США. Ноябрь 2021 года

У генерала Смоленса родилась внучка. Она появилась на свет божий 15 августа 2021 года, и аккурат 15 февраля 2022 года он отправился к дочери, в Хартфорд. Жена находилась там уже как два дня, помогала по хозяйству, чтобы как следует встретить родственников и друзей семьи. Три месяца – достойный возраст для внучки. Родственники съезжались со всей Америки, и им, конечно, хотелось поглядеть на их родича, выбившегося в генералы. Был в их большой протестантской простой семье известный врач, но он давно умер. Есть профессор-японист, но он молодой, его не будет на дне рождения, он так и сидит в своей Японии. То ли в Токио, то ли в Киото. Смоленс лет десять назад попробовал использовать «японца» для своего дела. Так-то он этих профессоров недолюбливал и даже остерегался, памятуя об истории его предшественника Грега Юзовицки с альтер эго Чаком Оксманом, но япошки стали активничать, проявлять чрезмерную самостоятельность в Афганистане и в Казахстане, так что пришла команда их осадить руками талибов, и он вспомнил о родственнике-страноведе. Смоленс тогда был еще заместителем руководителя «афганских хлопот» в одном из отделов Оперативного директората ЦРУ[54]. Он запросил сведения о молодом человеке, и из посольства в Токио ему пришла справка, что парень читает лекции о связи между русским писателем Чеховым и мировоззрением японца, связался с христианами-самураями и даже вступил в клуб поклонников русского генерала Путятина. То есть двинулся мозгами… К счастью, этого умалишенного не будет на торжестве. Чертовы самураи, охмурили неглупого американского парня… Сам же Смоленс обязан быть на торжестве. «Не дай бог тебя вызовут твои ястребы из администрации, я их задушу, а тебе перекушу кадык», – пообещала добрая его фея, прежде чем сесть за руль непатриотичного «мерседеса» и уехать в Хартфорд. Как тут ослушаться…

Обстоятельства были против Смоленса – вот-вот начнется горячая война с русскими за Украину, и в любую минуту от него могли потребовать свежий доклад по оперативным комбинациям, подготовленным его отделом «Д» в Оперативном директорате. А комбинаций имелось несколько. И все-таки он уехал. Он успел провести очень важную встречу – и в путь. В августе, в те жаркие дни, когда армия под палящим солнцем оставляла Афганистан, а его люди из тени, наоборот, заполняли пустоту, Смоленс посмеивался над армейскими генералами. Двадцать лет они считали себя властителями Азии, а он ждал, когда трон будет отдан разведке, отвечающей за тайные операции. Так должно быть и так всегда бывает, полагал Смоленс – по-настоящему миром управляет немногочисленный пул разведчиков. В подтверждение своего убеждения он получил чин генерала и повышение по службе. Тогда новоиспеченный начальник, несмотря на афганские обстоятельства (так бегство армии называли армейские коллеги), сумел навестить дочь и повидать крохотное существо, которым пополнилась семья. И он помнит миленькие ножки с перевязочками, теплые как свежевыпеченные булочки. Бейгелс… После этого Смоленс три месяца не был у дочки, а внучку лицезрел только на фотографиях. Поэтому понукания жены ему не требовалось, чтобы генеральскими могучими руками раздвинуть тучи дел мирового порядка и оставить Вашингтон ради Хартфорда. По пути, устроившись поудобнее на заднем сиденье просторного «крайслера», начальник отдела «Д», новой секретной группы в департаменте, представлял себе две большие приятности. Путь не близкий, больше трехсот миль. Вот он, дед, целует маленькую розовую попку, а крохотная ладошка в ответ хлопает его по животу (худеть пора, а некогда). Это первая приятность. Ей он щедро поделится с семьей. А второй приятностью не поделишься ни с кем. Ни с кем, кроме, пожалуй, его феи, его генеральши. Да, ему приятно, когда ему жмут генеральскую руку, заглядывают в глаза, осторожно касаются плеч штатского пиджака, где угадываются, проступают его звезды. Джон, дорогой, какой же ты стал! Мистер Смоленс, грейт! Великий! Как же ему хочется услышать такой эпитет. И бейсбольной битой заколотить его в ухо тому негоднику, который до сих пор портит его карму. Сдох же уже, чертов Юзовицки[55]… Заставить покойника Юзовицки выслушать вот это «грейт» – стало бы самой большой приятностью… Смоленсу вспомнились заботы последних дней перед поездкой. Это все были те дела, за которые Смоленсов назовут великой семьей Америки. А сам он оказался в кругу тех людей, которые сейчас вершат и еще долго будут вершить судьбы мира. Очень узкий круг… Он, генерал Смоленс, готовит целых три сверхсекретных проекта. Первый проект – это теракт в Германии. Взрыв. Взрыв должен стать очень опасным, а его следы уведут немцев в Россию, к русским националистам. Их там называют патриотами, и это очень удобно, грех не воспользоваться. В администрации считают, что без взрыва немцев не раскачать на ведущую роль в большой войне против русских в Европе. Надышались они русским газом, ожирели, обрюзгли боши. И три дня тому назад Смоленс несколько часов подряд в «зеркальном офисе» вел деловой и уже вполне конкретный разговор со своим приближенным, с человеком для таких дел. Его Смоленс называл коротко: Отто, имея в виду Скорцени. «Зеркальный офис» – это бункер, защищенный от прослушки, хоть чужой, хоть своей. Отто обрадовал: есть люди, есть план, есть подходящие цели. Грохнет так, что сам Адольф в земле очнется. Что Адольф, сам Сталин перевернется в кремлевской стенке. Кирпич раскрошится, так грохнет. Смоленс и Отто здорово посмеялись, а когда поднялись из-под земли в кабинет Смоленса, то начальник не пожалел подчиненному отменного шнапса из Шварцвальда. Об этом заранее позаботился его адъютант… Вкус свежей груши заиграл на языке при одном воспоминании, и пассажир «крайслера» облизнулся. У дочки можно рассчитывать в лучшем случае на скотч средней руки и на неплохой коньяк, который он же и везет.

