ссылку, побездельничай, позанимайся информационной безопасностью. Начальство считало, что тут хоть не навредит… Топорков в группе задержался и теперь возглавлял ее. В этом качестве он может оказаться полезен, счел Сербов. Да и Топорков, конечно, не просто так покуривал, дожидался коллегу. Так что Аркадий решил поделиться с коллегой своим «непонятным», тем, что не стал доносить до «фельдмаршалов». А потом послушать, что тот об этом скажет.
И вот коллеги расположились за столом, перед ними – тарелки с пельменями. Сметана, ржаной хлеб. Горчица в банке а-ля СССР. Ближе к лапам Топоркова – графин с водкой. Водка ледяная, стекло в поту. В другом графине – уксус. У Сербова – чай в мельхиоровом подстаканнике с большой, лебедем выгнутой ручкой. Сербов непреклонен, он в отказе выпить с коллегой по сотенке.
– Не пойдет. Вечером тренировка.
– И что? – Топорков сразу понял, что не уговорит Сербова, но проверял того на прочность, видимо, испытывая при этом свое удовольствие. – Твои соперники испугаются запаха простой русской водки? – сам майор в охотку налил себе из графина. В таком же графине ему принесли и уксус.
– Смотри, не перепутай, – посоветовал Аркадий. При виде графина с водкой у него началось слюноотделение. Но у него на такой случай имеется свой метод. После второй чеченской Сербов представляет себе отца, который в Отечественную был военным хирургом. Отец рассказал, как подписывал расстрельные грамоты на тех, кто в госпитале своровал хоть грамм спирта… В Гудермесе выпить хотелось непрерывно, и удержаться от того, чтобы не увести откуда-нибудь огненной воды, казалось, невозможно. И однажды отец в его мозжечке подсказал: Аркаша, руки прочь. Не тронь чужое. Трое друзей отправились утолять жажду в «село», а он, напуганный видением отца, остался. Этих троих нашли, только без голов. А он вот живой и с головой. Опять же рептильный мозг не подвел…
– Уж не перепутаю, – усмехнулся Топорков, – жидкости эти разных плотностей. При легком взбалтывании это выявляется. Это как либералы в нашей стране. Чуть взболтай – и вот он, потек на Запад…
Аркадий кивнул. Он проследил взглядом за тем, как вилка в руке Топоркова совершает путь к тарелке, а потом в большой рот и там задерживается, будто с грустью расставания провожает очередную пельмешку во вместительный желудок. Он мысленно сравнил себя с майором. Он не умеет есть вот так, с расстановочкой, ему на это не хватает времени, его как будто что-то еще ждет впереди. Дело? Подвиг? За Родину? Ой ли… Или вот кулаки. Топорковские – вдвое к его, сербовским. Как и плечи, хотя он узостью кости тоже не отличается. Итак, кулаки. Топорков ударом такого кулака свалит быка. Но если на голове быка будет каска, а, тем паче кевларовый шлем, сломает себе Топорков кисть – и конец войне. А вот этим кулаком – Сербов сжал и сразу разжал ладонь, сделав вид, как будто у него рука затекла, – он проникнет сквозь армейский бронежилет и сквозь шлем, не говоря уже о каске. Особенным ударом он вышибет прячущийся за ними ливер или мозги. Спасибо Асланычу, который учит такому удару и не выносит лени, зазнайства и запаха плохой водки. Чача – другое дело. Но тогда только настоящая чача, которую, если поджечь в чашке спичкой, то выделит чистый аромат винограда… Вот какая должна быть идеология.
– Ну, так что, колись, товарищ подполковник, зачем очки? – поинтересовался Топорков.
– Зачем Володька сбрил усы? Ладно, расколол, молодец. Медаль тебе, герр Топорков… – так начал Сербов и обозначил свой интерес к непонятному. Так и сказал: «Очки случились из респекта к непонятному. Ты вот что-нибудь слышал про то, как укры и немцы собрались монтировать нам новые мозги? Тут прилетела нам одна непоняточка». И Сербов испытующе глянул на Топоркова. Тот степенно отложил вилку, вытер рот треугольником белой салфетки. Выпил до дна и, не налив по новой, дал свой ответ. Вид он принял самый серьезный:
– В долю на орден берешь?
– А если на люлей?
– На люлей мы все в доле. А на орден – это тема. За мозги сейчас и награждают, и платят. Илью Ростовского помнишь? Ему генерала дали и какую-то бляху на грудь, потому что у нас в стране тоже должен быть свой енерал, который главный по тем тарелочкам, которые в шкафу[58]. Нашим «фельдмаршалам» без такого енерала никак НАТО не одолеть. Ментальные войны – это тебе не ядерный щит.
