– Вот тебя не взяли в училище…

– Я говорю военкому: «Чего делать?». Он: «До 11-го класса учись, а там в армию пойдешь». – «Так я же негоден в армию». Он: «Нет, для армии ты годен, а в Суворовское негоден». – «Ну тогда я в армию тоже не пойду». Он: «Пойдешь». – «Нет! Я вам слово даю». Конец учебного года, начало нового девятого класса. У меня в четверти два кола. Разбитые в школе лица, разбитые окна. И, Антон Аркадьевич, – щелкнул себя по шее. – Я в школу трезвым вообще не приходил…

– Протест.

– Я ведь не курил и не пил, а тут закурил и запил. Захулиганил. Я связался с плохой компанией. Я сказал: «Я сяду в тюрьму, но в армию все равно не пойду».

– Что за разбитые в школе лица, окна…

– Это был случай из ряда вон выходящий. Разбил кто-то в школе специально окно. И все показывают на меня, хотя меня в тот день в школе не было. Я всем доказываю, что меня в школе не было. Они говорят: «Нет». А директор школы Фаик Сулейманович уехал в район. И всех собак на меня вешал завуч по воспитательной работе, Будулай у него погоняло. У него усы пышные… Как раз сериал по телевизору шел…

– То есть он не понял ситуацию…

– Да что там понимать в этой школе, какая там психология… Короче, чтобы не было на меня наговорено, – заговорил строго, – я беру палку и разбиваю все окна по первому этажу, а вокруг школы был насыпан гравий в виде дорожек, я брал пригоршни этого гравия и выбивал на втором. И говорю: «Вот теперь я». Криком: «Это я разбил, видишь!» Это было начало девятого класса.

– В школе ЧП.

– Они меня пытались скрутить, подбежать. Я говорю: «Я вас пораню!» Приехал директор школы, вызвал меня: «Садись». Я сел. Налил себе чаю, мне и: «Рассказывай». Я рассказал: такого-то дня я прогулял школу. В этот день я пришел в школу, скажем: сегодня я пришел и меня обвинили в том, что вчера я разбил окно. Причем, – говорю, – вызвали родителей. Мама в школу никогда не ходила. Она: «Приходите мне на огород, мне некогда, мне надо кормить детей». Но тем не менее родителей в школу вызывают, несмотря на то, что я ничего не делал. «Вот теперь – я», – говорю. Он говорит: «Я тебя понял, можешь идти домой». Я пошел спокойно домой, это было после уроков. В школе я не знаю кто, но этот Будулай, учитель по труду и учитель по физкультуре, втроем, откуда они взяли стекла, штапики, я не знаю кто оплачивал, – вставляли стекла. Ко мне больше вопросов не возникало.

– Ты прошел как над обрывом.

– Настает 11-й класс, а я уже с плохой компанией связался…

– Оценки плохие…

– Нет, я учился всегда хорошо. Я всегда знал предмет. Я очень плохо знал татарскую грамматику. Писать правильно я так и не научился. Достаточно сложный тюркский язык. Для меня все равно это было сложно. Да и не стремился, понимал, что мне не нужен. Разговаривать умею, да и ладно. Четверка была по татарскому языку, все остальные пятерки. Я не делал домашнее задание и учителя это знали, но они все знали, что я знаю предмет. У меня память была хорошая. Если учительница за десять минут до конца урока дает выучить стихотворение, через восемь минут я тяну руку и говорю: «Можно я сейчас». Я рассказывал стихотворение и забывал его. На следующий урок я бы его не рассказал. У меня была память хорошая, но быстрая.

– Благодарить родителей надо, которые наградили тебя ей…

– Мне директор школы говорил: «Ты выезжаешь только за счет своей памяти. Некоторым надо зубрить, а тебе достаточно внимательно послушать». И вот я в 11-м классе. Тогда к нам в деревню пришла ОПГ (организованная преступная группа. – Примеч. авт.). Практически всю деревню поглотила ОПГ. Старшаки, сходки…

– Это какой год?

– Наверно, 1999-й, 2000-й. Скидывались на общак. Это воровская романтика. Это крышевание чего-то, кого-то. Тащили все, что тащится. Воровали все, что воруется. Ходили на стрелки. «Пацаны!», «Ты кто по жизни?»… Это как чума пришла к нам.

– Деревенские не могли оказаться в стороне…

– Просто приехали из города ребята летом к бабушкам-дедушкам и привезли вот эту чуму… Я был к примеру «КПвский». «Ты с какой улицы?» – «Я с КП».

– КП – что это?

– Кулатский поселок, у нас так называется. В городе, районном центре, были «Гондурас», «Железка». Вот если его обнести колючей проволокой, то получилась бы зона свободного поселения. Все по понятиям, все строго, как в армии. Дисциплина была. Младшим нельзя было курить, пить. Можно было ходить в качалку, еще чего-то. Знание всех воровских понятий. Ну, короче, это как болото засасывало. В 11-м классе у меня было два ларька, которые я крышевал, которые я рэкетировал. То есть приходил на рынок и получал с них дань за то, что они там торгуют, чтобы их никто не трогал. То есть я был ответственным за эти два ларька. Если их кто-то трогал, я забивал стрелку, и мы с пацанами, все толпой шли в парк городской, там есть такое место «кричи – не кричи», потому что там глухо, как я не знаю, в танке, и можно было делать все, что угодно. Приезжала ПМГ (патрульная милицейская группа. – Примеч. авт.) и стояла в стороне, смотрели, как мы разбираемся… Потом мы объявили войну милиции. Первая волна была, когда я учился в школе в 11-м классе. Стояли ребята возле киоска. Тогда ларьки были ночные. Пили пиво возле этого ларька, и какая-то бабушка возмутилась громким смехом среди ночи: типа спать не дают, и вызвала ментов. А дежурным был заместитель начальника ГРОВД. И он как раз ехал мимо со своим водителем, на уазике, подъехал и с криком: «Эй, хохлы, разбежались на х…!» Он кричит взрослым пацанам, которым по 18–20, взрослым. И это оскорбление кричит. Короче, они набили ему рожу. Водила испугался, выскочил с автоматом и выстрелил по толпе, а тому уже голову отбили за это время, ребро поломали. Водитель пострелял по толпе. Трое пацанов уехало в больницу (раненые. – Примеч. авт.) и один умер. И все. И в этот день объявили войну ментам.

– В селе?

– Нет, в районе. Нурлатский район. Мы вышли с цепями, с палками, с арматурами на войну с ментами. Мы где их ловили, там и били. Я наблюдал такую картину, как участковый с табельным оружием на боку подходит к углу дома, выглядывает из-за угла, смотрит: пацаны перед подъездом. Разворачивается и по водосточной трубе с другой стороны дома забирается к себе в квартиру… Потом ввели внутренние войска, потом приехал 6-й отдел, – сказали.

– По борьбе с организованной преступностью.

– Крутили всех. ОМОН, солдаты ездили по городу, если видели больше двух человек, или двух человек в кожаных куртках, спортивках, все – лицом вниз, наручники и ты едешь во внутренний двор ГРОВД. И сидишь там. Забирали даже баб. Я не знаю, о чем договорилась верхушка, но бунт остановился.

– А ты в 11-м классе…

– Да, в 11-м… Как раз после этого поехал в Казань на соревнования. Я выступил, забрал серебро. Приехал домой. Тут посевная началась. Я колхозу помогал, ходил, трактора чинил, мог сам поехать на тракторе, на сеялке, в этом плане я работал…