Мухаммад по прозвищу Профессор «отмотал» по тюрьмам гораздо меньше Черного Саата. После того, как их с подельником взяли во Фрехене, известие об аресте махровых террористов, скрывавшихся под видом благочинных еврейских беженцев, в начале 2006 года наделало такого шума среди бюргеров этого благополучного городка, граничащего с Кельном, что затмило возвращение футбольных «козлов»[50] в бундеслигу, Профессор провел на «предвариловке» в кельнской тюрьме «Оссендороф» немногим больше года. В камере его содержали, или держали, одного, при наличии двух коек, а когда водили в «централ» на допросы и на встречи с адвокатом, то переходы между корпусами перекрывались могучими стальными воротами, чтобы, не дай бог, «опасный пассажир» не смог обменяться словом или жестом с каким-нибудь тайным сообщником. А весь зэковский контингент «Оссендорфа» гордился тем, что в его стенах находится мегатеррорист. После суда Мухаммада перевели в Дитц, под Франкфурт. Дитц – это «строгач». Зато адвокат оказалась женщиной дорогой, но с нужными связями, а заплатили за ее труд люди, видимо, не бедные, к тому же наличными. Так что мегатеррористу дали четырнадцать лет как несудимому и не агрессивному, то есть скинули почти вдвое к положенному. К удивлению прокурора, в нем не выявили высокого уровня криминальной энергии и учли, что он – жертва советской агрессии. И вот как раз под выборы президента Ашрафа Гани Профессор оказался на родине, в аэропорту Мазари-Шарифа, а затем – в Кундузе. Он не исхудал и не полысел в тюрьме, он не приобрел тяжелых недугов – разве что изжогу, пародонтоз и боли в спине от нудного, многолетнего проведения ночей на сетчатой койке, провисающей под телом. А еще «белоглазие». Глаза поблекли, выцвели. Хотя зрение не пострадало.
За годы, проведенные в Дитце, Мухаммад так и не смог заново найти ответы на два вопроса: зачем ему жить и зачем умирать. Не то чтобы он засомневался в «их» с Черным Саатом деле. Нет. Бывает, человек идет, идет, его путь далек, и он движется к высокой точке, которую держат перед собой его напряженные зрачки. Но вот падает с неба туша тучи, пыль застилает глаза, и день сменяется ночью. Ты продолжаешь идти, потому что помнишь – цель где-то там. Но уже не видишь ориентира. Воля еще есть, и сила еще не вся ушла в песок сквозь стертые стопы. А ориентира нет… И вот, вернувшись в родные края, Мухаммад, как и многие «бывшие злодеи», занялся бизнесом. Он помогал сводить дебет с кредитом предприимчивым белуджам из Ирана. Эти торговали то дорогой древесиной, которую возили из Кунара в Пакистан, то принимались продавать сухофрукты в Узбекистан (трудное это дело – торговать с узбеками). А закончилось все, конечно же, опиумом. Закончилось лично для Мухаммада – в таком бизнесе он состоять не пожелал. В Дитце, после суда, его уже не ограждали от преступного сообщества, и он перевидал всяких наркош – и оптовика из Ирана, и мелких дельцов из Косова (эти держались одной крикливой кучкой, а тюремный люд звал их «ромами», в отличие от «синти» – те были по большей части ворами, чем кичились и изображали из себя падишахов). Были скуренные до мундштука марихуанщики и конченные героинщики – немцы, и такие же скуренные русские, но почему-то тоже немцы, только попавшие в Германию из стран, которые ласкали ухо Мухаммада близостью к родине – из Киргизстана, из Казахстана, из Таджикистана. Страны, страны… Лица таких немцев напоминали Мухаммаду горбатенькие, морщинистые лица советских солдатиков, пожегших носы и уши афганским солнцем. Так морщится под жаркими прямыми лучами шляпка гриба, оказавшегося без укрытия листвы. Профессор глядел в их глаза и видел одно и то же – тела пока ходят, живут, а души там уже нет. Ей – конец. И духа нет. Черная река. Подходить к Черной реке, оказавшись на воле, он не стал, хотя в тюрьме Мухаммад писал за наркош по-немецки жалобы и просьбы и не сторонился их. Вообще он прослыл среди уголовников грамотеем и полезным сидельцем, и ему легко было сидеть. Даже надсмотрщики обычно были с ним вежливы, им все одно, что террорист, что карманник, лишь бы не доставлял хлопот. Было бы ему легко, если бы не ежечасное сомнение в самом себе. А есть ли в нем душа, или сохранным остался только дух, оказавшийся сохранным в бутыли тела, запаянной сургучом? Бутыль с его Джинном моста. Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути, взятая вне случайностей поиска, вне метаний сомнения. А душа – это способность угадывать в себе цельное. Она – прибор для обнаружения подобия низшего и высшего. «И, допустим, выйдешь ты за тюремные раздвижные ворота, проскрипят за спиной тяжелые шарниры, и что? – спрашивал себя Мухаммад. – Ты один, без Черного Саата, остаешься еще инструментом для большого смертельного дела?» Немцы сочли, что нет…
Будучи высланным после отсидки в Афганистан, Мухаммад зажил. Отказавшись от карьеры торговца опиумом, он оказался в Кундузе, где устроился каменщиком, а заодно взялся помогать немцам же чертить планы школ и прочих строений и переводил с пушту и дари их инженерам. От темных дел он держался в стороне. Устроиться к немцам ему помогли какие-то правозащитники. Немцы пыхтели, пыхтели над его биографией, но инженер-переводчик им был нужен, и они плюнули на скверную графу. Мало ли тут террористов… Каждый второй. Что же, не работать теперь?
Но однажды знакомый переводчик-таджик, поработавший в немецком штабе, пришел к Мухаммаду и поделился секретом, что немцы не просто так согласились, а их об этом попросили американцы. Американец. Важный американец приехал к немцам из самого Кабула и сказал так: «Возьмите этого доброго дейханина на нормальную работу. Он перевоспитался. Что он тут мается в Кундузе без нормального дела? Не дай бог, возьмется за старое». А добрый дейханин Мухаммад не удивился. До него и прежде этого доходили странные истории, которые стали случаться вскоре после того, как армия пришельцев разгромила талибов, загнала остатки их отрядов в горы, а остальные повстанцы разбрелись по домам. Первым, кто поведал Профессору такую историю, был кровельщик Хасан, немолодой уже пуштун из Урузгана, постарше самого Мухаммада. С ним Профессор сошелся на том, что оба они приблизительно в одно время повоевали с русскими в Герате. Хасан был наслышан о делах Мухаммада и на войне с Советами, и после нее. Что-то слышал он и про тайные лагеря Назари, где новую славу к славе моджахеда прибавил Мухаммад. Чему тут удивляться? Афганистан – это огромный базар слухов, которым не всегда следует верить, но всегда стоит прислушаться. Хасан тоже был дядька не простой, и уже в нынешней войне он успел пострелять и за Хаматьяра, и за талибов, стал даже командиром отряда, который пободался с американцами как раз в Кундузе. А когда войску муллы Омара настала полная крышка, он, как и многие, отставил оружие, ушел домой и зажил как «мирняк». Это было как раз тогда, когда Мухаммада «приняли» в Германии. Хасан тоже занялся торговлей и в отличие от Мухаммада неплохо развернулся. У него – лавка в Кандагаре, у брата – в Кабуле. Всяким торговали. Жена, детки. Конфетки. Никто Хасана не трогал, не тревожил. Это называлось «демократизацией Афганистана», или «программой возвращения боевиков к мирной жизни». Кому как удобнее назвать… Но однажды к Хасану явились два солидных пакистанца. Гости не стали изображать из себя случайных покупателей, а сразу перешли к делу: вечером Хасану надлежало быть на квартире одного из них. Там можно спокойно побеседовать. Хасан, конечно, в отказ и даже пригрозил полицией. А те в ответ выложили две фотографических карточки, каждый по одной, оба – синхронными движениями правых рук от нагрудных карманов курток. А там – двое сыновей Хасана. И помолчали со значением… Хасан на квартиру сходил. В конце концов, не таких видал. А там ждали трое – к пакистанцам присоединился американец. Он говорил по-английски, жуя окончания, как жвачку, глядел на паков сверху вниз и вел себя по-хозяйски. Хасана он принял как самого дорогого гостя.
– Ты был хороший командир, а теперь ты – хороший предприниматель. Я тебе предлагаю объединить обе способности.
– Это как? Я снова за калашников не возьмусь. Хватит. У вас вот сколько войска, зачем вам мирный торговец Хасан? К тому же те мои бывшие братья, которые все еще в горах, меня казнят как предателя. Нет.
