– Вот ты откатился…

Измайлов:

– Да, перезарядился. Окоп для нас непригоден был, потому что с их стороны простреливался. Мы его не стали занимать. Забрать-то забрали, там уже никого не было, а использовать не могли по назначению. И «Ян» выпросил АГСы, «Связь» выпросил минометку (позывные. – Примеч. авт.). По нам начала работать их арта. У нас появились «трехсотые». Начали работать их снайпера – добавились «двухсотые». Я людей где-то как-то распределял. Замкомвзвода тоже распределяет. Командира взвода нет. Командир роты «пятисотый».

– Как это?

– Он накануне себе в шею выстрелил. Перед штурмом. Но его быстро разоблачили… Короче, командуют отрядом я и замкомвзвода «Анчар». Он, кстати, милицейский. Полковник. А в армии у него звание старшина. Волчара еще тот! Отчаянный мужик. Живой. Сейчас старшего лейтенанта получил. Полгода. Где-то в Валуйках мосты охраняет после ранения, у него пятка раздроблена.

– А дальше…

– Мы залегли. Кто за дерево, кто в ложбиночку. Я «двухсотым» укрывался смело. Прямо обложился «двусотыми». Подтягивал к себе. Мертвому уже все равно. А мне хоть какая защита. Мой второй номер тоже запятисотился, прямо со штурма убежал.

– Помощник?

– Да, а бк-то у него. Запасной ствол у него. У меня остался короб сотка. «Анчар» говорит: «“Арабчик”, оставь на всякий случай. Мало ли. Бк закончится, и это будет последний аргумент». Я вызываю «Кубань» – командира минометки, «Гуся» – командира АГС. И начинаю корректировать по позициям хохлов огонь. Попадает удачно, прямо вижу, тела подлетели над окопом. Я: «“Кубань”! Туда же, до миллиметра. Также наводись и жди». Я говорю: «Какое у тебя подлетное время?» – «Тридцать пять секунд». – «Навелся, жди пять минут. Семь минут». Смотрю, хохлы полезли эвакуировать своих. Я говорю: «Давай!» Ба-бах! И все!.. Хохлы на нас обиделись, сильно обиделись, и в нас полетело все, что летит. На нашего одного по пять-шесть «птичек» было. Рой, вот неба не видно. Просто рой «птичек». Танк работает. Арта работает. Минометка работает. Я уже с трудом корректирую наш миномет, потому что множественные разрывы, и я уже не понимаю, куда наш миномет бьет. Вот сутки я корректирую огонь…

– А снег…

– Да, я лежу на снегу, все лежат на снегу. Я не даю никому спать. Я разговариваю со всеми. Я пою «Орленка» раненым:

– Орленок, орленок, взлети выше солнца,

И степи с высот огляди!

Навеки умолкли веселые хлопцы,

В живых я остался один…

– Чтобы не замерзли…

– Да, я сорвал голос.

– Руководил?

– Да, с одного фланга «Анчар» команды дает, с другого я. Между собой по рации обмениваемся. Корректировали действия друг друга. Перемещали людей. Нельзя же лежать на одном месте. Хохлы ведь в итоге пристреляются, в них попадут. Прилетело – встал, смещаемся. Прилетело – смещаемся. Прилетело – опять смещаемся. Возвращаемся. А деться некуда, мы ждем, когда закрепы подойдут. Проходят сутки. Выкатывается их танк. И метров со ста, ста пятидесяти, бьет в нас. Это, считай, кинжальный огонь в упор. Он выкатывается из лесополки, башню поворачивает. Четко вот так на меня. Я только увидел вспышку на орудии. Я за деревом лежал. А боец перед деревом сидел. Позывной не помню, их же так много. А еще текучка большая, не упомнишь каждого. В него прямым попаданием. Его раскидало по всей лесополке. А меня с бревном унесло. Оторвало на ботинке язычок, шнурки. Прямо, как будто камень оторвал. Осколок попал. Отсушило ногу, я кричу: «Пацаны! Ногу оторвало!» – смеялся. – Они ко мне бегут. «Че вешаешь, они все целы». Я выключаюсь, минут сорок лежу. Признаков жизни не подаю. Те думают: я уже «двести». Я очнулся, проблевался…

– А танк хохлов больше не стрелял?

– Танк выстрелил и быстро-быстро смотался. Вдруг наши накроют. Вылез, выстрел…

– А ты лежишь.

– Я минут сорок, говорят ребята, был в отключке. Я очнулся, проблевался, голова кружится. Я возвращаюсь на место, где лежал. А запах свежей крови, запах свежего мяса. Я хочу жрать. Я с утра ничего не ел. Я хочу… А я же с «Матроскиным» и «Сапожником». Они же вернулись со мной. Видят, нога, голова чья-то лежит… Они при виде этого блюют. «Анчар» не блюет, но бледный. Отвернулся. Я говорю: «“Анчар”, есть чего пожрать? Я жрать хочу…» Он на меня смотрит и потом: «Ты больной! Я с тобой больше ни на один штурм не пойду. Тебе надо было в психушку… Так нельзя. Человека можно сказать разорвало и жрать…» Я: «Мясом пахнет… Я виноват что ли…». Кидает мне батончик «Сникерса». Вот так воды оставалось, – отмерил пальцами пять сантиметров. – Я поел, попил, нормально. Прямо полегчало. Контузия отпустила. Я уже двигаться могу на бодрячка. Нога болит. Ботинок: шнурков нет, язычка нет. Скотчем примотал к ноге. В рацию «Каскаду»: «Жив!» – говорю. Мне: «Беспредельщик! Я думал, тебе капец. Успел тебя списать». А от пулемета один приклад остался, – рядовой Измайлов смеялся. – Я говорю: «Пуганите Д-30-ми[67]. Вот на стыке, где клешня сходится, туда долбаните Д-30-ми»… Как они ударили! Да все по нам. Два «трехсотых», один «двухсотый» от собственной артиллерии.