– А что, у натовцев такие генералы есть?
– Еще как есть. Иначе как бы они хохлов в укров заморочили?
– А у укров тоже есть?
– А хрен их знает… Теперь есть, наверное. Все лучшее – украм.
– Как думаешь, а что может значить такая хрень – с позиции вот таких ментальных генералов? Была в мозгах жизнь, а пересобрали в смерть?
Тут Топорков снова протер губы, но не только губы, а лоб и шею. Наполнил стопку. Не выпил.
– Хочешь, дам тебе один отличный совет? Бесплатно.
– Давай.
– Есть такое русское слово – херота. Грубое, жесткое слово. А ты измени его, смягчи, скругли. Вместо хероты говори «херотата». Та-та.
– К чему мне? Я вообще редко ругаюсь.
– Ты, Аркадий, целый подпол. Должен знать и понимать родную речь! Мягкое – это жизнь, твердое, грубое – это гибель.
Сербов бросил удивленный взгляд на товарища. Всякого он мог ждать от Топоркова, знал, что тот не прост, но не такой дефиниции. Тем временем собеседник, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Это я не сам придумал. К нам приводили одного умника, вот тот разбирался в мозгах, как мой брательник – в моторах. Одну лекцию он нам прочел-таки. Жаль, мало, мне зашло. Он четко там задвинул про русское начало, про благодать жизни, про сложностную правду, которая, как он это вывел? Которая есть жизнь, забегающая за смерть.
– Пафосно!
– Ничуть. Он как раз про хероту и херотату нам как пример привел. А спроси, пример чего?
– Чего?
– А того, как англичане изучают наше русское. Наше словообразование, нашу округлую шуточку, наш анекдот, наш расхлябанный в суставах матерок – все, что «заходит» в наши мозги. А знаешь, как изучают? Да на украинцах! Взяли хохлов как подопытных. Только мужик так сказал: немного просчитались, хохлы не мы, а почти как мы. И вот это почти – как херота и херотата. Как жизнь и смерть. Так и сказал. Прикинь, ничего так лекция для офицерского состава?
Взгляд Сербова помимо его воли метнулся к полной стопке топорковской. Это было мгновение, однако мерзавец заметил:
– Да выпей ты уже. Налью?
– А чача тут есть? Не паленка? Тогда выпью.
– Ну, ты капризная особа, товарищ подполковник. Спроси… Чем водка тебе не угадила? (Топорков сделал ударение на «а».)
– Тренер только чачу терпит. Слабость такая у него. Фишка. Как у твоего профессора – эта херотата.
Сербов поднялся и пошел узнавать про чачу. Вернулся с графинчиком малой емкости и с рюмкой. Топорков только собрался пошутить, как Сербов его упредил вопросом, с чего только одна лекция, если толковый?
– Начальники решили, что умный слишком. «Фельдмаршалу» слово одно не зашло. Видимо, было ему незнакомо.
– Ментальная война?
– Почти угадал. Консциентальная.
– Ладно, уел. А ты герой. Я бы такого слова не запомнил.
– Не прибедняйся, Сербов. Все знают, к кому у нас в Конторе с кроссвордами идти…
– А найти этого умного можно? Или уже тоже «вытек на Запад?»
– Я же тебя сразу спросил, в долю берешь?
– Беру.
– Тогда выпей, и я выпью. А то моя водка греется. Попробую найти, раз такая херотата.
– А имя у него имеется?
Топорков изобразил смущение. Имя точно было, но он его забыл. Хитрец.
После этого еще попили, вполне понявшие друг друга и поэтому оба довольные собой.
– Ты летом куда? – поинтересовался Сербов у Топоркова. Он собрал горсткой ладони крошки хлеба со стола в другую ладонь. У собеседника еще оставался последний пельмень, зато оба графина, и с уксусом, и с водкой, опустели.
– На дачу, куда еще? – не сразу, но неожиданно просто и даже нежно, как будто вспомнив о чем-то действительно дорогом, отозвался майор.
– А где у тебя?
– Под Кубинкой.
– Родительская? Или сам поднимал?
– Отцовская.
– Часто выбираешься?
Топорков тяжело выдохнул, до Сербова докаталась волна запахов – от пельменей до табака и спирта. Он поднялся.
– Я вот к теще на Истру никак доехать не могу. Жена требовала, чтобы хоть вчера смотались туда-обратно, но куда сейчас… Обиделась.