– Ты ошибся, Хасан. Ты ошибся, потому что не учел всех возможностей. И я помогу тебе. На первый раз. Ты соберешь тех самых братьев, человек двадцать – тридцать. А я дам вам денег. Хороших денег. Я дам денег и дам оружие. И не китайские калаши, а нормальный, наш товар, дорогое новье. У тебя в руках окажется состояние! А еще я дам тебе право нападать на нас, повоевать с нами. Немножко. Когда и как, так я буду говорить. Это – работа, Хасан, и она будет оплачена. Ты даже можешь со мной торговаться, вровень, ты и я. А я – считай, целый полковник.
– Зачем тебе это, целый полковник? – сдерзил тогда Хасан. Такого разворота он действительно не ожидал.
Американец расхохотался. Хасану-рассказчику особенно запомнились белые, крупные, выровненные как под линейку зубы, и черный язык. Почему-то черный. Паки хихикали. Их языки были обычные, красно-серые. Хасану тогда нестерпимо захотелось именно им обоим дать в зубы.
Отсмеявшись, американец снизошел до разъяснения:
– Послушай меня, афганец, я давно в этом гешефте. Однажды один русский политик поехал в Таджикистан, чтобы доложить своему президенту, отчего там появились бородачи и чего от них можно ожидать московской власти. Вот он вернулся из Душанбе в Кремль и рассказал про конфликт между старыми коммунистами и новыми радетелями за ислам. Так он сказал про исламистов, про таких бородачей, как ты, Хасан – ах, эти бедные наивные демократы… И в Москве успокоились. А наивные демократы после этого устроили пять лет такой резни, какую турки армянам не устраивали. Так что ты тоже наивный демократ, Хасан. И ты нам поможешь избежать ошибки, которую тогда совершили русские в Таджикистане… Тут, у вас, стало слишком тихо, так тихо, что даже такой демократ, как ты, Хасан, занялся мирным трудом. А мне не платят за тишину. Понял меня? Если да, кивни, а остальное – не твоего ума дело. И соглашайся, Хасан, все равно выбора у тебя нет.
Американец сменил тон, последние фразы он произнес нарочито грубо. Хасану было предложено через две недели прийти на базу в Кандагаре к вечеру, а до этого составить список тех «бывших братьев», которых он привлечет в свой новый талибский отряд. На базу его пропустят, а там – вперед, за работу…
Афганец согласился. А через день со всей семьей он уехал в Пакистан, к родственнику. Подумал, что спрятался. Страус, а не мужчина. Так и пошутил горько, рассказывая свою историю Мухаммаду: «Хасан – глупый страус». Пошутил и поднял левую ладонь. На ней не хватает двух пальцев, мизинца и безымянного. Вернее, на каждом было отрублено по фаланге. Два пальца – вместо двоих сыновей. «Паки нашли через две недели. Мне – только пальцы. А дяде – пулю в затылок». Паки посоветовали больше не расстраивать американцев и предложили новую дату для явки. Хасан на этот раз последовал совету и явился в срок. На базе в Кандагаре его ждали. Полковник нагло взял за запястье руку с беспалой ладонью, поднес к глазам. А когда Хаким вырвал руку и спрятал за спиной, американец изобразил сочувствие – мол, понимаю, демократ ты наивный, что каждому требуются время и волшебный пинок, чтобы осознать выгоды, которые предлагает судьба. «Хорошо, теперь с особенным желанием буду охотиться за пендосами за ваши доллары», – огрызнулся афганец. «Нет, не так, – поправил его американец. – Будешь охотиться на тех, на кого я укажу. Мой позывной – Босс. Это просто работа, и без обид, Хасан. Собирай отряд. Через две недели приведешь людей сюда, здесь их вооружим. А пока получи аванс, чтобы твои братья-бородачи тебя не за сказочника сочли, а за благодетеля».
И пошло. Вскоре отряд Хасана-Беспалого, получив от американцев на базе новенькие автоматические винтовки, прицелы и два гранатомета с комплектом, был во мраке ночи на грузовиках вывезен в дальний кишлак. Деньги полковник отдал Хасану в руки. Доллары были в мешке из-под муки. За год его люди подстрелили из засад трех чиновников. Двое были свои, кандагарские, а один ехал из самого Кабула. Раз пять отряд нападал на американские конвои и на британцев. Американцев атаковали на дорогах в Кандагаре, а британцев – в Гильменде. По американцам стреляли, так сказать, поверх голов, а британцев трепали не по-детски. И мины им подложили, и по броне из РПГ бахнули. Все, как Босс велел. Что-то в Гильменде американцы со своими братьями-британцами не поделили. Скорее всего опиум. Опиумом отряд Хасана тоже занимался от случая к случаю. Когда Босс давал задание, люди Беспалого сопровождали грузовики с товаром через Гильменд к иранской границе. То есть тоже работали. А через год полковник вдруг отпустил Хасана и его людей, причем сделал это не через паков или всякую другую челядь, а лично. Все, говорит, живи теперь как хочешь, наивный бородатый демократ, ты свободен. Денег у тебя – мешок, голова на плечах пока своя, не пропади. С нами не шали, а так – стреляй в кого хочешь, а нет – возвращайся в торговлю. И подал Хасану руку на прощание. Хасан с тем и ушел. Часть людей с ним разошлись по домам, а другие выбрали нового командира и решили дальше воевать. Зря. Поутру следующего дня американцы разнесли кишлак с воздуха, отутюжили с самолетов, не пожалели тяжелых бомб. Был кишлак – а осталась пустыня. Ни домов, ни людей. О ликвидации группировки упрямых, непримиримых талибов всему миру тогда сообщил «Голос Америки». А Хасан – живой и теперь у немцев на подряде, кровельщиком. Семья – тоже в Германии, не бедствует…
Мухаммада Профессора не удивили ни рассказ Хасана, ни его смерть, которая настигла кровельщика через месяц после того, как он поведал эту историю. Поел мяса и умер от заворота кишок. А желудок у Беспалого – луженый, чем только его не закаляли за годы кочевой партизанщины. А вот на тебе – отведал мяска Хасан и свернулся прямо у порога управы. Отдал концы.
Смерть эта оказала на Мухаммада определенное воздействие – он перестал искать смысл в происходящем вокруг, да и мысли о собственном пути отодвинулись на дальние рубежи его сознания. И на переднем рубеже оказалась… почка. Почка забастовала вдруг и именно на свободе. В маленьком вредном органе засвербило так, что сердце принялось скакать в груди, как шаловливый младенец. В больнице Мазари-Шарифа молодой, но важный доктор (он отучился в Германии) осмотрел больного и пришел к неутешительному выводу – лечить можно, только незачем. Узнав, что пациент бывал в Германии, врач посоветовал Мухаммаду отправиться… в Индию – там возьмутся поправить сердечко, а жить можно и с одной почкой. Дав такой совет, врач принялся делиться воспоминаниями о прекрасной долине Рейна, о больнице в Кобленце, где он стажировался… А Мухаммад, едва слушая рассказ болтливого юноши, поймал себя на том, что сам видит Кельн и Фрехен так, как будто смотрит в недавнее прошлое сквозь плохо наведенный бинокль, и оно предстает двоящимся и размытым. «А что, если собраться и поехать в Индию?» – подумалось ему, но в следующий миг он вспомнил – гостю с такой биографией не обрадуются индийские пограничники.
Из Мазари-Шарифа Мухаммад уехал в плохом состоянии и в скверном духе. Он решил про себя так: жить, пока хватит сил, жить и трудиться. А там – ляжет на пороге и сдохнет, раз никому больше не нужна его жизнь для обмена на настоящее дело, ради великого будущего…
Удивительным образом ему помог немец. В Кундуз на стройку, где работал Мухаммад, из Кабула приехал инспектор от немецкой гуманитарной организации. Это был известный в тех местах Христоф Клагевитц. Так уж вышло, что бородач из Гамбурга появился на строительном объекте как раз в тот час и в ту минуту, когда почечная колика скрутила Профессора и тот присел на ступень лестницы, еще не оснащенной перилами. Он сел, едва сдержав стон, а голову прислонил к балке строительных лесов. Сообразив, в чем дело, инспектор, недолго думая, усадил страдальца в свой могучий автомобиль и отвез в Кабул. Там Мухаммада снова осмотрели, но уже европейцы и… отправили к индусу, только не куда-то в Дели, а в самом Кабуле. Клагевитц лично доставил Мухаммада к знахарю. Тот никаких диагнозов не стал ставить, а дал чаю – два чайничка из какого-то зелья. Голова индуса была похожа на голову шимпанзе.
