Темнело, а мы говорили.

– И вот 11-й класс подходит к концу…

Антон Измайлов:

– Меня же в армию берут. А я же сказал полковнику: «Не пойду служить». А мама ходит и пытается сдать меня в военкомат. Я уже домой перестал приходить.

– Она переживает…

– Она же видит, с кем я общаюсь. Надо оторвать… Меня объявили в розыск. Мне пацаны говорят: «Ты в розыске». Я говорю: «Я понял». Прихожу к пацану, а он такой как я: «Чего делать будем?» Он: «Я не знаю, что…» Я говорю: «Давай сядем в тюрьму».

Меня покоробило, но уже не удивлял юношеский максимализм Антона.

Тот:

– По-легкому. Давай машину угоним. Покатаемся. Нас поймают или сами отдадим. «Но, – говорю, – мы малолетки. Возможно, еще по условке выскочим».

– С условным наказанием.

Антон:

– А с условкой уже в армию не возьмут. «Давай». – «Давай». Угнали машину. Ну, ключи все оставляют в машине. Мы ее угоняем, едем в Казань. Двести двадцать километров от дома. Двойная, сплошная, трамвай – не трамвай, красный, зеленый, короче – неделя. Нас не ловят! А эта скотина узнал, кто украл, и не стал писать заяву. Он испугался. Испугался он, что мы ему отомстим. Что сожжем дом, что побьем, что уничтожим, как он нам потом объяснял. А пошел и пожаловался старшакам…

– То есть деды? Старики?

– Старше возрастом, скажем так. На каждой улице есть свой возраст. У каждого возраста, скажем так, свое время сходок, свои задачи. В общем, все свое. Этот мужик: так и так, ваши товарищи у меня украли машину.

– Но вы же вернули ее.

– Нет, это пока она была в угоне, пока мы куралесили. Мы приезжаем, отдаем машину, он не пишет заявление. Ну что нам с этой машиной делать? Мы же взяли и отдали ему обратно. На район приходим, а нам старшаки мандюлей выписали.

– Улеглось. В «тюрьму» сесть не получилось.

– Ну что, ходим, бегаем от ментов. Я отучился в ПТУ на каменщика три месяца. Все из-за того, чтобы было где ночевать. Там давали койку в общаге. Бегал, бегал. Сентябрь месяц, наверно…

– Осенний призыв.

Измайлов:

– Да, осенний призыв начался. 2003 год. Мы начали провожать пацанов в армию. На проводы же тогда ходили. А в ноябре, в конце, числа 28 нас поймали. Мы подрались в кафешке, бармен молодой, сам не знал кто что, и вызвал ментов. И всех повязали дерущихся. А когда привезли в отдел, нас сразу повели в военкомат. Он через дорогу. Заводят нас на крыльцо военкомата, там несколько ступенек, широкие. Стоит прапорщик, наверно, дежурный по военкомату.

– Забирайте.

– Это была ночь. Я ему бью с головы в нос. Пинаю ему в живот, в грудь, в голову…

– Восточные единоборства… – выразился я мягко, содрогнувшись.

– Меня ломают менты, бьют дубинками, рядом кладут. Заковывают в кандалы, заволакивают в военкомат и пристегивают к батарее, чтобы я не буянил.

– Наручниками, – понял я.

– А бью я, чтобы он написал на меня заяву, чтобы завести на меня уголовное дело. Я ему говорю: «Пиши заяву. Тебе за это ничего, пиши заяву».

– Тебе же надо, чтобы военкомат отстал.

Антон:

– Утро. Приходит военком. «О! – говорит. – Попался!» Я говорю: «Я в армию не пойду». Думаю, железно, я же прапорщика при ментах избил. «Нет, – говорит, – ты пойдешь. Я уже с прапорщиком договорился».

– Ни с угоном не выгорело, ни с прапорщиком…

Измайлов:

– Заводит меня в кабинет, и сидит спереди девочка. Ну как девочка, лет 25, 27. Заполняет на меня картотеку. Задает мне вопросы. Ногами стол двинул, ее так и зажал к стене. Ну, думаю, с бабой уже не договорится, бабы же мстительные. Я побегаю, у меня сзади руки скованы, коленом ее… Залетают, меня ластают, меня бьют, топчут. В «холодную» короче. Заходит полковник военком: «Измайлов, у тебя не пройдет. Ты сегодня первой же лошадью уедешь в Казань».

– На пересыльный…

– Ну, куда всех… Привозят нас туда. Я закованный, избитый так, что я не знаю. Меня перековали: теперь руки спереди. Уже 1 декабря. Холодно. Я ежусь. Пацан со мной рядом ежится, с кем договаривались. Он же тоже со мной сидел. И курсант к нам подходит. Там командует призывниками курсант. Наверно, из Казанского танкового училища. Подходит к нам: «Вы чего здесь сидите?»

Антон Измайлов

– Зверята…

Антон:

– «Да мы буйные». Он: «Если надо, буяньте». Снимает нам наручники. «Вот там столовая, пойдемте поедите. Вот там…». А у нас уже заклинило: не служить. Мы его бьем в надежде, что здесь-то нашего военкома нет. Мы его бьем, забираем у него шинель, шапку, он лежит возле курилки, а мы уходим через забор… Пробегали мы недолго. Наверно, полдня. Нас поймали менты. Дали еще нам прикурить.

Меня поражало крайнее упорство подростков, но такое могло произойти, и я продолжал слушать Антона.

Измайлов:

– Привезли обратно на пересыльный. Посадили в какую-то камеру. Но она теплая. Скамьи деревянные. Мы просидели там сутки, может больше, до 2 декабря. Нас даже кормили, правда, не расковывали. Не расковывали и кормили через окошечко. Зашел капитан в тельняшке, ордена на груди, «Камыш» (позывной. – Примеч. авт.) я потом узнал. Прапорщик такой же, здоровущий. «Пацаны, хотите в спецназ пойти? Все равно поедете служить… Тогда уж лучше в лучших домах Лондона и Парижа». Я говорю: «Я хочу».

– Набегался уже…

Антон:

– «Только поедете закованными».

– Понятно, после такого…

– Я: «А кормить как будете?» – «Сухой паек вам обеспечен». Такой дрянной был сухой паек, я вам говорю, это было нечто. Сейчас сухой паек лучше, – засмеялся мой собеседник.