– На Истру? Круто живешь.
Сербов махнул рукой. Гори она синим пламенем, эта дача. Можно всю жизнь положить на то, чтобы хозяйство покойного партийного работника поддерживать в порядке. На самом деле, он и рад, что сейчас не до дачи… Сгустился вечер, а надо было еще успеть домой, поругаться с женой и смыться от нее на тренировку. Иначе у них дома сейчас не получается. Своя маленькая Украина.
Как Сербов и рассчитывал, Топорков больше не стал его удерживать возле себя. Попрощались. Аркадий, выйдя, скинул крошки на тротуар. Птицам. Эту привычку он перенял у тренера. У мастера.
По пути домой Аркадий снова и снова прокручивал воспоминание о совещании, а потом, выйдя из метро, сразу набрал номер Рудика Гаспаряна.
– Ты сегодня в зал поедешь, лодырь?
– Не знаю еще. Работы много. А лодыри в другой хате сидят. Что, мастер вернулся?
– Мастер всегда с нами. Забыл? Рудик, давай так, сегодня приезжай, побуцкаемся. Мастер после «заленточки», он будет в тонусе и захочет крови. И есть тема одна, перемолоть.
В лифте, поднимаясь на высокий этаж в свеженькой блочной высотке, что на юге Москвы, Сербов посмотрел на себя в зеркало. Лицо несвежее, под живыми, но усталыми глазами – мешки от недосыпания. На висках – седые нитки, прошившие черную шапку некогда густых волос. Залысин нет еще, но место для них уже определено тем скульптором, с которым не договориться даже за взятку. Нет, не это лицо выбирала когда-то красивая женщина из культурной семьи, назвавшая его мужем. Только и ее личико изменилось с годами…
Дома, как Аркадий и ожидал, жена с порога обнюхала его и была удивлена, что не уловила запаха водки. Она как будто осталась недовольна этим. Не за что зацепиться. И духами женскими не пахнет. Сербов был накормлен и напоен, и жена сама предложила ему налить, но когда услышала, что ему еще в зал, то милость немедленно сменилась на гнев. Аркадий как будто этого и ждал и при первых всполохах скандала выскользнул ужом, как учили старшие товарищи.
В зале на Таганке, что относится к учебному вузу, бойцы встречались у входа, а потом, по списку, проходили через вахту по документам. Многие предъявляли красные корочки, при виде которых оба вахтера, немолодые служилые люди с суровыми лицами, понимающе и уважительно кивали. Мастер всегда появлялся позже, когда «молодых» уже разогревали более опытные товарищи. Сербов задержался в раздевалке и предложил то же сделать Рудику. Капитана Гаспаряна Сербов считал одним из самых способных молодых сотрудников в Конторе. Он за ним внимательно наблюдал, потихоньку налаживал с ним дружбу и в зал к Асланычу привел его около года назад. По дружбе, но не только. Гаспарян служил в одном из офисов неподалеку от Лубянки, где занимались интернетом. Хакеры, рысканье по сетям, хитрые всякие штучки из виртуальной действительности.
– Послушай меня внимательно, Рудик.
– Рудик – одно сплошное ухо, как наш Гегард – ухо земли. Я весь внимание, Аркадий-джан.
– У меня тема проходит не вполне понятная. И вот о чем я тебя хочу попросить. Ты не удивляйся, я толком объяснить даже не могу пока. Но вот какое дело – порыскай в сетях, не встретится ли тебе упоминание о каком-то секретном украинце, который учит, как – только не смейся – менять нам мозги. Или иначе: такого украинца, который ездит в Германию и который какой-то особенный суд над Россией замышляет. Не сочти за бред, Рудик. Этот перец только что был в Берлине.
И Сербов передал молодому человеку записку с указанием дат и известных ему имен. Он на всякий случай собрался попросить Рудика найти ему того умного лектора, имя которого якобы позабыл Топорков, но тут затылком ощутил на себе взгляд. Он обернулся. У него за спиной стоял, улыбаясь, мастер. Асланыч…
– С возвращением, Асланыч! Как там? – обратился к мастеру Сербов.
– Все, как всегда. Полный бардак у нас, уровень подготовки – ноль, офицеры спецназа – вообще ничего не соображают, ни как связь безопасно устроить, ни как маскировать технику. Снайпера без дальномера жить не могут. Я им показал, что к чему, но это что, дело для меня, отставного старика? А спеси-то у нынешних майорчиков и полканов! Щеки – генеральские. Спасает то, что у тех – еще больший бардак.