– Камушек сам растает, – пообещал он.
– А сердце? – поинтересовался Мухаммад. К своему удивлению, он обнаружил в себе росток надежды. Надежда была неясной, крохотной как клетка, но уже подобной огромному, как небо, организму.
– Сердце – это память, – ответил человек с черепом шимпанзе…
Немец на несколько дней устроил Мухаммада в доме, в котором останавливались афганцы-переводчики, но в первую же ночь произошло то, что предрек знахарь. Профессор поселился в сортире и только под утро выполз из него, измученный, опустошенный. Он улегся на кушетку, и тогда почка шепнула ему ласковым голосом надежды, что она свободна, что он свободен. Мухаммад уснул. Во сне к нему вернулась Германия, в четкой оптике, в красках. Вот липовая аллея вдоль главной улицы Фрехена. Улица носит название «Кольцо свободы». Когда-то она называлась «Проспектом Гитлера». Вот парк возле кельнского стадиона. Просторные изумрудные поляны возле аккуратных домиков, в которых когда-то размещались бельгийцы из оккупационных войск. Теннисные площадки за зелеными решетками. Все зеленое-зеленое. Такое зеленое, что по нему скучаешь, его даже любишь… И тут воскрес Черный Саат. Он бросил строгий взор из-под оплывшего, накатившего на веки могучего лба, сквозь черные кустистые брови. Но Саат недолго укорял Мухаммада за то, что тот ожил, как дерево после зимы. Его сдвинул, выступив из зелени, Керим Пустынник.
– Сердце – это память. Сердце – это память. Помни сердцем.
Волна возвышенного ужаса нахлынула на спящего и вынесла на утренний берег оздоровленным. И тут, словно учуяв пустоту как пищу, в его душу рванулись хищные птицы мыслей и сомнений. Для человека, исключившего случайности из формулы устройства мироздания, появление Клагевитца в роли джинна-освободителя от недуга, не могло быть воспринято иначе, чем знаком небес. Но как трактовать такой знак? Как разобраться без мудрейшего, без Пустынника? Знак ли это, что небеса все еще благосклонно смотрят на их дело – навести ужас на жителей безбожной Европы? Или все прошлое надо исчислить с обратным знаком и настало время добра в его жизни? Строить, а не взрывать?
К слову сказать, добрый немецкий джинн не успокоился. Клагевитц устроил Профессора на хорошее место, управляющим строительства дороги в Кундузе, так что афганцу больше не приходилось ломать спину на работе. Теперь под его пристальным взором спины ломали другие. Почечные мешки под глазами сошли, хотя радужные сохранили матовый налет грустной податливости судьбе. Радужные снова окрасились карим цветом. Худоба осталась, но он немного прибавил в весе и, главное, восстановилась главная жила – дух. Дух позволил продолговатым мышцам нарасти на нешироких профессорских костях, хотя мышечной тренировки стало мало – только ходи да гляди, чтобы не косо, не криво, по-афгански, а ровно, по-немецки… А еще у Мухаммада появилась задача, тоже по протекции доброго джинна – отбирать работников. «Странно. Добрые наивные немецкие джинны – вот так, с моей биографией, доверить отбор…» – подивился Профессор. Кстати, так его и звали люди на стройке и даже чиновники из управления – Профессор. Шел уже 2020 год. Мухаммад поселился в собственном доме, и однажды ему пришла на ум мысль, а не жениться ли? Она появилась так же неожиданно, как первое щебетание птички по весне, к Наврузу. Радость? Пробуждение? Разрешение жить? Стоило появиться такой мысли, как прямо в сердце больно влетела струна, отпущенная издалека чьим-то могучим пальцем. Однажды такое уже случилось с ним. Это произошло после того, как под советской бомбой погибли жена и все трое сыновей. Несколько месяцев, стоило услышать рядом слова «жена», «женщина», «сын», произнесенные кем-то всуе, как в сердце врезалась острая струна. А потом он перестал слышать такие слова, его ухо к ним оглохло, а разум отстранился от мыслей о новой семье. И вот снова стало больно и даже жутко. А еще теперь от слова «семья» сохранилась борозда на влажном гипсе сердца.
Клагевитц принес в дом Мухаммада пачку качественной меловой бумаги, линейку, точилку, карандаши, книги на немецком языке.
– Мы готовим проект в Бадахшане. Трасса в горах, городок для строителей, канатная дорога. Хочу тебе доверить ответственную работу. Почитай… Хорошо заработаешь – женишься на достойной женщине, родятся дети – мы их отправим в Германию учиться. Станут профессорами, как ты. Хотя я вижу, что ты хотел бы быть Академиком, познать, как и зачем устроено все вот это, – Клагевитц огромной рукой провел справа налево по воздуху, словно раздернул занавес…
– Да, – сразу со всем согласился афганец. Он поправил немца только в одном – не Академиком, а Мудрым среди мудрых, как… Имя Пустынника он произносить остерегся, хотя в общих чертах, как умел, описал того человека, а, вернее, ту сущность, с которой он то и дело соотносился уже столько лет, несмотря на запрет Черного Саата даже упоминать о Кериме-предателе. Видел бы его самого сейчас Черный Саат, подумалось Мухаммаду… Видел бы его вместе с немцем, на мирной строке и без высоких помыслов. Саат его бы тоже зачислил в предатели. Или сам Саат уже не тот после тюрем? Нет, Черного и доброму джинну не переделать. Хотя жив ли он? Где он?
А немец осмотрел дом, где разместилась управа и жил Мухаммад. Ремонт здания был едва закончен, стены пахли свежей краской, а потолки и полы – цементной пылью. Инспектор указательным пальцем провел по щелям, потыкал в стены. В целом он остался доволен работой, но по отношению к Мухаммаду вердикт вынес критический – чтобы жениться, покрепче бы тебе отстроиться, Профессор. Построим тебе хорошее жилище, этому – не чета. А перед уходом, напившись чаю, огладив могучую бороду трижды, Клагевитц обратился к Профессору с просьбой: «Будь так добр, возьми на работу двоих уйгуров-плотников». Мухаммаду надлежало забрать их в Джелалабаде и взять под свою опеку. Афганец с радостью согласился оказать такую услугу доброму джинну. Уйгуры приехали в Джелалабад из Пакистана, а туда попали из Германии. Одного звали Умаром, а второго – тоже Умаром. Оба были молоды, черноглазы – с огромными очами и широкими бровями, словно нарисованными пальцем, обмакнутым в сажу. Мухаммад их прозвал Умаром–1 и Умаром–2. Умар–1 был на пол-ладони повыше. Уйгуров в разных лагерях подготовки боевиков он за годы войн повидал много, и эти истовые мусульмане и воины завоевали его уважение умом и сообразительностью. Уйгурки, красавицы, становились отличными снайпершами, а мужчины хорошо справлялись со сложными инженерными задачами в горах и с минно-взрывным делом. Уж, наверное, в плотницком труде у них не будет изъянов…
Мухаммад стал ездить в Бадахшан. Он ездил и один, ездил и с Умарами. В Бадахшане немцев не было, а были французы. Профессору французы не нравились – высокомерные, как погонщики мулов (ну точно, европейские арабы, как их назвал Клагевитц), крикливые и скаредные. Но среди них был один немец-эльзасец. К нему и обращался афганец по рекомендации Клагевитца. С самим добрым джинном он почти не виделся. Немец напоминал о себе изредка, по телефону. Мухаммад скучал по нему странной скукой – как по городу, который приснился, в котором ты никогда не был… А с Умарами Профессор тоже скучал, только иначе – ни будущее, ни прошлое для них словно не существовали, это были люди, ставшие двумя валунами, кем-то огромным и могучим брошенными на дно Озера Временного. По-немецки они говорили плохо, хотя понимали сносно, только говорить – не о чем, кроме как о труде, который, оказывается, сделал из обезьяны человека, а вот из афганца – обезьяну (так пошутил один из французских инженеров, который походил на спецназовца с Корсики. За такую шутку можно было и нож воткнуть в печенку, но Мухаммад сделал вид, что не понял смысла сказанных слов, а себя поймал на том, что не обиделся ни за афганцев, ни за человека). На ладонях у Умара–1 Мухаммад однажды разглядел рубцы, характерные для людей, набиравших опыт работы с химикатами, но не стал расспрашивать, стал ли тот мастером изготовления СВУ. «При встрече поинтересуюсь у доброго джинна, кого он мне отправил в подручные», – решил он. Задать этот вопрос ему довелось в следующих обстоятельствах. Плыло лето. Стройка в Бадахшане толком не началась, а в Кундузе никак не заканчивалась. В