– Вместо хохлов по нашим?

– Косорылые… Я ору матом на «Каскада»: таких матов на него выложил. Я слышу: там по проводной связи надрывается. Орет матом на них. Я на него, он на них. Там пуганули в итоге минометкой.

– Хохлов…

– Да. Мы еще сутки просидели в лесополке.

– Танк хохлов наши достали?

– Нет, двое суток они гоняли его, но не подбили. Он до последнего стрелял. Уедет, перезарядится, вернется и опять стреляет. Причем и днем, и ночью. Они по ходу даже экипаж меняли. Я вижу – идут две «бэхи» с нашей стороны. Я говорю: «Закрепы по ходу заходят». Пацаны: «Помощь идет». Даже «трехсотые», которые ходить не могли, головы подняли. Мы же ждем помощи, чтобы вышли. Третьи сутки пошли. Залетают, работают на подавление. Тут у него «Скорпион». Пулеметчик, «Скорпион» у него, бесперебойное питание. Он: тра-та-та. У нас спрашивают: «Чего лежим?». Я: «Снайпер работает». – «Вы кто?» – спросил, чувствуя что-то неладное. Я: «“Два восемь три”. А вы кто?» – «Пятьдесят девятка». 59-й танковый полк, у них тоже штурма есть. «Е-мое! Пацаны, мы не в ту полку влетели». А 59-й забирал «Левую клешню», мы – «Правую». «Мы не в ту полку залетели», – говорит. Я говорю: «зае…сь!» Он говорит: «Мы выходим». Я тормознул их и говорю: «Пацаны, вы хоть “трехсотых” заберите». Говорю: «Эвакуационная команда к нам не зашла. У меня больше шестнадцати “трехсотых”. Из них больше половины “тяжелые”. Неходячие, руки, ноги оторваны. Животы…». Эти раненых подхватывают. А «Матроскин»… «Матроскин» – это вообще отдельная история. Он за сутки раз пятнадцать затрехсотился. Мог выйти сам. Но не вышел, с нами до конца был. Саша, Александр Павлов. У него больше тридцати осколков. От танка, от миномета, от «птичек». Пули. Контузии. Я постоянно по лесополке перемещался в хаотичном порядке и, как мимо него не пробегаю, он то жгут накладывает, то бинтом мотает. Ему: «Прилетело?» – «Да». Последний раз прилетело от танка, направляющим правую ляжку разворотило. Он скотчем перемотал. Бинты кончились, жгуты кончились. Обезболы я свои отдал «тяжелым». Кто без ног. Холодно. Снег. Все мокрые, все холодные. А наши не идут.

– «Пятьдесят девятка» всех забрала? – уточнил я.

– Шестнадцать человек. «Матроскина». У него глаз выбит был. Не видел уже. И второй глаз заплыл. Он плохо видел. Я говорю: «Пацаны, тащите его». У меня остается «Благой» и «Сема». «Благой» тоже раза три-четыре затрехсотенный подряд. Тоже неходячий. И «Сема» без ноги и без руки.

– Их не отправил?

– А как? У них рук не хватило. У «пятьдесят девятки». Мы остаемся я, «Анчар». Я раненый в ногу. «Анчар» и «Сапожник». Два с половиной человека нас осталось. То мы по разным краям, а уже соединились. В лесополке только мертвые. И двое – лежачие наглухо «Благой» и «Сема». Берем плащ палатки, кладем «Благого», «Сему». «Благой» потяжелее, они вдвоем его волокут. Он за сотку весил, такой упитанный. Ни одного выстрела не успел сделать «Благой». Первым прилетом его накрыло. Я «Сему» гружу на вторую плащ-палатку, связываю края. Руку просовываю и просто волоку.

– На выход…

– Да, потихонечку на выход из лесополки. Уже смеркается. Самое время. Мы не дошли двести метров. Прилетела «птичка». Скидывает. Меня опять трехсотит. Голова. Спина. Бедро. Голень. Пацаны мне накладывают жгут на ногу. Этих двухсотит, которых мы тащили. Меня тащат под корень, там дерево лежит. Обстрел начинается. Полежали минут сорок, переждали обстрел. Я только: «Пацаны, – говорю. – Надо снять жгут и смотреть, течет – не течет. Если не течет, я сам выйду».

– А где течет – не течет?

– Вот здесь, – тронул пальцами верх бедра. – Была перебита артерия. Но ее, я про это только через три недели узнал, ее осколок прижег.

– Закрыл…

– И она надулась на конце, как шарик, и не лопнула. Аневризма называется. А я же не знал. Мне жгут ослабили, и не течет. «Все, пацаны, не течет, я сам выйду». А со жгутом на ноге невозможно ходить. Нога не слушается, она как чужая. Еще и болит. Мы вышли. Два часа выходили эти двести метров. «Птичек» рой! Мы от кустика к кустику. Ползком. Где на карачках, где-то перебежками. Короче, два часа двести метров. Ну, двести метров идти два часа, представляете. По пути еще «трехсотого» прихватили. Чужого, нашего, просто прихватили. Он валялся. Его бросили прямо с носилками вместе. Обстрел начался, его бросили свои. Мы его захватили и тащили. Вытащили мы его. Вытащили, в брошенный блиндаж положили, пятьдесят метров мы его не донесли.