Рядовой Измайлов:

– Пришли на точку эвакуации, и я смотрю там командир эвакуационного пункта такой важный ходит. И у меня все, крышу сорвало, и я не помню этого, пацаны говорят, я ему ухо отгрыз. Я его побил сильно и отгрыз ему ухо. Меня оттаскивал «Каскад», командир отряда со словами: «Брось эту падаль!»… Тому: «Иди, перевязывайся». Меня спустили в блиндаж. Там медицина. Дима «Грек», московский парень.

– «Грек» позывной?

– Да, ну он сам грек. Идет с ножницами ко мне. Я говорю: «Ты даже близко не подходи!» – «Чего такое?» – «Я тебя пристрелю, – говорю, – “Грек”, иди на фиг». Мы с ним дружили очень сильно. А он все наши радиопереговоры слышал, он очень за меня переживал. Они нас уже там похоронили пятнадцать раз, – говорил и смеялся. – Он меня обнимает и хочет порезать мне форму, чтобы перевязать. Я говорю: «Даже не думай!» Он: «Ты ранен в спину, у тебя может начаться пневмоторакс». Я говорю: «Братан, я до тебя два часа выходил. Пять минут ты потерпишь?» – «Что ты хочешь сделать?» – «Я форму покупал только перед выходом. Новая, а ты ее сейчас располосуешь». Снял, разделся, он меня заклеил. Пневмоторакса нет. Я обратно оделся. Загнал меня на шконку.

– На нары…

– Да, на второй этаж. Дал каких-то таблеток. Меня выключило, а наутро я на ногу стать не мог. Я тащил раненого, я выходил сам, а наутро я тупо не мог стать на ногу. Она вообще никак. Она была вот такая, – сел соединил растопыренные ладони в круг, – разбарабаненая. Она не шевелилась, не гнулась. Она дико болела. Я говорю: «Дима, как так?» – с медицинской точки зрения. «Как такое может быть?» Он говорит: «Ты был в состоянии шока. У тебя был выхлест адреналина. Тебе было по фигу на твою ногу. При этом ты не забыл набить, – говорит, – человеку рожу. И откусить ему ухо, а мне пришлось его перевязывать».

Мы смеялись.

Рядовой Измайлов:

– А ухо, оказывается, очень кровит. Он говорит: «Там крови знаешь сколько…» Я еще сутки пролежал на эвакуации. «Бэхи», которые ездят, возят раненых, они не могли подъехать туда. Обстрел был жесткий. Сперва «двухсотых» грузили, потом на «двухсотых» сверху «трехсотых», и так вывозили. Мы так ехали. Приехали опять в эту Житловку, где меня с воспалением легких обрабатывали. И несмотря, что я «Два восемь три» (а госпиталь другой части. – Примеч. авт.), нас там приняли, обработали и эвакуировали дальше. Привезли меня в Рогово. Третий раз же привезли за это короткое время. Дед, начальник госпиталя, на меня смотрит: «Ты своей смертью точно не умрешь!» Я говорю: «Погоди, сейчас вопрос решим с ногой, я выздоровлю и опять приду к тебе и буду предлагать взятку». Тот ржет: «Чего такой бодрый?» Я говорю: «Я ничего не колол себе».

– Обезболивающие?

– Да, я же весь его потратил на ребят…

– Раненых…

– Мне потом уже «Грек» предлагал свой вколоть, но я: «Да на фиг нужно. И так вытерплю. Оставь, кому нужнее». И все. Они мне рентген – не рентген, КТ – не КТ. «Все, – говорят, – братан! Отвоевался. На Россию едешь». Я говорю: «Так нечестно». – «Нет, все нормально. Третий раз уже положено, все на Россию едут. Восемь месяцев, – говорит, – безвылазно по окопам и штурмам ползать не вариант. Тебе надо отдохнуть, сделать перерыв…»