Кундуз перестали завозить стройматериалы, потому что повстанцы-талибы завладели дорогами и вели себя там, как хотели. Если еще недавно они действовали как кошки, которые хозяйничают на своей земле по ночам, то теперь к ним на поклон ездили и немцы, и чиновники администрации, и даже сам губернатор. Время от времени с талибами договаривались, и тогда до стройки какие-то материалы доходили – поэтому рабочих не распускали и даже платили им какую-то зарплату. Видел Мухаммад и самих талибов. Все чаще и чаще они появлялись в городе на больших внедорожниках, с оружием и без. Они, не скрывая лиц, стали подъезжать к особняку губернатора, приезжали и в управление МВД. Но он не приближался к ним, хотя в груди расшевелилось такое желание. А немцы тогда еще изредка отправляли патрули по окрестностям, а по большей части сидели в городе, сидели по гарнизонам вблизи города, пили пиво и слушали «Бёзе онкельс»[51]. Но однажды они засуетились, эти крупные зеленые муравьи в муравейнике, как будто кто-то огромной незримой палкой принялся ворошить их хвойный храм. Обнаружив такое явление, Мухаммад принялся названивать Клагевитцу в поиске объяснений, а тот сбрасывал и сбрасывал звонки. Наконец, немец отозвался, но был резок и взял тон начальника – твоих уйгуров посели у себя в доме, а сам – пулей сюда, пока я здесь. Я – здесь, но мы снимаемся. Профессор метнулся в Кабул. Город гудел почище Кундуза. Столицу покидали американцы, а по улицам носились ватаги мальчишек. Они то и дело подпрыгивали, подскакивали на ходу. Мухаммад так и не смог разобраться, то ли их возбуждение от радости, то ли от страха. А, может быть, от простого детского счастья в предчувствии перемен? Ему самому захотелось испытать такое счастье, но ничего, кроме пыли на губах, в усах, в носу, не прибыло. Он бродил от здания к зданию вслед за шпаной, бродил, оставляя на высоких стенах свою длинную черную тень. Мысль его тоже бродила, кружилась вокруг одного и того же вопроса, как козел, привязанный к шесту. Зачем хозяева этого города создали из побежденных своих победителей, из гонимых – гонителей? Вот-вот придут талибы, Кабул уже бредит ими. Кабул – голова больного, охваченная жаром. Это хорошо? Он сам – рад? Мухаммад три десятилетия назад видел, как входили в города моджахеды. Знак мести был начертан на их знаменах. Застал он и то, как городами овладевали талибы. Тогда, при мулле Омаре, сверхидеей, сверхзадачей, яркой путеводной звездой на черном небе было начертано слово «справедливость». Для всех истинных афганцев, для пуштунов, справедливость дороже пресной воды, справедливость для всех правоверных. Людей иссушила жажда справедливости, и по горам бродили не люди, а их тени с автоматами и со «Стингерами». «Справедливость» начертал на своем знамени мулла Омар и повел за собой войско неистовых мулл. А за ним пришли Усама и Зия Хан Назари. Назари сказал, что зло не разнесено по всей земле, не роздано ее материкам в равных мерах. Зло – это гигантская спора, которая охватила всю подкорку земли и, подобно ей, подкорку человечьего мозга, но эта спора произрастает из одного семени, из праада. Там находится исчадие зла, материнское семя несправедливости. Его искоренить, извести нужно так, как сорняк изводят ужасным химикатом, выжигающим землю на столетия. Следствие несправедливости – вечная война, ни на минуту, ни на миг не прерывающаяся война. Устраним материнскую спору несправедливости, и тогда станет возможен мир. Мир – это то, когда ты строишь дом, и он не станет крепостью. Мир – это когда ты собрал умную машину, и она не станет машиной для создания еще больше несправедливости, убийства и войны. Так это понял Мухаммад. Но зло удастся извести только самоотрешенным, неразбавленным, самым черным злом – и умереть в этом акте. Взять все зло на себя – и уйти. Так учил Зая Хан Назари. Так это запомнил Мухаммад Профессор, который четверть века назад пошел за Великим Воином Ислама. Умные немецкие машины, которые на родной земле афганца поднимут справные дома, протянут электрические провода и трубы, по которым потечет чистая, живительная влага, и весь город, весь кишлак, все соседи смогут пользоваться благом справедливости, которую по силам установить только истово верующему аскету. Такому, как Талиб, как мулла Омар. И некому будет приходить на землю афганца, чтобы отобрать воду и разрушить дома, потому что материнское семя зла будет выжжено огнем жертвы, и после этого благоговейный ужас охватит всякого, кто помыслит о таком.
Но где семя зла? Поначалу и позже Назари учил, что самое зло там, где справедливость и «немецкие машины» для всех, вода для всех, солнце тоже для всех и для каждого обещают безбожники. Безбожники из безбожников. Значит, зло там, где Красные Советы? Но вот Красных Советов не стало в одночасье, и пять тысяч смертников Зии Хана Назари салютом из автоматов отметили этот праздник. А когда гром залпов стих и дым осел на теплые камни, Мухаммад задумался: а что, семя мертво? Когда Назари и Одноглазый Джудда отправили его вместе с Керимом Пустынником, с Черным Саатом и с могучим Каратом взрывать Германию, Мухаммад не испытал сомнений и даже обрадовался – значит, там настоящее материнское семя зла. Там, где производят умные машины, не освещая каплей святости, святости справедливости рук тех, кто пользуется плодами их работы. Червячок сомнения зашевелился в его груди позже, уже в Кельне. Сомнение занес в его душу Керим Пустынник, и оно зрело, зрело – и вот он снова в шаге от Талиба, а где она, вера в исключительную значимость справедливости? Керим Пустынник, покидая их келью в Кельне, дал понять, что познал иной способ избавить мир от вечной войны, чем страшный взрыв и страшная жертва. Но что это за способ, он не раскрыл младшему товарищу. И нет рядом Керима. И веры нет…
Мухаммад приехал к Клагевитцу, но того не застал. «Немец в городе, в городе. Немцы уходят, меня не берут. Попроси за меня, отец, у меня семья. Попроси, он уважает тебя», – услышал он от сотрудника офиса. Это был таджик средних лет, лицо его напомнило Мухаммаду печеный каштан – такие каштаны под Рождество продавали на площадях в Кельне, и лица торговцев тоже походили на сморенные каштаны. «Какой я тебе отец», – подумал Мухаммад, а в зеркало глядеть не стал. Не было в офисе зеркала. Таджику он посоветовал не ждать Клагевитца, а бежать поскорее в Таджикистан, под крыло Рахмона.
– А что, думаешь, Панджшер и Бадахшан отдадут? Там же золото! Талибам и Ахмадшах Панджшера не отдал.
– Так то Масуд… Где он, твой Масуд?
– Так и талибы уже не те. Муллы Омара тоже не видно.
Против такого довода Мухаммад не стал возражать. Действительно, среди нынешних талибов не видать было Талиба. Ходили слухи, что их командиры за доллары служили службу богатым арабам, туркам и, конечно, пакистанцам… Профессор вздохнул тяжело и отправился искать немца в город, который не был ему родным. Одна надежда – Клагевитц выше других бородачей на две-три головы, он – гора-человек, и видно его издалека. Одна надежда и одна мысль, засевшая в памяти: с чего это таджик решил, будто немец Мухаммада уважает и прислушается к его слову?
И вот афганец, выцветший от шатаний по улицам, оказался на площади. Место показалось ему знакомым. Не по этой ли площади тридцать лет назад били ракетами «земля – земля» черти Хакматьяра, когда «Мясник» осадил Кабул, занятый моджахедами Раббани и Масуда. Мухаммада тогда не было в столице, он воевал в Джелалабаде. Но он видел кадры хроники тех дней, снятой афганцем-оператором. Трупы, «кадавры тел» (так называют куски тел немцы), расколотые стволы чинар. Их пятнистые тела пронизаны осколками. Мухаммад назвал это место площадью Ужаса. Позже платаны спилили под корень, а пни сохранились, напоминая жителям о тех жутких днях. Пни – крупные как камни, ошлифованные гигантом-ювелиром. Таким гигантом, как Клагевитц. Мухаммаду бросилось в глаза, что на одном из пней проросла сквозь плоскую гладь зеленая веточка. Афганец загляделся на нее. Росточек был свеж, как юная трава, так свеж, что к нему не липнет дорожная пыль. Солнце палило в затылок, а листочки в его свете блестели изумрудными светлячками. «Жизнь, жизнь», – несколько раз устало пробормотал афганец, этот жилец земли, гриб человечьей споры.