Второй проект он с Отто не обсуждал и считал его более интересным. Для этого ему привезли другого человека, совсем специального человека. При соблюдении глубокой конспирации ему из Германии доставили офицера украинской разведки. В Германии он основал частное охранное предприятие особого типа. Резидент ЦРУ в Киеве охарактеризовал это предприятие так: «идеологическая ЧВК». На вопрос Смоленса, кто за ней стоит, кто создатель, резак ответил, что это сами украинцы, с его и с божьей помощью. И что парни стоящие, головорезы те еще, но с мозгами и с технологиями. Особенно их главный. Кличка – Яго. Фамилия – Яг. «Если все украинцы похожи на этого, то русским конец» – так охарактеризовал резак этого Яго и то же генералу Смоленсу при первом же взгляде на сорокалетнего крепыша с коротким чугунным подбородком. Он был одноглаз, а единственное око меняло цвет от черного до цвета темного нефрита. Набитые кулаки, рваный шрам от виска к незрячему, пустому глазу. «На ком он набивал: на мешке или на живом материале? Если второе, то тело после его набивки недолго прожило». Чем-то Яго поразил Смоленса. Чем? Необычным английским? Гость владел этим языком как родным, не чета латиносам и нью-йоркским неграм. Его английский был тверд и легок одновременно. Но имелась особенность, которой он ни в ком ранее не встречал. Смоленсу во время долгого разговора тет-а-тет пришло на ум, что в мощном теле украинца скрыты два механических устройства. Одно – это гениальная языковая машинка. Другое – напротив, сродни крохотному ядерному реактору, который по сосудам этого Яго гонит яростную черную кровь. Яростно-холодную. И Смоленсу стало не по себе, как будто в его среду доброго христианина проникло нечто сильное, древнее, хищное и ледяное. Так стало не по себе, будто в желудке кусок бифштекса превратился в неподатливую жилу и не желает быть переваренным. Впрочем, тогда Смоленс успокоил себя, что и с такими справится Америка и из таких выстроит свою фалангу. На Яго у Смоленса имеются виды. Он будет осуществлять план куда более мощный, дальновидный и коварный, чем тот, который готовит Отто. Как понесется мочилово между русскими и украинцами, как залезут Иваны в те земли, названия которых Смоленс пока не научился верно произносить даже после стакана виски (кха, кха – плюнуть, харкнуть легче, чем вынести эти славянские хрюканья), – как зайдут, так будет всему русскому миру такой подарок от Смоленса, что немцы вздохнут с облегчением и в ноги бросятся кланяться, потому что Смоленс снимет с них бремя вины. Если заслужат, конечно. А если заслужат, то и план Отто не придется пускать в ход. Это будет новый Нюрнберг, уже над Кремлем. (Смоленс, как и всякий истинный начальник, обрел умение мгновенно присваивать себе те планы, которые предложили ему другие и которые показались ему гениальными.)

«Крайслер» остановился на АЗС, не доехав четверти пути до Хартфорда. Водитель приспустил стекло. Смоленс сквозь пластик перегородки, что отделяет пассажира от шофера, присмотрелся к лицу заправщика. Тот нагнулся, слушая, сколько и что заливать в просторный бак прожорливого лимузина. Это был обычный чернокожий, ленивый, полногубый, нахальный. Это был человек, который может себе позволить плюнуть в салон белому водителю, если сочтет тон его просьбы заправить бак недостаточно уважительным к нему. Нос картошкой, как у Иванов, – так он их себе представлял. «Русский – белый негр», – такая фраза родилась в голове у генерала. Тут ему вспомнились слова Яго, сказанные три дня тому назад: «С русскими надо поступать так, как вы не сумели поступить окончательно с неграми. Негры теперь вам житья не дают. А от русских необходимо избавиться, иначе они не дадут нам жить». Смоленс не во всем был согласен с таким тезисом, негров в Америке он считал далеко не худшим злом. Что касается русских, то тут украинцу карты в руки, тут ему виднее.