– У укров? – уточнил Сербов.
– И у хохлов, и у итальяшек. Я на спор хотел сасовца притащить, но не повезло, англичане свою спецуру от ЛБС держат далеко, они хохлов натаскивают и поляков заодно. Наверное, на немцев, на будущее… На коньяк поспорил, что живого притащу. Но не нашел. Взамен поляка притащил. Искал похудее, а попался жирный, на мое еврейское счастье.
– Мастер, а как с коньяком? Проиграли? – спросил Рудик. Но Асланыч его ответом на столь глупый вопрос не удостоил. Мастер никогда не проигрывает…
– А ты, Аркадий, новой темой увлекся? Самое время заняться мозгами, а то этого добра не хватает. Катастрофа! Если что, дам я тебе одного знакомого, он у меня когда-то уроки брал. Он – специалист. Сербов сообразил, что мастер слышал их с Рудиком разговор.
– Конечно, Асланыч. Если вы сказали, что спец, то вопросов нет. А что, хороший боец?
– Хорошие бойцы, Аркадий, все на кладбище. А спец – хороший, крышу и тебе, и мне так снесет, что не починишь.
– Кулаком? – на всякий случай уточнил Сербов.
– Языком… Кулаком я сам кому хочешь снесу, ты же знаешь.
Асланыч произнес это, глянул на учеников с прищуром, пижонским жестом достал из пачки сигарету, поместил ее за ухо и неспешно, вразвалку, двинулся в зал. Все знали, что запрет на курение на Асланыча не действует даже и там. Рудик пошел за ним, невольно повторяя его походку. Сербов улыбнулся. Асланыч высок и длинноног, он пышноволос и сед, а Рудик плотен, коротконог, стрижен коротко, чем скрывает лысину на затылке…
Сербов вспомнил о жене. Верно, что он сейчас тут, а не с ней. Вспомнил о Топоркове. Верно, что у них с Топорковым разные идеологии. Вспомнил о начальстве. Верно, что Асланыч не служит никакому начальству. И верно, что он, Сербов, служит. Потому что он пока – не Асланыч. Но очень хотел стать таким, как Асланыч. В своем деле.
Сербов присел в раздевалке на скамейку и прикрыл веки. Его воображению предстал ученый, который способен словами снести крышу. Он высок, сухощав, обладает хриплым и в то же время громким профессорским голосом и строгим взглядом сквозь толстые очки, посаженные на кончик носа. «Ну, здравствуй, мое оружие», – поздоровался с видением подполковник. «Это кто, чье оружие?» – ехидно переспросило видение. Сербов вспомнил о мизансцене Буратино и Сверчка. «Не хами. Мозг выноси моей половине. А мне – не начинай даже». – «Дурак, твоя половина сама кому хочешь мозг вынесет. А первым – тебе. Ехал бы ты на Истру, на дачу». Сербов фыркнул недовольно, отмахнулся от видения (был бы деревянный башмак под рукой, он бы запустил им в Сверчка), и сухощавый старик исчез. А перед мысленным его взором возникла картина – пригорок, на нем домик из клееного бруса, плотный, как боровик. Дерево выкрашено светлой свежей краской, а все равно пахнет сосной. Крыша – елочкой, с высоким коньком, точно в цвет шляпке свежего боровичка. От террасы – спуск, а там речка. Вода синяя-синяя, как южное небо в безоблачный летний дневной час. За водой – снова холм, там сосны да березы, чуть наискось стволы. За холмом – озеро. Оно огромно, но его не видно. Его не видно, не слышно, но как будто видно, потому что там, где нет земли – время замирает. Там тишина и небо до самого космоса. А речка неширокая – в десять гребков, и небыстрая – кинь щепочку – шагом догонишь. До изгиба. На изгибе – валун. А за ним понеслась вода, как с горы. Куда? А жизнь – куда понеслась? И тут Сербов осознал, что у него и них у всех – огромная как озеро, не видная, но уже как будто видная, не слышная, но как будто слышная – война. Война – это когда можно потерять все, что ты любишь. Все, что есть ты. И по сравнению с войной жена, которая выносит мозг, и начальники, которые боятся незнакомого слова, и Топорков, якобы забывший имя спеца и ждущий «доли в ордене», – это щепочки на воде. Щепочки, подплывшие к излучине…
И Сербов вместо того, чтобы ринуться в зал в готовности схлестнуться с Рудиком, с любым другим и даже с самим Асланычем, снова оделся и, не попрощавшись с мастером, поспешил домой.