И тут кто-то сильный сшиб его, сгреб в сторону.
– Гоу, гоу! – в уши прорвался сквозь собственное бормотание грозный окрик. Мухаммад ударился головой о пень и на миг уснул. Сон его был явью, только другой явью – как заглянуть в колодец, в котором еще колодец, а в этом – еще и еще. Сон был взглядом сквозь подзорную трубу, вставленную в самую глубь земного чрева, в самый ад. И оттуда, из каждого колодца, наверх, в небо, взирали мухаммады. Один – инженер, другой – моджахед, следующий, далекий – отец своих сыновей. А вон тот – смертник Зии Хана Назари. А этот – снова инженер, помощник немца. И еще есть Мухаммад, который спутник Керима Пустынника. Он отличается от всех других, он – серый, не совсем живой. Разглядев серого Мухаммада, спутника Пустынника, афганец очнулся. Одной рукой его трепал по щеке, а другой, щипком двух пальцев, сжимал уздечку над верхней губой Христоф Клагевитц. От острой боли Мухаммад вскрикнул и заморгал. Немец отпустил его.
– Живой. Счастливчик ты. Глюкскинд. На перекрестке эти уроды трех пацанов – в лепешку. Бездарные уроды. Бегут от собственной тени. Театр…
Немец выглядел искренне разгневанным.
– Ты снова спас меня?
– Нет. Я тебя уже лежащим нашел. Я возвращался в офис, а тут ты на солнышке отдыхаешь, и люди вокруг. Крики. Убили, убили. А ты снова живой. Любит тебя твой Бог. Значит, нужен ты еще ему. А то сплюснул бы тебя в лепешку американский броневик.
Оказалось, солдат на броне дважды крикнул афганцу, а уж притормаживать не стали. Неслись в аэропорт. Сейчас все несутся в аэропорт.
Мухаммад протер веки. Что за сила его спасла? И отчего он не удивлен? Мухаммад будто зрением ума назад, в прошлое, увидел и бронетранспортер, который несется на него, и инопланетянина, восседающего на броне. Инопланетянин – существо в огромном шлеме, существо с черным лицом. Мухаммад в тюрьме «Оссендорф» читал книгу про внеземных – они прилетали с далекой планеты, они управляли, они манипулировали людьми, они стравливали их для того, чтобы те нашли и раскопали в Египте какую-то штуку, которую инопланетяне потеряли восемь тысяч лет назад. Читая в слабом свете, возлежа на камерной кушетке, Мухаммад представлял себе внеземного. Вот таким он и был – в шлеме, с черным лицом.
– Тебе нужно прийти в себя. Я пробуду здесь еще два-три дня, но до того, как в Кабуле во вкус войдут талибы, я улечу со своими. Ты хочешь улететь с нашими? Со мной? Я не должен увозить тебя, но если ты согласен, то я нарушу…
Мухаммад покачал головой, не дослушав, что же нарушит его добрый джинн.
– Возьми лучше офисного таджика, он дрожит как лист, но еще рассчитывает, что талибы не овладеют Панджшером.
– А ты, оказывается, добрый дейханин…
Клагевитц рассмеялся. Мухаммад только теперь учуял запах алкоголя. Пиво.
– Пиво оставите?
– Ты интересуешься нашим пивом? Значит, ты жив. Нет, конечно, бундесвер все возьмет с собой. Оно подотчетное. А я тоже не оставлю, я свое допью до последней капли. А ты, раз так решил, то уезжай обратно к Умарам. И еще: держи имя и адрес моего знакомого. Через месяц приезжай сюда, в Кабул, найди его – он будет строить дома и дороги при всякой власти. Поможешь ему, и тебе талибы место помощника министра горного дела дадут. С твоими-то знаниями и опытами… Немец расхохотался, и его смех разнесся по площади, где толпа продолжала голосить, обсуждая смерть трех юношей, задавленных неподалеку.
Мухаммад снова не удивился, услышав про какого-то знакомого и про талибов. Нечто главное ему уже становилось ясно.
– Пошли в офис, – предложил немец и повел афганца под руку. Там он усадил Мухаммада в кресло, распахнул окна, так что в комнату ворвался жар, и наказал таджику с лицом каштана нести чаю с лавандой.
Напившись чаю, афганец отставил чашку, проведя ею по столешнице, расчерченной под шахматную доску, и уперся острыми локтями в наборный прохладный камень.
– Скажи мне, немец, что это такое, когда в тебе одном разные «ты» и служат то одному, то другому, то врагу, то врагу врага, а сами живут друг в друге без ссор, эти сто близнецов.
– Конечно. Это же классика немецкой науки – расщепление личности. У нас это сплошь да рядом, золотой хлеб для Фрейда с Юнгом. Это врачи такие были. И если бы мы здесь задержались у вас, то и у вас бы такие завелись, лет через десять.
– И как, лечат «таких?»
– Я лечусь пивом. А там – кто их знает…
– Странные у вас люди тогда.
– У нас люди странные, а у вас – вся страна расщеплена, как дерево после молнии. Может быть, лучше было бы для вас, если бы русские победили и устроили бы советскую власть плюс электрификацию всей страны. Ты умный, опытный, еще не конченый человек и не старик. Поэтому я предложил взять тебя, не конченого, в Германию. Хотя твой подельник, который послужил злодеям, очень нужен здесь моим начальникам, Мухаммад. Только я тебе этого не говорил.
Но афганец не услышал подсказки от немца. Ему помешало жгучее чувство, которого он давно не испытывал. Это была обида. В нем очнулся гордый пуштун, увидевший в добром огромном джинне европейца, который вздумал высокомерно судить о древней стране! Ведь не зря учил мудрец мудрецов Керим Пустынник, что не быть миру на земле, пока не отыщется единство человека с самим собой, пока не установится общность сущего временного с Джинном моста, с вечным вневременным в самом человеке, пока не сгорят в горниле его родного Афганистана немецкие да американские, русские да китайские ереси. До той поры не быть миру, а быть – аду. В том – величие их страны! В том – особенная роль их Стана в мироздании. Потому он и расщеплен, как древо жизни ударом Божьей молнии.
– Уезжай, немец. И запомни – вы с умными вашими машинами, с вашими врачами, фройдами и унгами, не возвыситесь над нами.
– Это почему? – изумился и показно насупился Клагевитц. Такого от Мухаммада он не ожидал.
– Как это объяснить? Я попробую. Мне помогут объяснить русские. В них осталась мудрость. Они знают про всемогущего джинна, чья смерть спрятана на кончике иглы, а игла та – в яйце, а яйцо – в гнезде коршунов. Гнездо – на самой вершине горы. А гора – у нас. Это о вас, герр Клагевитц. Гора – в Кандагаре. Или она – в Чатрале. Или в Бадахшане.
Недобрые слова нашел Мухаммад для своего доброго джинна, и не к месту, и не к часу. Произнес их Профессор и сразу же пожалел о сказанном. Немец, прежде благодушный и веселый, задумался, погрустнел и не возразил афганцу. Но задумался он не про иглу и коршуна. Думал молча, потому что с афганцем ему не хотелось делиться своими сомнениями. А сомнения охватили его и принялись глодать, как глодают бродячие псы кость с мясом, оставленную трактирщиком без присмотра. Еще вчера он видел замысел военных и политиков, своих и союзников. А сегодня перестал видеть. Зачем понадобилось американцам так нелепо кинуть президента Гани, он сообразил. Зачем американский полковник из военной миссии в Кабуле загодя поручил немцам опекать бывшего смертника-диверсанта Мухаммада Профессора с опытом, которому могли бы позавидовать бойцы «Бранденбурга–18», Клагевитц тоже догадался. А раз догадался, то и всю историю с уйгурами Умарами объяснять не надо. Где уйгуры, там Китай. Да, американцы готовятся всерьез осложнить жизнь китайцам, а заодно узбекам, таджикам и туркменам за то, что те слишком подружились с поднебесниками… Когда армия оставляет территорию разведке и таким парням-диверсантам, как этот черт-афганец, соседям хорошего ждать не приходится. Но чего он не может взять в толк – на кой дьявол это его Германии? У Германии и с узбеками, и с таджиками все ровно, там бизнес. Там хорошие позиции у фондов, один Конрад Аденауэр чего стоит. А институт Гете! Да и с китайцами немцу ссориться зачем? Так что дело в ином. Неужели союзники задумали по-взрослому поссорить Азию с китайцами? А что, если и с русскими? Но это глупо и опасно. Так считал Клагевитц. Глупо и очень опасно для Германии. Для его Германии. С русскими не следует ссориться всерьез. И ему непонятно, как мог немецкий посол в Кабуле на его прямо в лоб пущенный кулак вопроса пожать плечами и, как само собой разумеющееся, ответить: «А как иначе… Тут большая политика. Либо мы, либо они». Поднял указательный палец, умник, дипломат хренов! Начал песню про ценности петь. Про русских, которые – кость в горле. Он бы еще средний палец поднял! Придурок. Такому Клагевитц даже возражать не стал. Забыл про «сорок пятый?»