Смоленс поинтересовался у Яго, как можно загнать в гетто того, у кого в одной руке ядерный чемодан, а в другой – гиперзвук. И получил ответ: «Это непросто, но возможно. Надо сделать так, чтобы мир согласился с вами и с нами провести над русскими Нюрнбергский процесс. Новый Нюрнберг». – «И что тогда? Они откажутся от гиперзвука?» – «Они самоликвидируются. Русский существует, пока существует миф о его душе и его правде. Он живет в грехе, но верит в то, что хотя бы на дне той самой души есть свет, есть неделимый центр, и там – правда, тоже неделимая и абсолютная». – «Какая правда? Они что, все поголовно безумцы?» – «Они русские. Не относительная, не релятивистская правда. Разрушь в русском эту веру, заставь покаяться в том, чего и не было, и именно в том, чего не было – и он вымрет мгновенно, он распадется. В этом отличие русского от немца». – «И как сделать этот Нюрнберг? В тот раз перед судом разбили немцев и взяли Берлин. Предлагаете взять Москву?» – «Сейчас это совершенно не обязательно. Вы не берете в расчет собственные достижения – информационные технологии. Русский должен совершить такое, чтобы весь мир содрогнулся, увидев содеянное по всем мировым каналам. Мы это называем механизмом единой правды. Весь мир без исключений. Это должна быть Сабра и Шатилла в квадрате, в кубе, в пятой степени. Ядерный взрыв в мирном городе, Хиросима в Харькове, в ответ на какую-то их военную неудачу. Нужен только толчок, событие, инициация в ад. А дальше – дело техники. Мы уже обладаем технологией, которая разрушит после этого „русскую душу“. А вы обеспечите новый Нюрнберг». Смоленс покачал головой. Он предполагал вести разговор о серии информационных провокаций в Донецке, чтобы подтолкнуть русские войска к маршу через Донецк на Киев и Харьков. Кремль, вопреки расчетам аналитиков ЦРУ, никак не решался начать войну, и нужно было вынудить его к этому. Это и был третий проект. Но план Яго был куда более дерзким. Украинец, видя, что его визави сомневается, подмигнул единственным глазом: «Уничтожить русского нужно окончательно, и сделать это можно только изнутри него самого. Поймите это, генерал. Поймите, наконец, что даже раздробив его страну и успокоившись на этом, вы добьетесь временного успеха. Только окончательное гетто». «Хорошо. Изложите подробности. Изложите пошагово, как следует действовать и во что это обойдется нам». И тогда Яго изложил свой план, который представлял собой иерархию провокаций с просчитанными ответными шагами, медийными эффектами и с невероятной, масштабной целью. Это была шахматная комбинация в стиле Фишера, это была авантюра, но авантюра не безумная и не дорогая, и ею украинец сумел увлечь Смоленса. Слушая, переспрашивая, уточняя, генерал похвалил про себя аналитиков в Лэнгли. Они сумели убедить туговатых парней из Вашингтона в том, что украинцы только кажутся «почти русскими», а на самом деле их не за дорого можно превратить в антирусских.

Водитель «крайслера» поднял стекло, заправщик остался за ним, и на сердце генерала стало спокойно. Легкое настроение в предчувствии встречи с родными его девочками овладело им, хотя уже на самом подъезде к Хартфорду к радости примешалось беспокойство. Оно поначалу было едва ощутимым, как крохотная заноза, вдруг попавшая в глаз. Проезжая, Смоленс обратил внимание на щит с рекламой, которая прежде ему не встречалась. На черно-красном фоне – изображение ядерного взрыва. Рыжий гриб вырвался из бутылки кока-колы. Заноза – ни на чем не основанное предчувствие, что крохотный ядерный реактор в груди украинца, будучи им, Смоленсом, выпущенный на свободу, превратится в гигантский ядерный гриб, который накроет их всех – жену, дочь, внучку. Ерунда! Смоленс отогнал от себя скверное видение, он напомнил себе, что верит в Бога, а в предчувствия не верит. Щит исчез из вида за изгибом трассы. Обозрев оставшийся простор неба и поля, Смоленс провел ладонью по лбу и обнаружил на руке пот. Смоленс опрокинулся на сиденье. Врачи потом спорили, что за приступ с ним случился. То ли давление прыгнуло из-за протуберанца на Солнце, то ли просто раскачало в пути, то ли это приступ Меньера из-за резкого оборота головой назад. О том, что он увидел перед приступом, Смоленс не сказал врачам, и сам едва мог и желал вспоминать – об обугленном тельце внучки, о ножках в перевязочках, оплавленных как у куклы, оказавшейся возле костра по недосмотру.

Когда «крайслер», ровно урча, поднялся на холм и замер возле белого, свежевыкрашенного крыльца, встретить главу семьи вышла пестрая радостная ватага. Светило солнышко, оно играло на лицах, бликами скользило по вымытым стеклам окон. Все в нетерпении ждали, пока генерал выберется из машины, и бросились в его объятия, соблюдая, впрочем, очередность. Жена обратила внимание на бледность его щек.

– Ты в порядке? – с укоризной спросила она.

– Мало спал. Устал.

– Возьми себя в руки. Тебя так ждали…

Фея крепко взяла Смоленса под локоть и повела в дом.