Возражать он не стал, но запомнил поднятый палец дипломата. Поэтому не стал он оспаривать мысль устата Мухаммада, горькую, как австрийский шнапс, исполненный на лаванде. Что, если в самом деле случится так, как гласит русская притча? Что, если здесь она, игла, на кончике которой жизнь немецкого джинна?
Гигант-бородач поднялся со стула, подошел к окну и закрыл его:
– Ух, духота как в зиндане. Да? Дойчланд – фюр иммер, устат Мухаммад. Оставайся. И не потеряй адрес.
– Я не забуду твою доброту, Христоф. И не потеряю адрес. Только и ты помни – я обязан тебе, но не твоему человеку.
Так они расстались. За таджика Мухаммад просить не стал. Он вернулся в Кундуз и не увидел, как талибы зашли в Кабул. Он не стал свидетелем того, как бородачи муллы Якуба и хананисты заняли особняки бывших чиновников и как они дали убраться американцам и немцам, и как на город обрушились облавы, стоило последнему борту унести в небо горе-завоевателей.
Профессор оказался в столице лишь через месяц, в середине сентября. В городе мало что поменялось, так что афганцу мерещилось, будто вот-вот из-за угла появится огромный бородач в смешных, женского размера, кроссовках. Но офис был пуст, талибы так и не заняли его. Таджика с лицом печеного каштана там тоже не было. Профессор встретился с человеком Клагевитца. Это был сотрудник из миссии ООН, немолодой киргиз из Бишкека. Он назвал себя ничего не говорящим именем «Бек». Это как Иван. Хотя нет, за время, проведенное в России, Мухаммад редко встречал Иванов… Все больше Искандеры, Владимиры, Павлы. Попили чаю, «обнюхались». Киргиз, хитрый, умный, плосконосый, Мухаммаду пришелся не по душе, он глядел прямо в глаза, не моргая, словно следователь. Но пообещал дать работу по специальности и ему, и его уйгурам. «Твою бригаду будут расширять», – сообщил человек. «Уйгурами?» – уточнил Профессор. «Поглядим», – последовал ответ. Афганца во время разговора не покидало подозрение, что киргиз из миссии ООН знает, кто такой на самом деле Мухаммад Профессор и что бригаду расширять будут теми еще специалистами… Впрочем, в этом не было бы ничего удивительного, если допустить, что Клагевитц оказался его добрым джинном не случайно. Вспомнилась фраза Клагевитца о подельнике Мухаммада, вспомнились слова таджика про уважение. В задумчивости Профессор вышел на воздух и двинулся по улице наугад. Ноги сами повели его к той самой площади, где его едва не превратил в кашу американский бронетранспортер. В небе уже начинали густеть сумерки. «Закат солнца здесь совсем не такой, как в Кельне. И не такой, как дома», – почему-то подумалось ему. Оглянувшись, он обнаружил себя возле спиленных чинар. Ему остро захотелось найти тот росточек, ту самую веточку и убедиться, что она за месяц окрепла. Сила – вот что главное. Сила и справедливость. Мухаммад обошел по часовой стрелке пеньки, а потом, не найдя веточку, двинулся против часовой. В тюрьме «Оссендорф» во время прогулок заключенные бродят против часовой, потому что там еще не приняли ту распущенность нравов среди мужчин, которая прижилась среди кельнцев на свободе. По часовой на прогулках положено ходить геям. Значит, не свобода – главное… А ростка не было. У каждого пня Профессор нагибался и шершавой ладонью старался нащупать ветку жизни, не доверяя зрению. Иногда он садился на корточки и водил обеими ладонями сразу. Наконец, рука наткнулась на неровность, на сучок. Это был обломок той самой ветки, вырвавшейся из чрева чужого пня. Осознав утрату, Мухаммад опустился наземь и заплакал. Плакать слезами его тело давно уже разучилось, и он загоревал внутри себя, без рыданий, без росы. Так он сидел и сидел, пока его не вырвал из забытья резкий трехкратный гудок клаксона. Большая черная машина стояла неподалеку. Мухаммад обернулся на звук. Затемненное стекло опустилось, и в проеме окна показалось лицо, которое афганец узнал бы даже во мраке ночи. Это был Черный Саат.
– Узнал меня, дервиш? – воскликнул бывший командир. Или не бывший?
– Что ты в земле потерял, Профессор? Иди сюда, сам Аллах послал мне тебя. Слухи дошли до меня, что ты в Кундузе. А ты вот тут, протираешь нашу землю, нашу печень человечества. Так ведь нашу страну назвал тот русский щелкопер, которого мне не дал придавить старый предатель Керим? Веришь мне, что увидеть тебя здесь – это самое лакомое лакомство, это халва для моего сердца, отвыкшего от сладости.
В устах того, кого Мухаммад помнил непримиримым и опаснейшим боевиком, слова о сладости, произнесенные веселым голосом, прозвучали странно. «Да, это чудо, это знак небес, конечно», – согласился Профессор, в чьей груди, однако, встреча с Саатом не уняла тоски от расставания с надеждой на силу росточка. Встреча – знак, что не сойти ему с пути войны и смерти? Он поднялся с земли, оказался в машине, а затем – и в Кабуле, в том особняке, где жили Саат с Чеченцем. Весь вечер, весь кабульский вечер, а там и черный до синевы ночной час были отданы рассказам – меньше о тюрьмах, больше – о том, что произошло с августа и еще произойдет. Говорил Саат, а Мухаммад слушал и слушал. Он был удивлен тем, сколь сильно изменился его командир, каким красноречивым и многословным стал старый террорист. В самом деле, Саат увлекся рассказом о новом могучем замысле, ради которого Аллах отменил их прежнее дело. Замысел, в который он хочет посвятить Мухаммада, потому что не найти равного ему по опыту и знаниям. «Мне нужен такой верный спутник на пути к гуриям. Втроем мы совершим то, о чем и Назари не мог помыслить», – подняв оба указательных пальца вверх, торжественно произнес Саат, взойдя на вершину собственной речи и оттуда, свысока, устремив на Мухаммада взгляд черных блестящих глаз. Он был уверен в согласии. А то зачем бы Аллах сохранил жизнь его ученому бойцу? И тут произошло неожиданное. Профессор подал слабый голос и сказал своему эмиру, что не пойдет за ним. «Прошлое оставим в прошлом. У каждого из нас свой путь». Властный Саат, которого родство с самим Одноглазым Джуддой вознесло на верхний этаж сетевого террористического муравейника, оказался к отказу не готов. Он был ошарашен и унижен перед Чеченцем, и это отразилось на лице, невольно принявшем детское и даже девчачье выражение. Его охватил гнев, на миг лишив дара речи. Крупные губы сложились в трубочку и приоткрылись, грозные брови собрались на лбу, нос побагровел. Придя в себя, Саат обвел языком губы, пересохшие от возмущения. «Неблагодарностью платит нечестивый. Нет другого пути у единожды присягнувшего. Есть одно стоящее дело, а твое место – здесь, подле меня», – высокопарно произнес он, исподволь поглядывая на то, какое впечатление эти слова произвели на Чеченца. Тот во время всего разговора с любопытством рассматривал Профессора и непрерывно вращал в обеих руках одновременно цветастые кубики.
– Подумай еще раз, и подумай хорошо, Мухаммад. Если я тебе решил доверить тайное дело, то не для того, чтобы тебя отпустить, не для того, чтобы опасаться твоего языка. Нужен ли язык Профессору, забывшему дружбу? Когда-то я допустил ошибку, не сделав этого с предателем Керимом, но теперь меня не смутит ничья седина, – слукавив, решил угрозой усилить впечатление Саат. Но Мухаммад остался непоколебим. Он не испытал дрожи перед младшим братом Одноглазого Джудды. Поднявшись в полный рост и выпростав правую руку в сторону ворот дома, он напомнил, что пришел сюда гостем. А если хозяин соскучился по крови, то он может отправиться в Сирию или в Палестину.
Услышав эти слова, рыжебородый Чеченец вдруг добавил: «На Украину».
– Что? Куда? – переспросил Черный Саат.
– Или на Украину. В Донецк. Возьми нож и поезжай туда резать неверных, – с усмешкой пояснил молодой человек. Он будто бы встал на сторону Мухаммада.
– Зачем?
Саат был сбит с толку. Чеченец получил от такого зрелища удовольствие. И он продлил себе это удовольствие:
– Наш гость – дальновидный воин. Он уже оценил ситуацию и понял, что наше с тобой дело – это именно наше дело. Не просто же так мы день за днем, месяц за месяцем изучаем книги, набираем мастерство. Наше дело так же относится к взрывному делу, как… как алгебра комплексных чисел относится к арифметике натурального ряда. Наш гость, устат Мухаммад, не просто так зовется профессором… Он, конечно, знает, что такое комплексное число и в чем его отличие от натурального.
Снова насладившись впечатлением, которое его похвала произвела на Саата, Чеченец решил, что довольно, и перешел к похвале Саату и себе:
– …Наше дело – это наше дело, потому что только тебе и мне по силам его совершить, только ты и я смогли подняться до высшей математики, до «кубика мозгов». Устат Мухаммад, хочешь попробовать пересобрать вот эту штуку? Задача поначалу простая – каждая сторона должна иметь один цвет.
Чеченец протянул на ладони кубик Профессору, но тот прикрыл веки, показав, что не желает брать в руки игрушку. Жест, как он сам увидел будто со стороны, был не его, а Керима Пустынника.
Рыжебородый усмехнулся:
– Вот видишь, устат Саат, мы – избранные. Мы – семена нового великого народа, грядущей могучей цивилизации. Так ведь? А наш гость – профессор в своем деле, но здесь он – даже не ученик, он даже не мюрид и уже не станет равным нам. Взрывы, ножи, кровь – это примитивное оружие. Это – отстой. Наша тема – взрывать мозги. Вот это – настоящий путь к победе. Но для того, чтобы быть в нашей теме, нужны новые мозги и новый словарь. С тобой произошло чудо, ты омолодился в узилище, – без ложной скромности, благодаря мне. А еще мы с тобой обладаем нужным химическим составом духа, в нем есть в достатке цинизм и энергия, азарт игрока, а в нашем госте еще много честности и утомленности. Он принял их у тех, с кем боролся, эти молекулы русского духа. Русский дух подлежит искоренению. Но я прошу тебя, устат, не гневайся на гостя. Уважаемый профессор – достойный воин ушедшего века. Вероятно, ему нужно время, чтобы оценить широту твоего предложения. Отпустим его насладиться сном в доме друзей. Каждому свое, как говорили когда-то настоящие немцы.
Как ни странно было это наблюдать Мухаммаду, Черный Саат прислушался к словам молодого товарища и даже остался ими так доволен, что кровь отошла от его носа, а брови откатились от переносицы.
Мухаммад переночевал на перинах в большом доме бывшего чиновника. «Бросить кости» тут наказал Саат, и Профессор не стал ему перечить в этом. Никогда его тело не знало ощущения невесомости, а тут познало его, утопая в перине. Странное ощущение – не вполне достойное смертника. Это было хорошо – ощутить себя не смертником. Но тут ему вспомнился Керим Пустынник. И стало не по себе, стало тревожно. Он открыл глаза – не войдет ли в его покои коварный Саат или рыжебородый черт с ножом… Как сказал рыжебородый? В их химии в достатке цинизма?
Поутру Чеченец вызвал водителя, и Мухаммада отвезли в Кундуз. Оба хозяина вышли проводить гостя, и на пороге между ними состоялось прощание, прежде чем кортеж, составленный из трех черных автомобилей, тронулся – Мухаммаду дали в сопровождение охрану. Черный Саат, как ни в чем не бывало, приобнял Профессора и, со всей лаской в голосе, на которую был способен, сказал, что старый товарищ ему необходим для великих дел, а строить дороги – удел тех, кто не прошел университета Зии Хана Назари…
По пути до Кундуза у Мухаммада была вечность, чтобы снова подумать о замысле Черного Саата и его нового молодого товарища. Этот Чеченец едва ли намного моложе того Мухаммада, который когда-то оказался с Черным Саатом среди боевиков Одноглазого Джудды… Но прохвост с кубиками, мельтешащими в руках, гораздо опаснее того, бывшего, молодого Мухаммада. Ласковый тон Черного Саата должен был внушить Мухаммаду нынешнему опасение, что, покинув дом хозяев, гость может оказаться жертвой острого ножа, пули, подрыва… Но отчего-то он не опасался бывшего командира. Зато рыжебородый поселил в нем и страх, и тревогу. Тревогу от неясного. К какому поколению он относится? Чьим семенем он себя возомнил, что поучает опытного Мухаммада и насмехается над самим Саатом? Кто вселил в него такую уверенность в себе? Кубик? Или та сила, которая называется гаджетом? Саат назвал его властелином компьютеров и машинного разума. Что может сделать с человеком сила, без которой уже не обойтись, но которая внуку позволяет возвыситься над дедом, сыну – над отцом? Что она может совершить с человеком, возомнившим себя ее властелином? Уйгуры Умары, мрачные, как скалы Чатрала, и те забывают про многое, погружаясь в экраны своих телефонов, и снисходительно глядят на Мухаммада, когда он просит их установить ему мессенджер, в очередной раз «слетевший» из-за его неловкости.
А что это за новое оружие, имея в руках которое Саат с Чеченцем грозятся вспять поворачивать армии и принуждать к капитуляции миллионы? «Я уже сейчас в тысячи раз богаче вас, достойный профессор смертников. И многих других. Я заработаю большие деньги и открою дело, открою банк, где буду торговать мемами, вирусами и средствами против них. Мы с Саатом станем самыми влиятельными людьми, влиятельнее Илона Маска», – кичливо заявил рыжебородый наглец. Мухаммад не знал, кто такой этот Маск, однако поостерегся переспрашивать у молодого человека. Наверное, кто-то из клана Ротшильдов, о которых очень давно рассказывал сам Зия Хан Назари… «Самое главное сейчас, на этом этапе – сломать русских. Для их мозгов мы здесь готовим специальную операцию на Украине. А вы посмотрите, как оно разрушит изнутри веру русских в себя, в то, что они вообще – есть. После этого мы разберем русских на составляющие и пересоберем заново, в нерусских, в антирусских, а белые наложат на все русское приговор всемирного суда». Это станет первым применением глобальваффе. Так и сказал по-немецки: глобальваффе. «Вы услышите об этом, уважаемый профессор. Вы услышите, сидя в стройконторе где-нибудь в Бадахшане или в Кундузе, услышите и пожалеете, что наша с устатом слава и наши деньги миновали вас, и это было ваше заблуждение»… Наглец. Но что значит, разбирать русских, пересобирать русских? «Пересобирать мозги» – так это назвал Чеченец, указывая на кубик. Какая самонадеянность! Мухаммад представил себе, как рыжебородый, усмехаясь, берет на одну ладонь его мозг, похожий на большой грецкий орех, освобожденный от скорлупы, а на другую – голову таджика, помощника Клагевитца, и меняет одно его, Мухаммада, полушарие на таджикское. Орех – на каштан. И его беспокойство сменилось ужасом. Ужасом перед Чеченцем, не перед Саатом. Но он справился с видением, усилием воли воскресив в памяти Пустынника. У старика Пустынника вокруг пояса всегда имелась при себе бечева с гайкой. Она была обернута вокруг его пояса, и он умел во мгновение ока раскрутить ее и точным движением уложить всякого, кто встал на пути. Мог бы – и Саата. Мог бы – и Чеченца. Но, что гораздо важнее имевшейся у Керима бечевки, было оружие его особенной веры в связанность великого и ничтожного. Никакие кубики Чеченца не властны были бы и не будут властны над его сознанием. Значит, против Чеченца оружие есть. А против Керима – нет, потому что никакими пересборками рыжебородому и Саату не добраться до Джинна моста… Или добраться? Снова в Мухаммаде вспыхнул страх сомнения. В рыжебородом нет ни капли почтения к возрасту и к опыту. Он убежден в силе своего кубика и, даже более того, – в своей непобедимости и неистребимости. Он опасен по-настоящему, а грозный Черный Саат выглядит учеником при нем… Что, если рыжебородый познал адскую науку, как добраться до Джинна моста и рассеять его на молекулы? Как цельное, неделимое разъять, изъяв из него формулу подобия великого ничтожному, космоса – атому?
Так думал Мухаммад, ставя и ставя себя на место Пустынника. Кортеж уже подъезжал к Кундузу, и он сумел успокоиться. А, успокоившись, стал припоминать, что именно Саат с Чеченцем успели рассказать об их оружии. Саат обмолвился об универсальном ключе к «пересборке народов», назвав его «ключом Справедливости». А Чеченец пояснил, что есть две силы, которые противоречат друг другу. Это Вера и Справедливость. Они задают шизофрению у всех неверных. У всех, кроме русских. Человек Запада всеми силами избавляется от Веры, чтобы повысить свою устойчивость к собственной хрупкости твердого тела, к неминуемому саморазрушению от столкновения Веры и Справедливости – он даже пытается создать «бесполое существо», чтобы уравниванием прав подменить Справедливость. Он хотел бы убрать потенциал «разнополовой агрессии». У русских мозги другие – это густой мед, он перетекает из одного состояния в другое, гнется, а не ломается. Его на Веру и Справедливость не расколоть. Зато ему нужна Правда. Она почти как Вера и Справедливость, на Правде его можно поймать, разобрать на молекулы и пересобрать. Китаец тоже не прост, как сейфовый наборный замок. Не было в его шифре идеи Справедливости, зато теперь туда протиснулась идея Благополучия. А за ней придет и Справедливость. Так что китайская тактика ждать трупа врага на берегу реки больше не прокатит, китаец скоро сам уже проплывет трупом…
Вспоминая разговор, Мухаммад размышлял не столько о его сути, сколько о природе воздействия Чеченца на своего бывшего командира. Не гипноз ли? Зря они, что ли, помянули Фрейда? В немецкой тюрьме он часто слышал про гипноз, с помощью которого гуманные доктора стараются перевоспитать воришек и наркош. И про еврея-хитроплета Фрейда, эту дьявольщину придумавшего, тоже слышал. Но то – воришки… Профессору было удивительно услышать из уст Черного Саата про «пересборку народов». Нет, в простаках Саат никогда не числился, но прежде за такое сам мог кого помоложе и в зубы ткнуть, типа, не умничай. А еще удивительнее было наблюдать за тем, как этот боевик надевает на себя чалму своего старшего брата Джудды и мнит себя стратегом, каким был тот. Выходит, на тщеславии его «подловил» рыжебородый! Вот кто у них бросает игральные кости.
Вспомнилось и то, что Чеченец рассказал про другое оружие, которое назвал мемами. Это оружие тактическое, пояснил он. Мемы конструируются под различные иммунные системы – можно под китайца из провинции Хайнань, можно под башкира из Баргузина, можно под русского из Великого Новгорода, а можно под русского из Новгорода Нижнего. Можно под француза из Гаскони. Главное – собрать такой мем, который преодолеет иммунный щит сознания, заберется туда и будет там работать на энергии духа, направлять ее на то, чтобы она не пропускала туда надежды на единение и прочие сигналы, которые тот, кого Чеченец назвал словом «оператором», сочтет лишними. Цели задает оператор, а мемы создает его, Чеченца, умная машина. Иммунные щиты разные. Есть на сильных, типа, свободных людей, на всяких интеллектуалов, умников, мнящих себя самостоятельными единицами – в таких запустить мем совсем не сложно. («Это у нас называется „поймать на Эго“, – пояснил Чеченец, а Мухаммад отметил про себя короткий взгляд, который рассказчик в тот миг бросил на Саата), – наш мем этих берет в легкую так же, как коронавирус первыми сгреб тех гордецов, кто считал, что умнее Бога, закаливался, бегал по утрам и ходил в тренажерный зал. А можем дать запрос машине на мем-вирус для других, для слабых, податливых к слухам, скромных. Можно – для женщин – торговок на туркменском базаре, а можно – на медсестер в больницах Москвы. Есть на узбекских солдатиков и на немецких полицейских, есть на трудовых мигрантов в России и на сирийских беженцев в Европе. И для вас, южан-афганцев, есть свой мем. Знаете, какой, устат Мухаммад? Я это назову „мем Малалай“[52]. Или „мем мести британцам“. Такой мем нам выдала машина. Фокус в том, что наша Система подстраивается под любую фишку со „Справедливостью“. Поэтому британский спецназ снова и снова совершает у гильмендского камня[53] ритуальные убийства старейшин и детей. Все это есть вот здесь», – и Чеченец указал на коробочку с рожками. Мухаммад тогда не сразу сообразил, что он имел в виду. «Все в книге, а книга есть у нас», – поправил его Саат. И пояснил, что может понятнее объяснить гостю суть мема, их тактического оружия. Он вспомнил про старых знакомых – Логинова, которого назвал тем самым гордецом, которого следует поймать «на эго», и Балашова – этот слабак, и к нему надо подобрать «мем добра». И то и другое станет делом несложным, похвастался Саат.
Вспоминая это, когда за окнами автомобиля побежали улицы Кундуза, Профессор увидел мысленным зрением Логинова, его отстраненное выражение лица, его прямой красивый нос и тонкие губы, серебро в густых волосах. Какой он сейчас? Жив ли? Что знает о нем Черный Саат? А Балашов где? Почему их имена прозвучали из черных уст? Балашов мог стать за эти годы известным писателем, и тогда Саат сумел многое о нем разузнать. Мухаммад слишком хорошо знал своего бывшего командира группы, чтобы воспринять упоминание имен двух русских как случайность или фигуру речи. Нет, Саат – эмир мести, он не забыл ни ненависти к ним, ни жажды перерезать худой кадык Кериму Пустыннику, сохранившему писателю жизнь, вопреки его приказу.
Уже в Кундузе Мухаммада еще в течение нескольких недель преследовал рой мыслей-мошек. Они не отставали ни днем, ни по ночам. Думалось, что от судьбы ему не уйти, в этом суть знаков встреч с Саатом и с немцем на одной и той же площади Ужаса. Пусть так, не уйти, но и тут видятся два пути. Там, куда позвал его Саат, – пустота, а не смерть. Они с рыжебородым задумали покуситься не на людей, а на Джиннов моста. А он, Мухаммад, двигаясь по следам Пустынника, сумел осознать, что смерть смерти рознь, а худшая из смертей – пустота. Теперь второй путь неслучайности. Это Клагевитц. Да, не требуется зваться Профессором, чтобы догадаться: его мирная стройка – манок, а на самом деле впереди возврат в прошлое. В прошлое боевика. Уже не отпустит его с этого пути киргиз Бек. И он сам, Мухаммад, сделал выбор. Немец предложил выход, а он не улетел, а остался. Но немец не просто предложил, он дал понять, что сам рискует, а, значит, афганец ему нужен здесь. В качестве боевика? Инструктора? Легенды для уйгуров и других молодых смертников? А что, если нет? Что, если ему нужен свой человек? Тогда путь Клагевитца ему понятнее, он не ведет к пустоте саатовой, даже если тоже предопределяет жертвенную гибель. А что, если таким путем Аллах ведет его обратно к жизни? Что, если ему предстоит «отработать эту судьбу», выжить и еще раз жениться? Начать с начала в конце?
Укоренению этой мысли косвенным образом способствовала другая. Зачем им понадобилось уничтожить Россию? Ведь коммунистов и там уже нет? Не есть ли их глобальваффе, эта механическая сила, большее зло, чем коммунизм? И почему надо помочь «белым» судить русских, хотя в Гильменде ужас продолжают творить британцы, и их жестокости – следуя рассказу того же рыжебородого – куда ужаснее тех, что делали русские? Так не для того ли спас его Аллах могучей рукой бородача (а в том, что именно немец спас его от американского болида, он больше не сомневался), чтобы он понадобился Клагевитцу для того, чтобы заполучить агента среди тех, кто задумал покуситься на Джиннов моста, на цельное в человеках, и установить про-ад на земле.
Под воздействием новых мыслей Профессор стать пользователем соцсетей, где всякие умники объясняли происходящее. Он, предварительно помолившись, даже вступил в несколько групп фейсбука, хотя, чем ближе к зиме, тем реже обращался туда. Зима сулила иные, бытовые заботы. Надо было готовиться к холодам и думать о хлебе насущном, потому что, несмотря на заверения киргиза Бека, новой стройки талибы не начали, деньги местный новый вельможа тратил на верные ему отряды, на своих боевиков и им отдал все должности по хозяйству. Так что о новом оружии афганец вспомнил тогда, когда до него через соцсети долетело известие о том, что русские начали войну с американцами на Украине… А вслед за этим произошло то, чего он ожидал меньше всего, а ждал, оказывается, больше всего. Ему написал человек, в слоге которого он угадал руку Керима Пустынника… Письмо это укрепило Мухаммада в уверенности, что на второй путь ему указала высшая сила и высший разум. Что, если ему предстоит взять все зло на себя и… жить?